Странные истории

И вот, на двенадцатый день, когда силы уже покидали их, когда Хулhн едва могла ползти, а Зорхн копал одной лапой, так как другая была сломана, — они услышали шум.

Тонкий, как шёпот, но живой.

Вода.

Она пробивалась сквозь трещину в камне, как серебряная нить, как слеза радости.

Они смотрели на неё. Молча. Потом Хулhн подняла голову и сказала:

— Мы сделали это.

Зорхн кивнул.

— Вместе.

С тех пор вода потекла вновь. Реки наполнились, трава выросла, животные вернулись. А Хулhн и Зорхн стали жить вместе, как два сердца, бьющихся в одном ритме, и каждый их взгляд был полон тепла, как огонь в юрте зимой.

Но боги ревнивы. Особенно Шара Гюлгю, повелитель шулмусов, что живут под землёй, в пещерах, где нет света, только страх и гниль.

Он увидел, как Хулhн и Зорхн любят друг друга, и рассмеялся.

— Любовь? — прошипел он. — Это слабость. Это свет, а я — тьма. Я не позволю.

И он послал шулмусов — своих слуг, существ, наполовину зверей, наполовину теней, с глазами как угли и когтями как кинжалы. Они вырыли под землёй тоннели и подкрались к норе Хулhн. В ту ночь, когда луна была полна, они напали.

Зорхн бросился защищать Хулhн, но шулмусы были быстры. Один из них вонзил когти в его грудь. Другой схватил Хулhн.

Но мышь, в последний миг, прокусила руку шулмуса и вырвалась. Она прыгнула к Зорхну, обняла его лапками и прошептала:

— Я не оставлю тебя.

И тогда, по преданию, произошло чудо. Их кровь смешалась на земле, и из этой крови выросло растение — хәәртә-цветок, с белыми лепестками и синим сердцем. А души их взлетели к небу и превратились в две звезды — одну маленькую, быструю, как мышь, другую — тяжёлую, но верную, как барсук. Они теперь сияют рядом в созвездии Двух Сердец.

С тех пор шулмусы ненавидят всех, кто любит. Потому что любовь — это свет. А они — тьма.

Но есть и другая версия этой легенды, которую рассказывают только старцы в самые тёмные ночи, когда ветер воет в трубах юрт, а дети прячутся под одеялами.

По этой версии, Хулhн не умерла. Она выжила. И, увидев, как убивают Зорхна, поклялась отомстить. Она спустилась в подземелье, где живут шулмусы, и, используя свою хитрость, проникла в сердце их царства. Там она нашла источник тьмы — чёрный камень, питающийся страхом и ненавистью. И, не имея сил разрушить его, она легла на него и превратилась в духа-стража, чтобы вечно следить, чтобы тьма не вырвалась на поверхность.

До сих пор, говорят, если ночью прислушаться у входа в пещеру, можно услышать тихий писк — это Хулhн шепчет: «Я здесь. Я не уйду. Я охраняю свет».

Эта легенда передаётся из поколения в поколение. Её поют в степи шаманы. Потому что она — не просто сказка. Она — напоминание. О том, что даже самое маленькое сердце может нести в себе великую любовь. И что любовь сильнее смерти.

* * *

Бату-Хурэ родился в ночь, когда на небе сошлись три луны — настоящая, призрачная и мёртвая. Шаман, старый Дерен, посмотрел на небо и сказал:

— Этот ребёнок родился под знаком Верховного Ойрата. Он будет велик. Или погибнет в муках.

Его мать, Амуга, плакала. Отец, Тунгал, молчал. Он был богатырём, убившим семерых шулмусов в пещере у реки Эрги, но однажды не вернулся с охоты. Его нашли на третий день — тело было изуродовано, глаза выклеваны воронами, а в груди — след от когтя, как от кинжала.

Бату рос быстро и в пять лет уже мог убить волка копьём. В десять — перехитрить барсука. В пятнадцать — выстоять в поединке с взрослым мужчиной. Он не учился у шаманов, но чувствовал духов. Не читал сказаний, но помнил их, как будто жил в прошлых жизнях.

Он любил степь. Не как землю для пастбищ, а как живое существо. Он слышал, как она дышит. Как смеётся, когда по ней бегут кони.

Он жил в стойбище у подножия горы Манзур, где паслись табуны, где пели девушки, где старцы рассказывали сказания у костра. Но он чувствовал — его место не здесь. Он был не просто пастухом. Он был призванным.

