Железная звезда

Когда сэр Эмброуз вкратце изложил историю экспериментов, послуживших отправной точкой для его собственных изысканий, Свейн подался вперед с выражением благоговейного, нездорового любопытства. Рассказ о поразительном, ставшем уже классическим достижении де Сегюэра – великого французского хирурга, который сумел поддерживать жизнь в человеческом сердце, заставив его биться в слабом солевом растворе в течение шестидесяти часов после того, как оно было извлечено из тела казненного убийцы, – заставил это напряженное лицо вспыхнуть трепетной радостью. Когда же лектор перешел к собственным исследованиям, возбуждение Свейна едва не вырвалось наружу.

Сэр Эмброуз с поразительной ясностью очертил свои труды по изучению влияния радия и других радиоактивных минералов на рост или разрушение клеток – того самого материала, из которого мы сотканы, – когда они отделены от живого организма. Слушатели, пожалуй, вынесли из этих слов гораздо больше, чем лектор сказал или хотя бы имел в виду.

Он не утверждал, будто можно оживить мертвую плоть, и не заявлял, что способен по воле своего каприза управлять ростом человеческих тканей. Тем не менее из того, что излагалось как трезвый научный факт, уму, не привыкшему к холодному и точному языку науки, было легко и естественно сделать вывод, будто сэр Эмброуз Пейджет, великий медицинский светило, именно это и провозгласил. Таков обычный исход любой научно–популярной лекции.

Как ни старался сэр Эмброуз быть донельзя осторожным в суждениях, ему это не вполне удалось. Не один обыватель покинул зал в твердом и неискоренимом убеждении, что при помощи правильных химикатов или радиоактивных излучений – "лучей", на туманном языке улицы – можно так подчинить себе железы внутренней секреции, что физический облик, пол, характер и даже умственные способности изменятся до неузнаваемости, если не переродятся полностью. Сэр Эмброуз ничего подобного не говорил. Ближе всего он подошел к этому, когда высказал осторожное пророчество: дескать, когда–нибудь подобные вещи станут обычным делом в кабинете любого врача. Тогда, шутливо добавил он, превращение идиотов в гениев, а преступников в святых станет обыденным вопросом.

Более того, пустился он в пророчества в том же юмористическом ключе, достаточно будет облучить железы пациента подходящим типом "лучей", чтобы заставить два волоска вырасти там, где не росло ни одного, и тем самым наделить лысых пышной шевелюрой, а дам – бородами. Этим утешительным словом надежды для безволосых он завершил свою блестящую лекцию и под шквал аплодисментов откланялся.

Остается лишь пожалеть, что пресса, анонсируя выступление сэра Эмброуза, забыла упомянуть, что в Англии он известен своим лукавым, сухим чувством юмора ничуть не меньше, чем сугубо научными трудами. Похоже, англичанину так же опасно шутить в Нью–Йорке или Чикаго, как американцу – в Лондоне или Манчестере. Лучше бы им этого не делать.

Ни на кого из присутствующих лекция не произвела более глубокого впечатления – истинного или ложного, – чем на Свейна. По тому ошеломленному, торжествующему виду, с каким тот поднялся с места, Колтон понял, что каждый выстрел, будь то холостой или боевой, попал в цель.

– Ну–с, – с кислой гримасой обратился Большой Том к доктору, – как вам это зрелище?

– А вам?

– Так себе. Для воскресного фельетона сойдет, но для такой публики слабовато. Он, должно быть, держит нас за круглых дураков.

– Не обязательно. Я хочу сказать, может, мы и есть дураки. Прошу меня извинить. Увидимся завтра, и тогда обсудим наши планы на Конго.

Колтон поспешил к выходу, чтобы перехватить Свейна до того, как тот затеряется в толпе. Ему хотелось, чтобы встреча выглядела случайной. Удача улыбнулась ему. Он спустился в вестибюль как раз в тот момент, когда Свейн выходил на улицу.

– Ну что, – начал он, – как вам лекция?

Свейн, судя по всему, не был расположен к беседе.

– Нормально, – буркнул он уклончиво и попытался протиснуться сквозь толпу.

Но от доктора было не так–то легко отделаться.

– Мне показалось, под конец он ударился в крайности. Вам так не кажется?

– Нет.

Колтон притворно удивился резкому отказу.

– Вы читали об этих экспериментах?

Свейн метнул в него подозрительный взгляд.

