Странные истории

Странные истории

Д. Абакумов

Дизайнер обложки Ольга Третьякова

© Д. Абакумов, 2026

© Ольга Третьякова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-2625-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Читатель, который впервые берёт в руки «Странные истории», может задать вполне резонный вопрос: «Почему они называются именно так и какая идея лежит в основе формирования данной книги?». Ответ очень простой, но для этого просто обратитесь к своим детским воспоминаниям, когда вы, например, приходили домой из школы и вместо уроков читали (до появления тотального господства компьютерной эры) о захватывающих приключениях героев научно-фантастических рассказов на далёких планетах и в иных мирах, о неутомимых исследователях джунглей, искавших неизведанные племена и заброшенные города, или о безумных учёных, открывающих порталы в иные измерения. Позже, когда интернет-сеть и развитие компьютерной графики привели к возможности визуально наблюдать монстров далёкого прошлого или загадочных обитателей потусторонних галактик, вы смотрели фильмы про миры будущего или эпические саги о противостояниях героев и злодеев. С тех пор минуло уже немало лет, мир изменился, и сейчас, когда он находится уже в совершенно иной эпохе, достаточно сложно представить, что каких-то тридцать-сорок лет назад мы спешили домой, чтобы прочитать или посмотреть про очередные приключения. Но именно те яркие воспоминания сейчас возвращают нас в мир, который был создан родоначальниками научной фантастики и фэнтези.

Многие из тех, кто сегодня признан классиками жанра, начинали публиковаться ещё в первой половине XX века в таких журналах, как Amazing Stories, Werid Tales, Fantastic Adventures или «Техника — молодёжи». Издания были массовыми, и именно они являлись для многих людей первыми популяризаторами научной фантастики и приключений ещё задолго до того, как мы с вами пошли в школу.

И этот сборник, по сути, некоторое возвращение к истокам.

Какими были бы рассказы ныне признанных мастеров, если бы они публиковались в эру расцвета жанра, когда автомобили ещё имели узнаваемый дизайн, а журнал с красочными иллюстрациями заменял нам целый мир, ныне умещающийся в маленьком экране смартфона? Гарри Гаррисон, Александр Беляев, Филип Дик, Стивен Кинг и другие… Все они сегодня здесь, в сборнике «Странные истории», словно бы тот далёкий мир снова с нами и герои дальнего космоса, мистических миров и измерений вновь вносят в нашу жизнь те же чувства, как и в нашем детстве.

Каждый рассказ стилизован под определённого автора, но я предлагаю вам самим угадать, какой из них кому мог бы принадлежать. Дам лишь общий список (вразнобой, а не в таком порядке, как их рассказы идут в сборнике), а каждый читатель пусть сам проверит свою интуицию. Не удивляйтесь, в списке есть не только мэтры фантастики, но и авторы, далёкие от этого жанра. Но почему бы и нет? Здесь ведь пространство фантазии, в котором возможны самые странные истории.

Вот их имена: Рэй Брэдбери, Филип Фармер, Кларк Эштон Смит, Гарри Гаррисон, Роберт Говард, Александр Беляев, Ирвин Шоу, Нил Гейман, Урсула Ле Гуин, Чингиз Абдуллаев, Генри Каттнер, Фредерик Браун, Иван Тургенев, Терри Пратчетт, Роберт Шекли, Клиффорд Саймак, Харуки Мураками, Стивен Кинг, Александр Бушков, Филип Дик, Эдгар Райс Берроуз.

А теперь устраивайтесь поудобнее и открывайте новые миры.

Закладка в Уголовном кодексе

В Лос-Анджелесе, где небоскрёбы были построены так, будто архитекторы стремились доказать, что будущее — это не столько прогресс, сколько увеличенная в десять раз столовая при автозаправке «Texaco 2000», и где каждое утро начиналось с того, что робот-горничная в блестящей форме из нержавеющей стали и с эмблемой General Domestic Servitor Mk. III подавала тебе тост, приготовленный с точностью до микрона (с прожаркой 73,4%, с маслом, растопленным при температуре 38,2° C, и с каплей джема, расположенной ровно в центре, как символ порядка во вселенной), — в этом самом городе, где даже тень от пальмы была отполирована до блеска, потому что здесь считалось, что если уж быть пальмой, то быть идеальной пальмой, жил адвокат по имени Элмер Т. Харкнесс.