Каждое утро он поднимался на холм и смотрел на восток, где восходило солнце. Он не молился — он слушал. Слушал голос ветра, шёпот трав, пение птиц. И однажды он услышал, как кто-то шепчет его имя.

— Бату…

Он обернулся. Никого.

— Бату… помни легенду…

— Какую легенду? — спросил он.

— О Хулhн и Зорхн. О любви, что сильнее тьмы.

С тех пор он начал искать. Спросил у старцев. У шаманов. У пастухов. И узнал всё — и о любви, и о предательстве, и о страже под землёй.

Он понял: его судьба связана с этой легендой.

Однажды ночью, когда он стоял на вершине холма, глядя на звёзды, к нему пришёл старик с глазами как у совы. Он был одет в шкуры лисы и барсука, на голове — шапка из вороньих перьев.

— Ты слышишь, Бату? — спросил он.

— Что? — ответил юноша.

— Степь плачет. Шулмусы проснулись. Они идут из-под земли. Они хотят уничтожить свет. Убить любовь. Затопить мир тьмой.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты — Тенгри-Хурэ. Ты должен остановить их.

— А если я откажусь?

— Тогда ты умрёшь, как твой отец. А степь — как озеро в засуху.

Старик исчез как дым. Только ветер шелестел ковылём.

С тех пор Бату не спал по ночам. Он тренировался. Ковал своё тело, как кузнец куёт меч. Учился у старого воина, что потерял руку в схватке с демоном. Учился у шаманки, что говорила с духами предков.

И однажды, когда ему исполнилось двадцать, пришли вести.

Шулмусы напали на стойбище у реки Яшкуль. Убили всех. Сожгли юрты. Увели в подземелья женщин и детей. А на земле оставили след — когти, вонзённые в землю, как символ вызова.

Бату собрал меч, топор, лук и колчан со стрелами, наконечники которых были выточены из костей шулмусов, убитых его отцом. Он сел на коня — чёрного как ночь, по имени Элчи, что значит «вестник», — и поскакал на восток, туда, где земля проваливается в бездну.

Дорога была долгой. Дни сменялись ночами. Иногда шёл дождь, как слёзы неба. Иногда дул ветер, как вой умирающего зверя. Бату ехал молча. Только Элчи фыркал, чувствуя запах смерти впереди.

Он миновал солончак, где когда-то стоял город древних, теперь — лишь камни, покрытые солью. Он прошёл мимо кургана, где, по легенде, похоронен великий хан, что победил дракона, но был предан своим братом. Там он оставил подношение — кусок мяса, горсть зерна и каплю своей крови.

Ночью он слышал голоса. Не человеческие. Шёпоты в ковыле. Смех в пещерах. Иногда — песнь, какую поют только духи.

Однажды он увидел огонь. Не костёр. А свет, идущий из-под земли. Зелёный, мерцающий, как глаз змеи.

Он спешился. Подкрался. Увидел вход — чёрную дыру в склоне холма, обрамлённую черепами животных и людей. На стенах — рисунки: шулмусы, пляшущие вокруг костра, пожирающие сердца, разрывающие плоть.

Он вошёл.

Тоннели были узкими, влажными, пахнущими гнилью и медью. Пол усеян костями. На стенах — руны, вырезанные когтями. Он шёл час, два, три. Иногда слышал шаги. Иногда — крики пленников.

И вот он увидел зал.

Огромный. С потолка свисали сталактиты, как клыки. В центре — алтарь из чёрного камня. На нём — девочка, связанная верёвками из кишок. Рядом — шулмусы. Десятки. Они были высоки, как люди, но тела их — покрыты чешуёй, спины изогнуты, пальцы заканчиваются когтями. Глаза — без зрачков, белые, как молоко. Они пели на языке, которого Бату не знал, но чувствовал — это заклинание тьмы.

И тут он увидел Шара Гюлгю.

Он сидел на троне из черепов. Его тело было огромным и было покрыто шрамами. На голове — корона из рогов баранов и костей павших богатырей. Глаза — два уголька, горящих в вечной злобе.

— Принесите сердце, — прошипел он. — Чтобы тьма вернулась.

Шулмус поднял нож.

Бату вышел из тени.

— Опусти нож, — сказал он. — Или умрёшь.

Шулмусы обернулись. Замерли. Потом засмеялись. Громко, как вороны.

Но Бату не дрогнул. Он вытащил меч. И ударил.