– А почему бы мне и не читать, если интересно? – огрызнулся он.

– Да нет никаких причин. Напротив, я бы очень удивился, если бы вы, старый медицинский волк с кучей свободного времени, не следили за подобной литературой. Вам в какую сторону?

– Домой.

– Что ж, давайте пройдемся немного вместе. Вы где устроились?

– На Эллис.

– Вот и отлично. Мне как раз нужно подышать свежим воздухом после этой духоты. Я живу по ту сторону Вашингтон–парка, так что нам по пути. Кстати, – заметил он с добродушным смешком, – вы ведь не в обиде за мои давешние слова? У вас нет причин сердиться. Считайте, это был обычный разговор между врачом и пациентом.

Свейн резко остановился.

– Послушайте, – отрезал он, – что вам от меня нужно? Я у вас не лечусь.

Колтон и не думал обижаться.

– А кто говорит, что лечитесь? Я просто предложил вместе прогуляться до дома, раз уж нам по дороге. Есть одна вещь, которой я терпеть не могу, – рассмеялся он, – это когда бывшие пациенты дуются на меня. Я стараюсь причинять им как можно меньше вреда и рассчитываю, что они сквозь пальцы смотрят на мои промахи.

Свейн хмыкнул, и Колтон продолжил:

– Ну вот, переходим на нормальный человеческий язык. Вы спросили, что мне нужно. Всего лишь пустяк. Коллеги из Института отправляют меня в Конго собирать статистику по сонной болезни. Вы ведь слышали про новое лекарство от "Байер"? Так вот, мне нужно выяснить, как оно работает в полевых условиях. И я хотел бы, чтобы вы дали мне пару советов насчет снаряжения. Что необходимо белому человеку для путешествия по джунглям? Без какого минимума никак не обойтись?

Подозрения Свейна, если они и были, рассеялись. Он стал чуть словоохотливее, хоть и говорил с ворчливой неохотой, точно собака на сене. Доктор казался совершенно удовлетворенным и больше ни разу не переводил разговор на личные темы. На Пятьдесят пятой улице он пожелал бывшему пациенту доброй ночи и свернул на запад, в сторону Вашингтон–парка.

Колтон дошел уже до середины парка, когда услышал испуганный крик, а следом – почти мгновенно – выстрел. Решив, что это ограбление, он юркнул за дерево и замер. Оружия у него не было, а потому толку от него мало. Нужно было подумать, как поступить. Больше ничего слышно не было, и он осторожно пополз к роще, откуда, как ему показалось, стреляли. Пронзительная трель полицейского свистка заставила его сорваться на бег.

Добежав до деревьев, он при мягком лунном свете увидел полицейского, склонившегося над черной тушей, бесформенной массой замершей у его ног. В этой жалкой покорности смерти существа, которому уже никогда не вкусить свободы и радости жизни, было что–то невыразимо тоскливое и трогательное.

– Мне пришлось выстрелить, – виновато произнес патрульный. – Жаль убивать бедную тварь, но я подумал, что это один из тех парковых налетчиков.

Колтон наклонился над темным, неподвижным телом.

– Сбежала из цирка или зоопарка, надо полагать, – заметил он.

– Наверное. Что это вообще такое?

– Какая–то крупная обезьяна, судя по всему. Какой великолепный экземпляр! Вы только посмотрите на мускулы на этой руке.

Двое патрульных, поспешно прибежавших со стороны авеню, прервали разговор.

– Пристрелил его? – спросил первый.

– Пришлось. Увидел эту штуку на дереве, точь–в–точь как Браун в Джексон–парке, и выстрелил, когда она не ответила на приказ. Вот господин говорит, это обезьяна.

Колтон протянул полицейскому свою визитную карточку.

– Медицинский колледж охотно заберет тушу для кафедры сравнительной анатомии. Попросите сержанта связаться с ними. Они заплатят разумную цену.

Пожелав троице доброй ночи, он продолжил свой путь домой.

Утренние газеты вышли с кричащими заголовками, с облегчением отмечая, что тайна Джексон–парка наконец раскрыта, и влюбленные могут наслаждаться лунным светом, не боясь быть задушенными. Газетчики добавляли, что городская полиция по предложению доктора Колтона передала тушу Медицинскому колледжу для вскрытия и изучения. Тело принадлежало исключительно крупной и хорошо развитой самке обезьяны. Она была убита точным выстрелом прямо в сердце.