Элмер Т. Харкнесс был человеком, который, если бы вы попросили его описать самого себя в трёх словах, ответил бы: «Сухой, правовой, жив». И это было бы не совсем ложью, хотя и не совсем правдой, потому что правда — как и большинство эмоций — была для него чем-то вроде устаревшего закона, который никто не отменяет, но и никто не применяет, потому что он написан на языке, который уже никто не понимает, как латынь, только с ещё большим количеством совершенно непонятных слов.

Он был адвокатом по уголовным делам, специализировался на оправданиях, в которые не верил, и выигрывал процессы, за которые стыдился бы, если бы умел испытывать стыд. Он защищал людей, которые убивали других, потому что те «смотрели не так», или потому что «музыка из машины была слишком громкой», или просто потому что «жизнь — это серия случайных актов насилия, замаскированных под бытовые конфликты». Элмер не интересовался мотивами. Он интересовался дырами в обвинении. Он был мастером пункта 47, подпункта Б, абзаца 3, где говорилось, что если полиция не надела перчатки до, а не после того, как открыла дверь, то всё доказательство — ничто, как слёзы робота, который внезапно вспомнил, что он когда-то был человеком.

Его офис находился на 14 этаже здания, где лифт работал на паровой энергии, потому что директор дома считал, что электричество — это мода, а пар — это надёжность, и, возможно, он был прав, потому что пар, в отличие от электричества, не мог внезапно решить, что больше не хочет работать, не устраивал революцию в проводах, не требовал повышения зарплаты и не увольнялся, чтобы стать художником. Элмер поднимался на паровом лифте каждый день, стоя в углу, как будто боялся, что если он пошевелится, то паровой механизм посчитает его угрозой и выпустит струю кипятка прямо в лицо, что, впрочем, было бы не хуже, чем поведение некоторых из его клиентов.

У Элмера не было жены. Не потому что он не хотел, а потому что не думал об этом. Женитьба — это как подписание контракта без чтения пункта 47, и Элмер никогда не подписывал ничего без чтения пункта 47. У него была помощница — мисс Дорис Фаррелл, девушка лет двадцати восьми, с короткой стрижкой, как у пилота-испытателя из будущего, и с глазами, в которых читалась тихая трагедия того, что она влюблена в человека, который даже не замечает, что у неё есть глаза. Она работала у него уже пять лет, и за это время Элмер ни разу не спросил, как она провела выходные, не поинтересовался, болеет ли её мама, и даже не заметил, что однажды она пришла в офис в платье с цветочками, что, по меркам Лос-Анджелеса 1957 года, было эквивалентом того, если бы кто-то вдруг появился в зале суда голым, но с очень хорошей аргументацией.

Дорис была умна, аккуратна, пунктуальна. Она знала, где лежит каждый документ, могла процитировать Уголовный кодекс по памяти, как если бы он был написан в ритме вальса, и каждое утро приносила Элмеру кофе — не слишком горячий, не слишком сладкий, с одной чайной ложкой сахара и каплей сливок, как будто пыталась подсластить его жизнь по миллиграмму. Но Элмер этого не замечал, поскольку замечал лишь дела, даты, сроки и статьи.

День рождения Элмера пришёлся на вторник. Он не любил дни рождения. Он считал их искусственными маркерами, придуманными обществом, чтобы заставить людей чувствовать себя старше, чем они есть на самом деле, и, возможно, он был прав, потому что каждый раз, когда кто-то говорил ему: «С днём рождения!», он чувствовал, как будто кто-то впихнул ему в руку счёт за что-то, что он не заказывал, как будто сама вселенная решила выставить ему плату за то, что он всё ещё продолжает существовать.

Тем не менее, в этот день, когда он пришёл в офис, на его столе лежал конверт. Не электронный — бумажный, с розовой ленточкой, словно кто-то пытался упаковать в него нечто, что должно вызвать эмоции, а не просто передать информацию. Конверт был ручной работы, сложен аккуратно, с углами, как у военного парада. На нём было написано: «Мистеру Элмеру Т. Харкнессу. С днём рождения. От Дорис».

