Странные истории

В этот момент доктор, с лицом, искажённым восторгом, как у человека, который видит исполнение мечты, прошептал, не отрывая взгляда от саркофага:

— Он возвращается…

И в его голосе не было страха, не было сомнения — только уверенность, как у пророка, который наконец-то дождался конца времён.

Я не стал размышлять. Бросился на него, сбил с ног, прижал к полу всей тяжестью тела, почувствовал, как его голова ударяется о свинцовую обшивку с глухим, тупым звуком, почувствовал, как он бьётся, как рвётся, как пытается вырваться, не из страха смерти, а из страха, что я успею закрыть саркофаг раньше, чем Ленин сможет встать, и в этой борьбе, в этом сцеплении тел, в этом хрипе, в этом поте, в этой крови я понял: он не просто сошёл с ума — он верит, и вера эта сильнее страха, сильнее приказа, сильнее жизни.

Я схватил пистолет, вырвал его из кобуры, прижал дуло к виску и, не отводя взгляда от саркофага, где рука уже поднялась выше, где из тумана проступило лицо — бледное, с запавшими глазами, с губами, чуть приоткрытыми, как будто готовыми произнести первое слово после семнадцати лет молчания, — нажал на курок.

Выстрел прозвучал как удар по металлу, эхо отразилось от стен, от потолка, от свинцовых листов, и доктор обмяк, его тело обвисло, глаза остались открыты, смотрели в потолок, как будто видели не бетон и лампы, а что-то иное, что-то далёкое, что-то, что я не мог увидеть, но чувствовал.

Оттолкнув тело, я бросился к саркофагу, увидел, что крышка открыта уже наполовину, что пар валит гуще и тело, закованное в бинты, медленно приподнимается. Охваченный ужасом, не столько перед тем, что происходило, сколько перед тем, что могло произойти, если он выйдет, если заговорит, если посмотрит на меня, я навалился на крышку всем телом, почувствовал, как она сопротивляется, как будто сила, хранившая это тело семнадцать лет, теперь боролась за право выйти, но я, изо всех сил, с криком, с разрывом в мышцах, с кровью, сочащейся из ладоней от трения о металл, захлопнул крышку, вставил ключ, закрутил до упора, услышал щелчок герметичного замка, шипение выходящего газа, и через мгновение пар исчез, тишина вернулась, как будто ничего и не было, словно это был лишь сон.

В этот момент, когда тишина снова воцарилась в вагоне, нарушаемая только тиканьем часов и шипением манометра, я, глядя на открытые глаза доктора, на застывшее выражение его лица, не испытывал ни жалости, ни сожаления, ни сомнения — я знал, что поступил правильно, что я остановил попытку диверсии, что я выполнил свой долг, что я защитил не просто тело, а символ, на котором держалась вся идеологическая основа государства, и если бы я допустил, чтобы саркофаг был вскрыт, если бы я позволил доктору завершить начатое, последствия могли бы быть непредсказуемыми, ибо Ленин был не просто мумией — он был основой, началом, и любое повреждение его тела, любое искажение его образа могло быть использовано врагами как оружие против партии, против товарища Сталина, и я, как чекист, как человек, присягавший на верность государству, не имел права колебаться.

И в тот самый момент, когда я, сидя у стены, пытался восстановить дыхание, в вагон с грохотом ворвались солдаты из соседнего вагона — с автоматами наизготовку.

— Что случилось? — крикнул старший, оглядывая вагон, взгляд его упал на тело доктора, на саркофаг, на меня.

Я встал, медленно, как будто каждый сустав сопротивлялся движению, вытер пот со лба рукавом, подошёл к нему и, не повышая голоса, сказал:

— Доктор Костяев пытался вскрыть саркофаг. Повредить тело. Я застал его на месте преступления. Он, видимо, был завербован. Возможно, немцами. Возможно, ещё до войны. Он хотел навредить Ленину.

— Проверьте саркофаг, — добавил я. — Тело в целости, но система повреждена. Нарушен клапан. И нужен новый сопровождающий, который сможет поддерживать саркофаг в нормальном состоянии. До Тюмени осталось менее суток, но без компетентного контроля возможна утечка газа, разгерметизация, начало разложения — и тогда последствия будут непредсказуемыми.

Солдаты молча оглядели вагон, их взгляды скользили по саркофагу, по пятнам крови на полу, по сдвинутым ящикам, по разбитому термометру, по следам борьбы, и один из них, старший, кивнул — не в ответ, а как сигнал: поняли, действуем. Двое подошли к телу доктора Костяева, аккуратно, без спешки, положили его на носилки, покрытые брезентом, и унесли в соседний вагон, где, как я позже узнал, уже находился доктор-дублёр, заранее размещённый в составе поезда на случай ЧП, о чём мне никто не сообщил, и я, стоя у саркофага, не знал, что моя миссия фактически завершена, что моё присутствие больше не требуется, что всё, что я сделал, теперь будет анализироваться в Москве, а не здесь, в вагоне, где пахло кровью, формалином и чем-то древним, что не поддавалось определению.

Через десять минут в вагон вошёл мужчина в белом халате, с кожаным портфелем в руке, с короткой стрижкой, с очками в тонкой оправе, и, не здороваясь, подошёл к саркофагу, проверил клапан, измерил давление, температуру, герметичность, записал показания в блокнот и только потом, повернувшись ко мне, сказал:

— Система повреждена. Но тело в сохранности. Вы действовали правильно.

Я кивнул, как человек, который выполнил приказ и ждёт дальнейших указаний.

* * *

Через двенадцать часов поезд вошёл в тоннель, ведущий к бункеру под Тюменью, вагон остановился в подземном зале, освещённом тусклыми лампами, где уже ждала команда — военные, инженеры, и среди них — ещё один доктор, который стоял с видом человека, которому доверяют не просто работу, а секрет.

Саркофаг выгружали в полной тишине.

Его сняли с креплений, подвесили на тельфер, медленно, сантиметр за сантиметром, опустили на платформу, обитую войлоком, чтобы не было вибрации, не было тряски, не было шума, и только тогда, когда он оказался на земле, разрешили включить дополнительный свет в зале — не яркий, а приглушённый, тусклый, как в хранилище особо ценных архивов.