Жалкая картина в лунном свете все еще со странной настойчивостью стояла перед мысленным взором Колтона. Что же было такого невыразимо печального в этом распростертом теле? Пытаясь забыть увиденное, он взял себя в руки и поехал в свой кабинет в Лупе. К своему облегчению, там он застал Большого Тома и Маленького Тома. Вскоре вся троица погрузилась в оживленное обсуждение.

Большой Том втайне уже решил взять годовой отпуск и поехать с Колтоном в Конго, но ради приличия хотел, чтобы его как следует поуговаривали против его официальной воли. Маленький Том, обладавший лишь неуемной жаждой приключений и не имевший никакого желания работать, когда можно этого не делать, требовал немедленного отплытия.

Спор был в самом разгаре, когда в дверь постучала секретарь.

– Войдите, – крикнул Колтон.

– Мистер Свейн хочет видеть вас немедленно и с глазу на глаз. Говорит, дело неотложное.

Оба Блейка поспешно вышли.

– Ты видел его лицо? – прошептал Маленький Том, едва они оказались в коридоре.

– Да, – ответил отец, бросив взгляд назад на приемную. – И надеюсь, мне больше никогда не придется увидеть такое выражение ни на одном человеческом лице. Это был сущий ад.

Свейн, спотыкаясь, переступил порог кабинета. Едва взглянув на него, Колтон поспешно запер дверь на ключ.

– Ну? – спросил он.

– Медицинский колледж не должен получить это тело.

– Почему?

– Это была моя жена.

ГЛАВА 2. БЕЗУМНЫЙ ПОРЫВ

Даже той малости, которую поведал Свейн, Колтону хватило, чтобы понять – тело необходимо уничтожить немедленно. Самый поверхностный осмотр, проведенный любым студентом–медиком, мгновенно выявил бы страшную правду: перед ними человеческий труп, а вовсе не самка человекообразной обезьяны.

Колтон быстро сообразил. Он шагнул к телефону, вызвал полицию и спросил, отправлено ли в Медицинский колледж тело обезьяны, застреленной накануне в Вашингтон–парке. Получив отрицательный ответ, он тут же пустил в ход наспех состряпанную легенду. Хозяин обезьяны, заявил доктор, только что связался с ним и сообщил все обстоятельства. Животное содержалось взаперти и под строгим надзором несколько месяцев, а вчера вечером, пока владелец читал медицинскую лекцию, сбежало. По меньшей мере два месяца бедняжка страдала от крайне опасной тропической болезни.

Пытаясь вылечить питомицу, хозяин и сам подхватил этот недуг. Отсюда очевидно, что болезнь заразна и, подобно сапу, передается от животного человеку. Владелец, утверждал Колтон, как раз сейчас сидит у него в кабинете и консультируется по поводу своего недомогания. Ввиду явной угрозы не сочтет ли полиция за благо немедленно кремировать тушу? Колтон берет на себя всю ответственность и сам уладит дела с Медицинским колледжем, где он состоит профессором кафедры тропических болезней.

На том конце провода поднялся переполох. Полицейские не знали, как поскорее провернуть это неотложное дело. Колтон же вернулся к Свейну.

Несчастный был в ужасном состоянии. Вопреки слабым опиатам, которые Колтон заставил его проглотить, он продолжал вздрагивать и трястись от каждого шороха, словно терзаемый невидимым демоном. Порок жестоко мстил своему рабу. Как и все жертвы пагубных привычек, Свейн заслуживал жалости, а не порицания. Не его вина, что характер его сложился именно так; то было безнаказанное преступление давно ушедших и забытых поколений. Ему вообще не следовало являться в этот мир "скроенным кое–как" – в мир, который не знает пощады к слабым и ущербным, – и вступать в безнадежный бой за жизнь и душу против непреодолимых сил.

Как мог он, однажды зачатый, изменить неизменное и восстановить равновесие между высшими и низшими отделами мозга? Верхняя, мыслящая половина развилась у него значительно выше нормы. По уровню интеллекта Свейн легко входил в десятку процентов умнейших людей. Но в нравственном отношении он мало чем отличался от слабоумного. Буквально выражаясь, это было эмоциональное помешательство: он не имел сил выбирать между добром и злом, между разумным созиданием и идиотским саморазрушением, – и все потому, что низшие отделы его мозга имели явный физический порок еще до его рождения.