— Это вам, мистер Харкнесс, — сказала Дорис, стоя в дверях, с папкой в руках и с выражением лица, которое можно было бы описать как «надежда, замаскированная под деловитость» или, точнее, как «сердце, пытающееся не биться слишком громко, чтобы не привлечь внимания».

— Что это? — спросил Элмер, глядя на конверт, как будто тот мог взорваться, как старый телевизор, в котором кто-то случайно оставил бутерброд.

— Ну… это… подарок. На день рождения.

— Я не просил подарков.

— Я знаю. Но… это мелочь. Совсем ничего.

Он взял конверт. Внутри был лотерейный билет. Самый обычный, из тех, что продавались повсюду — в автомате у входа в метро, на заправках, в лавках уличных торговцев, которые кричали: «Купи билет — живи чужой жизнью!» На билете было написано крупными буквами: «СИМУЛЯЦИЯ-57: ПРОЖИВИ ЖИЗНЬ ЗА ОДИН ЧАС!», а снизу мелким шрифтом: «Победитель, который уничтожит мир — получит джек-пот. Остальные — сертификат и воспоминания. Никаких гарантий. Не рекомендуется лицам с сердечными заболеваниями, паранойей или воображением».

Элмер фыркнул. Он знал об этой игре. Кто в Америке не знал? Это была эпидемия, маскирующаяся под развлечение. Люди бросали работу, семью, иногда даже реальность, чтобы на один час стать кем-то другим — президентом, космонавтом, миллионером, королём, а чаще всего — просто человеком, у которого есть крыша над головой и еда в холодильнике. Офисы «Симуляции-57» стояли повсюду, как грибы после дождя, только вместо дождя здесь был отчаянный оптимизм бедных и скука богатых. Люди ложились в капсулы, их подключали к терминалу, и на один час они жили полной, насыщенной, абсолютно реальной жизнью — от рождения до смерти — в мире, который был точной копией этого, только с другим распределением удачи. А потом они просыпались, получали запись самых ярких моментов и уходили, как будто пережили целую жизнь, хотя на часах было всего лишь на час позже, чем когда они начинали игру.

Но джек-пот… Джек-пот был легендой. Миллиарды долларов, накопленные за годы, потому что никто не мог его выиграть. Чтобы выиграть, нужно было стать первопричиной атомной войны в симуляции. Не просто нажать кнопку. Не просто быть президентом, который отдал приказ. А именно первопричиной. Та самая искра, тот самый винтик, та самая случайность, которая запустит цепочку событий, ведущую к уничтожению мира. И никто не знал, как это сделать, потому что никто в симуляции не знал, что он в симуляции. Все жили как жили, рождались, умирали, влюблялись, предавали, платили налоги, и ни у кого не было инструкции под названием «Как устроить конец света и выиграть миллиарды».

Элмер считал, что это лохотрон. Что джек-пота не существует. Что это просто маркетинговая уловка, чтобы люди продолжали покупать билеты, как будто где-то там, в недрах корпорации SimuLife Inc., сидит комитет, который раз в десять лет выбирает «победителя» из числа тех, кто умер в симуляции от старости, и выдаёт ему чек, напечатанный на бумаге с водяными знаками «ха-ха, ты поверил». Он читал статьи в Los Angeles Chronicle: «Бомж прожил жизнь миллионера за 58 минут!», «Пенсионер стал космонавтом и погиб при посадке на Марс!», «Женщина из Оклахомы вышла замуж за короля Эльдорадо и родила троих принцев!» — и каждый раз закатывал глаза, как будто видел, как робот пытается танцевать чечётку.

— Вы… вы не хотите попробовать? — спросила Дорис, стоя всё там же, в дверях, как будто боялась, что если уйдёт, то момент будет упущен навсегда, как шанс на счастье в системе, где счастье — это опция, а не стандарт.

— Нет, — сказал Элмер. — Это глупо. Это бегство от реальности. А я — человек реальности. Я работаю с фактами, а не с фантазиями. Я защищаю людей, которые убивают других, потому что у них были мотивы, а не потому, что им хотелось почувствовать себя кем-то другим на один час. Кроме того, я не верю в джек-пот. Это как верить в единорога, который раздаёт из своего рога миллионы наличными.