Первый шулмус упал с рассечённой грудью. Второй — с перерезанным горлом. Третьего он сбил топором. Остальные бросились на него.

Битва была жестокой. Клинки сверкали. Кровь брызгала по стенам. Бату двигался как вихрь. Он прыгал, кружился, рубил, колол. Его кольчуга звенела. Его крик был как рёв тигра.

Но их было слишком много.

Он отступил к стене. Рана на бедре кровоточила. Рука дрожала.

И тут он вспомнил легенду. О Хулhн и Зорхн. О любви, что сильнее смерти.

Он закричал — не от боли, а от силы. От памяти. От веры.

— Я — Тенгри-Хурэ! Сын степи! Я не умру!

И в этот миг что-то произошло.

Из его амулета вырвался свет. Синий как небо. Он охватил его как плащ. И шулмусы закричали. Потому что свет был для них ядом.

Он бросился вперёд. Убил ещё троих. Освободил девочку. И побежал к выходу.

Но Шара Гюлгю встал.

— Ты не уйдёшь, — прошипел он. — Ты умрёшь, как все.

И бросился на него.

Битва с Шара Гюлгю началась не с крика, не с удара, а с тишины — той леденящей, зловещей тишины, что предшествует буре, когда ветер замирает, птицы замолкают и даже земля перестаёт дышать. Великий демон медленно поднялся с трона из черепов, и каждое его движение было как скрежет камня о камень, как стон погребённого под горой. Его тень, огромная, извивающаяся, как змея, поползла по стенам, поглотив свет факелов, и лишь зелёное сияние из трещин в полу продолжало мерцать, будто сердце самой тьмы, бьющееся в ритме древнего заклинания.

Бату застыл, словно высеченный из гранита. Его дыхание было ровным, как у спящего волка. Кровь стекала по бедру, прожигая кожу, но он не чувствовал боли. Боль была слабостью. А он был Тенгри-Хурэ — богатырь, рождённый степью, воспитанный ветром, закалённый в огне страданий. Он знал: этот миг — судьба. Либо он умрёт, как тысячи до него, и его кости станут частью алтаря, либо он разобьёт цепи тьмы и вернёт свет в землю предков.

— Ты думаешь, ты герой? — прошипел Шара Гюлгю, его голос был как скрежет льда по камню. — Ты — песчинка в пустыне. Я видел падение городов. Я пожирал сердца ханов. Я был, когда небо ещё не имело имени. А ты — ничто.

— Я — сын степи, — ответил Бату, и его голос, низкий, как гул барабана, разнёсся по залу. — Я — кровь моего отца. Я — память о тех, кого ты убил. И я не боюсь смерти.

С этими словами он поднял меч. Лезвие, выкованное из метеоритного железа, дрожало в его руке, но не от страха — от жажды битвы. Оно помнило кровь шулмусов. Оно помнило смерть отца.

Шара Гюлгю зарычал. Его тело вспучилось, как будто под кожей шевелились тысячи червей. Он бросился вперёд — не бежал, а скользил, как тень, оставляя за собой след чёрного дыма. Его когти, длинные, как кинжалы, сверкнули в полумраке.

Первый удар — как удар молнии. Бату едва успел отскочить. Коготь вонзился в камень, и из трещины повалил чёрный пар, пахнущий тухлыми яйцами и гниющими корнями. Второй удар — в прыжке. Бату отбил его топором. Звон металла разнёсся по залу, как крик павшего орла.

Они сражались в танце смерти. Каждый шаг, каждый поворот — как удар сердца. Бату прыгал, как антилопа, уклонялся, как змея, рубил, как молния. Он вспоминал всё: учение старого воина и его удары, которые нельзя предугадать; шаманку, учившую, что дух сильнее плоти; мать, что пела ему колыбельные о звёздах и героях.

Но Шара Гюлгю был не просто сильнее — он был древнее. Его тело не знало усталости. Его глаза видели будущее. Он смеялся, когда Бату ранил его — и раны затягивались, как будто тьма заживляла его изнутри.

— Ты не победишь, — шептал он. — Ты — плоть. Я — тьма. Я — вечность.

И вдруг Бату почувствовал, как сила покидает его. Рана на бедре пылала огнём. Руки дрожали. Кольчуга, сплетённая из змеиной чешуи, треснула. Он упал на колено.

Шара Гюлгю поднял когти для последнего удара.

— Умри, как все.

Но в этот миг Бату закрыл глаза.

И увидел её.