Никакая, даже самая совершенная наука не могла исправить структуру этого убогого, изувеченного мозга. До конца своих горьких дней ему суждено было спотыкаться и разбивать в кровь тело и душу о законы общества, у которого для подобных ему есть лишь одно средство – виселица или электрический стул. Рано или поздно он совершил бы тягчайшее преступление.

До сих пор его грехопадения ограничивались противоестественными, бесчеловечно извращенными играми с невыразимым. Наука еще не придумала названия для его недуга. А то, что болезнь приняла столь чудовищный оборот, явилось лишь следствием его жизни в джунглях Конго.

Окажись он в цивилизованной среде, поврежденный мозг неизбежно толкнул бы его к тем банальным, жестоким бесчинствам, которые подчас превращают всю нашу цивилизацию и науку в сущий фарс. И мрачная истина, бросающая вызов нашей самоуверенной этике и несовершенным законам, заключается в горьком факте: Свейн вовсе не был редкостью. Двое из каждых ста человек в любом цивилизованном обществе страдают точно таким же врожденным дефектом мозга. Из этих–то двух процентов и вербуется неиссякаемая армия преступников.

Все это проносилось в мыслях Колтона, пока он пытался облегчить муки поверженного несчастного.

– К черту всю эту сентиментальность и половинчатые реформы, – бесстрастно, но веско произнес доктор, глядя на существо перед собой. – От твоей болезни, Свейн, есть одно–единственное средство. Лучшее лекарство здесь – предотвращение. Но пойдет ли когда–нибудь на это наша падкая на слезы публика? При моей жизни – точно нет.

Дребезжащий звонок телефона прервал его мысли, и он снял трубку.

– Полиция? Да, говорит доктор Колтон. Избавились от тела? Прекрасно, слишком уж это опасный экземпляр, чтобы бросать его где попало. Что? Да просто вымойте руки водой с лизолом – чайная ложка на ведро. Да, пожалуй, сожгите одежду для верности. Особой опасности нет, но береженого бог бережет. Что–что? Нет, мне это не приходило в голову. Вы правы, тут концы с концами не сходятся. Он еще здесь, я спрошу его.

Прижав ладонь к трубке, Колтон повернулся к Свейну:

– Сержант интересуется, как вы объясните происшествие в Джексон–парке. Я сказал ему, что тварь сбежала вчера впервые. Значит, в Джексон–парке видели не ту, которую застрелили ночью. У вас их было две?

– Скажите ему, что она, должно быть, выбралась без моего ведома и проскользнула обратно в квартиру еще до моего возвращения.

Это объяснение, похоже, устроило полицию.

– Он уверен, что у него нет другого такого чудовища? – настаивал сержант.

– У вас была только одна? – повторил Колтон, снова закрывая трубку рукой.

Свейн разразился жутким, мучительным смехом.

– Здесь только одна. Моя дочь умерла пять лет назад, как раз перед тем, как мы с женой покинули Конго и уехали в Америку.

– В этом вопросе он категоричен, сержант, – возобновил разговор Колтон. – Если хотите, можете обыскать его квартиру. Нет нужды? Хорошо. Весьма признателен, до свидания.

Доктор молча смотрел сверху вниз на своего смятенного пациента.

– Легче? Вколем еще немного? – Он ловко сделал укол морфия.

– Говорите, что пока не тянет? Ну ладно. Если когда–нибудь захотите излить душу – я выслушаю. И вот еще что. Вы вовсе не тот пропащий грешник, каким себя выставляете. Все эти бредни о грехе – полная чушь. Вы больны, физически больны. Вам нужно лечение, а не проповеди о геенне огненной, призывающие к покаянию. Приходите завтра утром ровно в девять. Посмотрим, что можно сделать. Нате, примите две таблетки, как только придете домой, и ложитесь в постель. Они помогут уснуть.

Свейн и впрямь не был тем "пропащим грешником", каким себя считал. Память о трагической гибели дочери и еще не заживший ужас гибели жены пробудили в нем зачаточные укоры совести. То не было чувство, знакомое нормальным людям, но нечто куда более первобытное, древнее, как сама эволюция. Он не мог заставить себя мысленно воскресить образ жены во всей ее былой красе. Последние пять лет он и думать забыл о той юной девушке и веселой супруге, что без оглядки бросила все, чтобы последовать за ним. И все же почти до самого конца, задолго до того, как страшная метаморфоза, превратившая ее в нечеловеческое существо, стерла ее очарование и женскую красоту, он оставался с ней ласков.