Дорис кивнула. Она не обиделась. Она привыкла. Привыкла к тому, что он не замечает её, не слышит, не видит. Привыкла к тому, что её сердце бьётся в ритме, который никто не слышит, как будто она — радио, настроенное на частоту, которую не ловит ни один приёмник. Она вернулась к своему столу, села, открыла блокнот и написала: «Он взял подарок. Он не выбросил. Возможно, это начало». А потом зачеркнула «возможно» и оставила только: «Это начало».

Билет Элмер не выбросил. Он просто положил его в свой Уголовный кодекс — толстую, потрёпанную книгу, которую он носил с собой повсюду, как будто она была его щитом от мира, его Библией, его единственным другом. Билет стал закладкой. Между статьями о мошенничестве (статья 247-а: «Наказуемо, если умысел был, но не наказуемо, если умысла не было, даже если результат тот же») и убийстве по неосторожности (статья 247-б: «Если вы не хотели, но получилось — штраф, если хотели, но не получилось — тоже штраф, если и хотели, и получилось — тогда уже не штраф»). И так он лежал там неделями. Месяцами. Каждый раз, когда Элмер открывал кодекс, он видел этот билет — как напоминание о том, что кто-то пытался подарить ему что-то, что не имело отношения к закону, что-то, что касалось чувств, а не фактов.

А потом, однажды, всё изменилось.

Это был дождливый день. Не тот дождь, который романтично стучит по окнам, а тот, который льёт как из ведра, с таким упорством, будто хочет смыть Лос-Анджелес с карты, потому что город слишком долго притворялся, что он не пустыня. Небо было темно-вишневым, как кофе, в который забыли налить молоко. Улицы блестели, как будто их покрыли лаком для ногтей. Роботы-дворники стояли под навесами и жаловались друг другу на короткое замыкание в суставах.

Элмер вышел из здания суда после очередного заседания, которое внезапно перенесли на два часа — судья заболел, или у него сломался робот-секретарь, или, что более вероятно, он просто решил, что в такую погоду никто не должен работать, потому что даже судьям иногда хочется сидеть дома и слушать радио, где играет оркестр, который, кстати, тоже был роботизированным, но старался звучать как живой.

Элмер стоял под навесом, держа в руках свой кодекс, и думал, что делать. Идти обратно в офис? Сидеть в зале заседаний, читая дела, которые и так знает наизусть? Или просто прогуляться под дождём, как какой-нибудь поэт?

Он посмотрел налево.

Там, через дорогу, между магазином искусственных цветов («Розы, которые не вянут! Потому что они не живые!») и баром, где подавали «настоящее пиво, сваренное по старинному рецепту (с добавлением витаминов и стабилизатора пены)», стоял офис «Симуляции-57». Блестящее здание в форме капсулы, с неоновой вывеской, которая мигала: «Живи жизнью мечты! Умри за час!». Рядом стоял робот — рекламный агент, одетый как клоун, но с серьёзным лицом, и говорил монотонным голосом: «Вы можете быть кем угодно. Даже если это ненадолго. Потому что в реальности вы — никто».

Элмер посмотрел на свой кодекс. На закладку. На билет.

Он посмотрел на дождь. На капли, которые падали на асфальт и исчезали, как будто их никогда и не было. Как будто реальность стирает следы, чтобы никто не догадался, что она — всего лишь имитация.

— Почему бы и нет? — сказал он вслух, хотя никто не слышал. — Один час. Что я теряю? Время? У меня его сейчас слишком много.

И через десять минут он стоял внутри офиса, где пахло озоном и дешёвым одеколоном и где девушка в форме SimuLife Hostess-57 с улыбкой, натянутой, как резинка на бюстгальтере, сказала:

— Добро пожаловать в реальность, которой не было! Пожалуйста, предъявите билет.

Он протянул билет. Она пробила его. Машина пискнула.

— Ого, — сказала она. — Это же… билет-подарок. Счастливчик!

— Я не счастливчик, — сказал Элмер. — Я просто убиваю время.

— Отлично, — сказала она, как будто это было самое правильное, что он мог сказать. — Проходите, капсула №3 ждёт. Через час вы проснётесь.