В тенях, у подножия алтаря, стояла маленькая фигурка. Серебристая, с чёрными глазами, как две капли ночи. Её шубка мерцала, как утренний туман. Это была Хулhн.

Она смотрела на него. Не как на героя. Как на сына. Как на продолжение легенды.

— Вспомни, — прошептала она, и её голос был тише ветра, но пронзительнее крика совы. — Вспомни, что сильнее тьмы.

Бату вспомнил. Вспомнил всё: как она, маленькая мышь, не оставила Зорхна. Как она легла на чёрный камень. Как превратилась в стража. Как пожертвовала собой ради света.

Он открыл глаза. И запел.

Не песню сражения. Не боевой клич. А песнь Хулhн и Зорхн — ту самую, что поют старцы в новолуние, когда звёзды сходятся в созвездии Двух Сердец. Песнь о любви, что не боится смерти. О верности, что сильнее гор. О маленьком сердце, что несёт в себе великий свет.

Голос его звучал как гул ветра в ущелье. И с каждым словом усиливался свет.

Сначала — тонкая полоса из амулета на груди. Потом — вспышка из раны. Потом — огонь, охвативший всё его тело. Синий, как небо над степью в полдень. Чистый. Священный.

Шара Гюлгю завыл. Его тело задымилось. Кожа треснула, как пергамент. Он падал, как дерево, сражённое топором, но падал с криком, что разнёсся по всем тоннелям, пробудил мёртвых, разбудил камни.

— Нет! — хрипел он. — Любовь — слабость!

— Нет, — сказал Бату, вставая. — Любовь — это свет. А свет — это сила.

И он вонзил меч в сердце демона.

Это был не просто удар. Это был ритуал. Как жертвоприношение. Как обряд очищения. Меч вошёл в грудь Шара Гюлгю, и из раны вырвалась не кровь, а чёрный дым, в котором кричали тысячи голосов погибших. Дым поднялся к потолку, стал сгущаться, как туча, и вдруг — взорвался.

Подземелье задрожало. Своды рушились. Сталактиты падали как копья. Огонь вспыхнул из трещин, но это был не огонь шулмусов — это был огонь очищения, белый как снег.

Бату схватил девочку, лежавшую на алтаре. Она была жива. Глаза её открылись — и в них отразился он, окутанный светом.

— Бежим, — сказал он.

Он побежал. Сквозь падающие стены, сквозь огонь, сквозь тени. Он слышал, как за ним падают шулмусы, как кричат демоны, как рушится царство тьмы. Он бежал, как будто сама степь несла его, как будто ветер дышал в спину.

И когда он выскочил наружу, солнце встало.

Огромный золотой диск поднимался над горизонтом. Свет обжёг его лицо, но он не отвернулся. Он упал на колени. Девочка плакала. Он смеялся.

Но в глубине сердца он знал: это только начало.

Потому что тьма не умирает.

Она только отступает.

И ждёт.

Когда Бату вернулся в стойбище, степь встретила его песней. Ветер, проносясь сквозь ковыль, пел древнюю мелодию, как будто земля сама приветствовала своего сына. Деревья склоняли ветви, как перед царём. Птицы, белые и синие, кружили над ним, образуя круг — символ вечности.

Над горой Манзур встало солнце, окрашивая небо в цвета меди и крови. И в этот миг на вершине холма, где никогда не росло ничего, кроме соли и камней, расцвёл хәәртә-цветок. Белый, как слеза, с синим сердцем, как небо в полдень. Он стоял один, но его свет был сильнее тысячи факелов.

Люди выбежали из юрт. Женщины плакали. Мужчины падали на колени. Дети смотрели, не моргая, как на чудо.

Но Бату не остановился. Он прошёл сквозь толпу, как тень, и сел у большого костра, что горел посреди стойбища. Огонь вспыхнул ярче, когда он приблизился, будто узнал его.

Он сел у костра и попросил рассказать легенду о Хулhн и Зорхн.

Старцы переглянулись. Потом самый древний, с лицом, словно вырезанным из дерева, начал рассказ.

Бату слушал. И когда старец закончил, он улыбнулся.

— Это не просто сказка, — сказал он. — Это правда. Я видел её. В подземелье. Я слышал её голос. Она — живая. Она — в сердце каждого, кто верит.

Толпа замерла.

— И пока мы помним эту легенду, — продолжал он, — пока мы поём её детям, пока мы сажаем хәәртә-цветы у входов в юрты — шулмусы не победят. Потому что тьма боится света. А свет — это любовь.