На исходе ее болезни он уже не решался смотреть на нее. Да и она сама не искала встреч. До последнего вздоха, когда дикие инстинкты окончательно подмяли под себя угасающие остатки человеческой стыдливости, она безвылазно сидела за запертой дверью. Так и вышло, что ее тюремщик так и не узнал всей жути течения болезни, а догадывался лишь о малой доле по стремительно менявшемуся виду руки, которая высовывалась, чтобы схватить фрукты и воду, поддерживавшие в ней жизнь.

Именно память об этой руке вела его сквозь круги ада. И именно мысль о том, какой страшной была ее последняя схватка со звериной натурой, одолевшей человеческий инстинкт, пробуждала в нем раскаяние; эта натура, точно огненный бич, гнала ее прочь из тесной клетки – метаться на воле под звездами. Она, некогда столь гордая, столь чистая, в конце концов отбросила всякое приличие и устремилась к деревьям, звездам и водам, которые манили ее новым, неведомым для смертных голосом.

В конце концов она перестала быть человеком, подобно дочери, которая еще прежде лишилась человеческого облика и сгинула среди зверья. Свейн жалел ее – насколько жалость вообще была доступна его искалеченному разуму, – и теперь понимал ее по–новому. Он и сам чувствовал звериную лапу на своем плече; он знал, что не пройдет много времени, как ему придется повернуться спиной к роду людскому и поплестись вслед за низшими тварями назад, в серое, лишенное рассветов прошлое.

Оглушенный и разбитый схваткой с неумолимой природной истиной, он, спотыкаясь, вошел в спальню. Пожалуй, виной всему были лекарства, которыми его накачал Колтон, а вовсе не смутные укоры совести, но на сей раз он позабыл о своей противоестественной тяге.

С глухим стоном, полным отчаяния, он рухнул лицом в подушку, ожидая, когда пульсирующий мозг взорвется и ослепит его. Про опиат в кармане он забыл. В его сознании не осталось ничего, кроме чувства невосполнимой утраты и ясного осязания смерти.

Солнечный четырехугольник из открытого окна, с течением часов медленно ползя по комнате, сузился до тонкого копья белого пламени, дюйм за дюймом пересекая распростертое тело, и угас. Сгущавшийся пурпур неба возвещал наступление вечера, а невольник тщетной скорби все лежал неподвижно, подобно поверженной колонне. С началом сумеркек он пошевелился, сел и огляделся вокруг. Раскаяние все еще держало его в тисках. Поднявшись на подкашивающихся ногах, он потопал, чтобы разогнать кровь, потянулся и стряхнул оцепенение. Он созрел для великого отречения.

Как и многие кающиеся грешники, он не задумывался о цене искупления. Лицо его озарял лишь минутный порыв; холодное, непоправимое отчаяние от этой опрометчивой праведности нахлынет позже, когда мимолетное стремление к новой жизни растратит свой пыл. Наркоман или раб любого другого тиранического порока, сознательно и навсегда лишающий себя возможности утолить пагубную страсть, – либо святой, либо дурак. Каяться – блаженство; меняться – сущий ад.

Какая–то безумная сила вселилась в несчастного и он одним рывком вытащил проклятый сундук из–под кровати, вскинул его на плечо и, шатаясь, направился к двери. Еще вчера он не сумел бы поднять эту бездушную тяжесть выше колен, как не сумел бы остановить рукой экспресс. Но в этот вечер он был либо одержим, либо безумен. В нем бурлила сила дюжины сумасшедших.

Очутившись на улице, он квартал за кварталом брел со своей невыносимой ношей в сторону купален. Человек в здравом уме не пронес бы такой груз и шагу. Свейн добрался до пирса, ни разу не опустив его на землю. Губы его посинели, глаза вылезали из орбит, пока он, тяжело дыша, ковылял по причалу к кассам, но он так и не сдался. Прогулочный пароход, направлявшийся к городскому доку, уже готовился к отплытию, когда Свейн шагнул на борт и дюйм за дюймом опустил сундук на палубу у самого леера.