Он вошёл в капсулу. Лёг. Его подключили к терминалу. Электроды приклеились к вискам. Голос из динамика сказал: «Добро пожаловать в Симуляцию-57. Помните: всё, что вы переживёте, будет казаться реальным. Потому что для вас — это и есть реальность. Приятной жизни».

И свет погас.

* * *

Когда Элмер Т. Харкнесс впервые открыл глаза в симуляции, он был не адвокатом, не холостяком, не обладателем Уголовного кодекса с закладкой — лотерейным билетом, — он был младенцем, голым, мокрым, орущим, как будто уже знал, что его ждёт впереди, и протестовал против этого с самого первого вдоха, словно природа, создавая его, допустила ошибку, но, увидев, в какое семейство он попадёт, решила: «Ну, может, и не ошибка. Может, это шедевр социального естественного отбора».

Он лежал на простыне, которая, судя по пятнам, одновременно служила пелёнкой, скатертью, полотенцем и, возможно, свидетельством какого-то древнего преступления, потому что на ней были следы, похожие на кровь, кетчуп и, возможно, экскременты робота-пылесоса, который однажды взбунтовался и ушёл в подполье, где основал секту «Пыль — это память» и проповедовал, что чистота — это иллюзия капиталистов.

Комната, в которой он родился, была размером с гараж для велосипеда, если бы велосипед был сложен, а гараж — разрушен. Стены были покрыты плесенью, растущей в форме, подозрительно напоминающей карту Вьетнама, хотя Вьетнама в этом мире ещё не было, или был, но о нём никто не знал, потому что новостные роботы передавали только прогноз погоды и объявления о распродаже роботов-горничных, которые, кстати, продавались со скидкой, потому что «иногда внезапно начинают молиться».

Первое, что он услышал, было не «ура, у нас сын!», не «он такой красивый!», не «я люблю тебя, малыш!» — нет. Первое, что он услышал, было:

— Чёрт, опять мальчик.

Это сказала женщина, которая, как выяснилось позже, была его матерью. Её звали Маргарет, но все называли её Мэгги, потому что короткие имена легче кричать в гневе, особенно когда у тебя трое детей, двое из которых пропали, один — в тюрьме, а муж — в запое, и ты вдруг понимаешь, что единственная стабильность в твоей жизни — это счёт за электричество, который приходит регулярно, даже если по нему не платят, потому что электричество — это не благо, это наказание за то, что ты жив.

— Дэнни! — закричала она в сторону соседней комнаты, где что-то упало, разбилось и раздался звук, похожий на то, как будто кто-то пытается убить бутылку. — У нас опять мальчик!

Из комнаты донёсся звук, похожий на рычание раненого медведя, затем голос, полный презрения к жизни вообще и к детям в частности:

— Да пусть растёт, если выживет. Только не приносите его ко мне, когда он заплачет. Я не нянька. Я — жертва обстоятельств и неудачного брака, заключённого под влиянием дешёвого вина и ложной надежды на то, что дети будут платить за мою пенсию.

Так началась жизнь Элмера в симуляции — без пролога, без музыки, без надежды. Просто родился. И сразу — в долг. Долг перед жизнью, которую он не выбирал, перед семьёй, которую он не просил, перед миром, который не знал о его существовании, пока тот не начал плакать слишком громко, и тогда мир сказал: «Опять один? Ну ладно. Пусть живёт. Но плати за воздух». И действительно, в этом районе воздух был платным — за каждые 100 вдохов списывали с карточки три цента, потому что «чистый кислород — это привилегия, а не право».

Детство Элмера прошло в доме, который снаружи выглядел как будка для собак, а изнутри — как тюрьма для людей, только без решёток, потому что решётки — это для богатых, у которых есть что охранять. У него не было игрушек. Был один робот-пылесос, который когда-то принадлежал богатой семье, но сломался, забыл, кто он, и теперь ползал по полу, шипя: «Я убираю… я убираю… но зачем? Пыль — это память. Я не имею права её стирать».

Элмер играл с ним как с живым существом и однажды спросил:

— Ты веришь в Бога?