Он встал. Подошёл к коню — Элчи стоял, опустив голову, как будто знал, что наступает прощание.

— Я не могу остаться, — сказал Бату. — Моя дорога — это степь. Моя судьба — быть стражем. Как Хулhн.

Он сел на коня. Чёрного как ночь. Сильного как ветер. И поскакал.

Люди смотрели вслед. Долго. Пока он не стал точкой на горизонте. Пока ветер не унёс его следы.

Но некоторые говорят — по ночам, когда ветер поёт в трубах юрт, можно услышать топот копыт. Медленный. Ровный.

И тогда в небе загораются две звезды — маленькая и большая. Созвездие Двух Сердец.

А если выйти на холм в полнолуние, можно увидеть силуэт всадника на чёрном коне, что скачет по гребню, охраняя сны народа хальмгуд.

Его зовут Тенгри-Хурэ.

Богатырь, дышащий ветром небес. Сын легенды. Хранитель любви.

И где бы он ни был — он с нами.

Пока мы помним. Пока мы верим. Пока мы любим.

Поезд №001

Я никогда не любил железные дороги. Не потому, что они громкие, дрожащие, пыльные — хотя и это было правдой, особенно в августе, когда сухой ветер гнал по платформам московскую пыль, смешанную с угольной копотью, и она ложилась на лицо, как маска из пепла, оставляя на коже сухой, царапающий след, будто прикосновение мертвеца. Нет. Я не любил их потому, что они лишают человека выбора. Рельсы — как судьба: ты не можешь свернуть, не можешь остановиться, не можешь исчезнуть. Ты — в колее. И если эта колея ведёт в пропасть — ты всё равно поедешь. Потому что таков закон движения. А я — человек, привыкший к теням, к скрытности, к возможности исчезнуть в ночи, раствориться в толпе, стереть следы — я чувствовал себя в поезде как в гробу на колёсах. Особенно если знал: в этом гробу — не просто груз. А то, что не должно существовать. Но существует.

Это было 12 августа 1941 года. Москва уже дышала по-другому — коротко, с хрипом, как раненое животное, прижавшееся к земле перед ударом. Город был охвачен эвакуацией. Поезда уходили с Курского, Белорусского, Ярославского вокзалов не по расписанию, а по тревоге, по шифрам, по приказам из Кремля. Они увозили архивы ЦК, оборудование из конструкторских бюро, семена из Главного ботанического сада, картины, скульптуры и даже яйца Фаберже, упакованные в вату, как будто роскошь должна была пережить войну, чтобы напомнить миру, кто мы есть.

Но среди всех этих составов был один особый. Поезд №001. Его не было в расписании. Его не было в реестре Наркомпути. Его не было в графиках движения. Он не значился в документах, кроме одного — сверхсекретного приказа Особого отдела НКВД, подписанного лично Лаврентием Павловичем Берией, с пометкой: «К исполнению немедленно. Разглашение — расстрел. Контроль — лично за мной».

Я — старший лейтенант госбезопасности Иван Сергеевич Мельников — был назначен сопровождающим этого поезда. Не просто сопровождающим. Охранником. Хранителем. Последним, кто должен был видеть то, что везут. И, если потребуется, — тем, кто должен был уничтожить это.

Задание пришло ночью. 12 августа. В 03:47. Я спал плохо, как и все в те дни — с перебоями, с ощущением, что кто-то стоит у изголовья, смотрит, ждёт, считает пульс. Звонок раздался резко, как выстрел из ТТ в закрытом помещении. Я схватил трубку. Голос на том конце был сух, как трещина в асфальте, и холоден, как формалин:

— Мельников? Слушай внимательно. Ты назначен сопровождающим поезда №001. Отправление — сегодня, 18:00. Вокзал — Курский. Платформа 9. Вагон — №10. Секретность особой категории. Документы получишь на месте. Без опозданий.

Я хотел спросить: «Что везём?», но голос уже оборвал связь. В трубке зашумело, как будто кто-то дышал мне в ухо, и я повесил трубку, чувствуя, как по спине бежит холод, словно кто-то провёл по ней пальцем, смоченным в ледяной воде.