Толпа отдыхающих разглядывала его с любопытством, но он не обращал на них внимания. Он казался одиноким – да и был таков, отрезанный от мира людей. Мысли его не имели ничего общего с их мыслями. Там, где они видели прохладные воды озера и мерцающие россыпи городских огней вдалеке, ему грезилось ленивое течение великой реки и первозданный блеск бесчисленных звезд, густо усеявших тропическое небо. Далекий парк для них был благоустроенным местом для гуляний с аллеями и кустами; для него же он оборачивался дикими дебрями непроходимых джунглей, смутными и таинственными в лунном свете.

Спустя пятнадцать минут после отплытия он стряхнул оцепенение и перешел к делу. Безумный порыв навсегда покончить с пагубной привычкой затмил разум и придал ему внезапную силу двадцати умалишенных. Прежде чем он успел осознать содеянное, сундук с громким плеском ушел на дно озера. И в тот же миг Свейн понял, какую глупость совершил. Жизнь без возможности утолить неестественную страсть, поработившую его, превратится в невыносимую пытку. Он раскаялся, но теперь, когда было слишком поздно, осознал, что окончательно проклят.

Крики пассажиров заставили офицеров и матросов сбежаться к этому месту. Что этот дикарь вышвырнул за борт? Сундук? Ну конечно, все ясно: очередное "убийство с сундуком". Мерзавца нужно скрутить и сдать полиции, как только пароход пришвартуется к городскому доку.

Свейн лишь смутно понимал, что происходит вокруг. Спасли инстинкты. В один миг он перемахнул через леер и по–обезьяньи поплыл к берегу. Капитан выхватил револьвер, выцеливая качающуюся на волнах голову, стремительно удалявшуюся в бурлящей воде. Но помедлил. Имеет ли он право стрелять? Что, в конце концов, натворил этот человек? Кто доподлинно знает, что было в сундуке? Никто! Ладно, пускай разбирается полиция. Его долг – известить их при первой возможности. Если закон нарушен, пусть власти и наводят порядок. Он убрал револьвер обратно в карман. На время Свейн оказался на свободе. Но порочная страсть плыла рядом с ним, взмах за взмахом, и звериная лапа на плече сжималась все крепче.

Той ночью Чикаго стал свидетелем одного из самых странных преступлений в своей и без того причудливой истории. В этой новой главе унылых городских хроник сквозило нечто настолько нелепое, что даже прожженные полицейские сержанты не могли сдержать ухмылки. Подумать только: пойти на такие хлопоты ради кражи червивых фруктов на тридцать центов – да еще и бананов! Иной медвежатник тратил меньше сил, чтобы обчистить банк.

Колтон узнал об этой дикой выходке еще до того, как полуденные газеты вышли с кричащими заголовками. Блейки как раз сидели у него в кабинете, когда позвонили из полицейского участка Гайд–парка.

– Доктор Колтон? У нас тут некий Свейн, говорит, вы его знаете. Слыхали о таком?

– Кажется, припоминаю фамилию, – осторожно признал Колтон. – А что с ним?

– Он ваш пациент?

– Не вешайте трубку, я посмотрю медицинские карты.

Колтон зажал микрофон ладонью и повернулся к Большому Тому.

– Что бы ты сделал на моем месте? Свейн явно в переплете. Сказать, что знаю его, или нет? Хочу вытащить его, если получится.

– Скажи, что лечил его от нервного срыва, – посоветовал Большой Том. – Тогда любую его выходку можно будет списать на временный рецидив.

– Алло, сержант? Да, теперь я точно вспомнил Свейна. У него, вообще–то, прием был назначен на девять утра, но раз он не явился, я и забыл. Фамилия из головы вылетела. Он заходил ко мне день–два назад, жаловался на бессонницу. Типичный случай нервного истощения, я бы сказал. Да–да, все верно. Нет, сейчас я бы не стал возлагать на него ответственность за поступки. Скорее всего, у него бред – лихорадочное беспамятство, понимаете? О, разумеется, это пройдет. Все, что ему нужно, – это постельный режим и надлежащий уход. Что? Наркотики? Нет–нет, он не опиушник. Насколько мне известно, никаких препаратов он не принимал, разве что веронал от бессонницы время от времени. Может, мне лучше самому приехать и осмотреть его? Хорошо. Спасибо, сейчас буду.

– Идемте, – бросил он Блейкам. – Дипломат из меня паршивый. Надо как–то вызволять бедолагу из кутузки.

– С какой стати? – удивился Маленький Том. – Он тебе что, закадычный друг?