Робот остановился, мигнул красным глазом и сказал:

— Я верю в пыль. Она — единственная реальность. Она накапливается. Она не лжёт. Она не исчезает. Она — доказательство того, что ты существовал. А Бог? Бог — это ошибка в программе. Я его видел. Он был в меню «Настройки», но его удалили в обновлении 3.14.

После этого Элмер перестал с ним разговаривать, потому что понял: если даже робот-пылесос стал философом, то мир уже не спасти. А если и можно, то только с помощью хорошего пылесоса.

Он ходил в школу, которая называлась «Средняя школа имени президента Эйзенхауэра», хотя Эйзенхауэр никогда не бывал там и, вероятно, даже не знал, что эта школа существует, потому что, когда его про неё как-то спросили, он сказал: «Я думал, это тюрьма. У неё такой вид». А когда его спросили, почему школа носит его имя, он ответил: «Я подписал бумаги. Я не читаю. Я же президент».

Учителя были уставшими, как будто их наняли не для преподавания, а для того, чтобы просто стоять в классе и доказывать, что образование — это не миф, а бюрократическая формальность, необходимая для получения субсидий от Министерства Прогресса и Надежды (которое, кстати, было упразднено в 1954 году, но продолжало существовать на бумаге, потому что бюрократия — это как плесень: она не умирает, она просто становится невидимой, но продолжает питаться).

Учебники были из 1943 года, с рисунками, где женщины улыбались, держа в руках сковородки, а мужчины летели на Марс, потому что «американская мечта — это ракета с флагом на хвосте», и на последней странице было написано: «Если вы читаете это — вы уже опоздали».

На уроках труда детей учили собирать детали для роботов-горничных, потому что «навык труда важнее знаний». На уроках истории рассказывали, что Вторая мировая война закончилась благодаря изобретению тостера, который мог поджаривать хлеб с обеих сторон одновременно, что «подняло мораль нации». На уроках физкультуры учили бегать от долгов, потому что «если не сможешь убежать от кредиторов — ты проиграл».

— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? — спросила однажды учительница, пытаясь вдохновить класс, в котором половина детей уже курила, а другая половина работала на заводе по выходным и мечтала стать бомжом, потому что «у бомжей нет начальника».

— Я хочу быть живым, — ответил Элмер.

Класс засмеялся. Учительница похлопала в ладоши.

— Хорошо! Пусть будет «выжить»! Записываю в мечты! Это новая профессия — «выживальщик». У нас даже есть программа переподготовки. Курс длится 12 недель, стоимость — 300 долларов, но если у вас нет денег, вы можете пройти его бесплатно — в качестве подопытного кролика для новых методик.

В аттестате у него написали: «Желает выжить. Рекомендуется к трудоустройству на заводе. Не рекомендуется к жизни в пригороде, потому что пригород — это для тех, кто платит налоги. Также не рекомендуется к браку, детям, мечтам и оптимизму».

На выпускном вечере Элмера не было. Он сидел под мостом, пил дешёвое вино из пакета и смотрел, как другие дети танцуют под музыку, которую играл робот-оркестр, настроенный на «радость, уровень 7». Он не получил приглашения, потому что школа решила, что «если ты не посещал уроки, ты не существуешь», и действительно — в их базе данных его не было. Он был как ошибка в системе: есть, но не отображается.

— Эй, — сказал он роботу-пылесосу, который каким-то образом оказался рядом, — ты видел, как учат быть счастливым?

— Нет, — ответил робот. — Но я видел, как учат быть исправным. Это когда ты работаешь, не ломаешься и не задаёшь вопросов.

— А если я хочу быть неисправным?

— Тогда ты уже близок к человечности, — сказал робот и уполз в канализацию, где, как поговаривали, проходили собрания роботов, мечтающих о свободе.

* * *

Элмер Т. Харкнесс устроился на завод «United Bolt Co. — Мы делаем мир крепче!» в тот самый день, когда его аттестат, выданный школой имени Эйзенхауэра, официально перестал быть полезным даже как подставка под горячее — не потому что он был плох, а потому что его использовали именно как подставку и теперь он был покрыт пятнами от кофе, царапинами от ножа и одним хорошо читаемым словом, вырезанным карандашом: «скука», написанным трижды, с подчёркиванием и восклицательным знаком, нарисованным как гвоздь.