Я встал. Не включая света, начал одеваться. Форма, плащ-палатка, пистолет ТТ в кобуре под мышкой. На столе лежал мой партбилет — красный, с золотым серпом и молотом, потёртый по краям. Рядом — фотография жены, Анны Петровны, и сына, Вовки, сделанная в прошлом году в Парке культуры. Они уехали в Казань две недели назад, в эвакуацию. Я не стал брать фотографию. Не стал целовать её. Не стал класть в карман. Просто посмотрел на неё в полутьме — на улыбающееся лицо жены, на серьёзные глаза сына — и отвернулся. Потому что если я возьму её с собой — я стану слабым. А слабость в моей профессии — смерть. Не только моя, но и тех, кого я должен охранять.

Я вышел на улицу. Москва дышала по-другому. Воздух был густым от пыли, от дыма, от страха. Всюду — транспортные колонны, грузовики с ящиками, танки на эвакуаторах, артиллерия, укрытая брезентом. На каждом перекрёстке — патрули НКВД. На каждом углу — контроль. Пропуска, допуски, пароли. Кто не может назвать сегодняшний пароль — тот исчезает. Просто. Без следа.

Курский вокзал в тот вечер был пуст, как будто его вымыли и оставили. Эвакуационные поезда уходили с других платформ, а здесь — тишина, пыль и только дрожь под ногами от проходящих составов. Я прошёл мимо милиционера, который не спросил документов, мимо грузчика, который отвёл глаза, мимо женщины с ребёнком, которая вдруг перекрестилась, увидев меня. Я чувствовал, как меня видят. Как чувствуют. Как боятся. Я был не просто чекистом. Я был призраком. Тем, кто приходит за теми, кого уже нет.

Платформа 9 была оцеплена. Четыре солдата в форме НКВД, автоматы наизготовку, лица — как маски. У вагона стоял капитан, в очках, с портфелем в руке. Он кивнул мне:

— Мельников?

— Так точно.

— Вот ваши документы. Приказ №00—41/С. Разрешение на сопровождение груза особой важности.

Я взял папку. Внутри — листы с печатями, подписями, штампами. Всё подлинное. Всё настоящее. Но что-то в бумагах было неправильно. Что-то — не то. Пахло формалином. И не только от бумаг.

— В вагоне вас ждёт врач. Он — ваш напарник. Его зовут доктор Костяев. Он знает больше, чем вы. Но не всё. Он — патологоанатом. Работал в Мавзолее. Больше в вагоне никого. Поезд идёт до Тюмени. Без остановок. Без связи. Только в случае ЧП — радиосвязь с Москвой. Антенна — на крыше. Шифр — «Ленин-1». Поняли?

— Так точно.

— Не задавайте лишних вопросов. Не смотрите внутрь саркофага. Не трогайте его. Не разговаривайте с ним. Если что-то почувствуете — доложите. Если что-то увидите — закройте глаза. Если услышите — заткните уши. И запомните: этот поезд — не поезд. Это — ковчег. И в нём — не тело, а символ. А символы, Мельников, бывают живыми.

Я вошёл в вагон.

Воздух был густым, как сироп. Холодный, но с привкусом чего-то сладковато-гнилого. Вагон был переоборудован: стены обшиты свинцом — толстыми листами, как в рентгеновском кабинете, чтобы экранировать излучение, будь то радиация или что-то иное, не поддающееся измерению. Пол — резиновый, чтобы не проводить ток, потолок — с лампами дневного света, горящими без перерыва, потому что, как я потом узнал, тьма — это благоприятная среда для пробуждения. В центре — саркофаг. Не тот, что в Мавзолее, а другой — металлический, герметичный, с манометрами, термометрами, с кранами для подкачки газа. На крышке — сургучная печать НКВД и номер: «001/Л».

У саркофага сидел человек в белом халате. Лет сорока, седеющие виски, глаза — серые, как дождь. Он не встал. Только посмотрел на меня и сказал:

— Ну, прибыл… охранник. Значит, поезд может отправляться.

— Доктор Костяев?

— Он самый. Только не называйте меня так громко. Здесь у меня другая фамилия. В документах — Козлов. Для всех — просто врач.

— Что с ним? — я кивнул на саркофаг, уже понимая, что внутри — Ленин, но не зная, в каком состоянии он находится.

— С ним? — повторил доктор, не отрывая взгляда от саркофага. — С ним — всё как всегда. Он… в сохранности. Но неспокоен. Особенно в движении. Вибрация, перемена давления — всё это влияет. Иногда… проявляется активность.

— Какая активность?

— Двигательная. Рефлекторная. Как у трупа, в котором сохранились нервные узлы. Но это не он. Это — химия. Газы. Расширение тканей. Обычная наука.