Странные истории

Он пришёл в отдел кадров с папкой, в которой лежали один аттестат, две фотографии (одна — с выпускного, где он стоял за пределами кадра, другая — случайная, где он морщился от вспышки) и записка от матери, написанная на обороте счёта за электричество: «Он не ворует. Иногда пьёт. Но работает. Пока. P.S. Не давай ему кетчуп».

Клерк, сидевший за стеклянной перегородкой, как будто боялся, что Элмер бросит в него гайку (что, учитывая профессию, было вполне вероятно), поднял голову. Его очки увеличивали глаза до размеров блюдечек, так что он выглядел как инопланетянин, который слишком долго смотрел на Землю через телескоп и решил: «Да, эти существа подходят для рабства. Или, по крайней мере, для работы на заводе».

— Что умеете? — спросил он, не глядя.

— Нажимать кнопки, — сказал Элмер.

— Отлично, — сказал клерк, не удивившись. — У нас как раз есть вакансия оператора станка №7. Обязанности: нажимать кнопку «пуск», смотреть на конвейер, не задавать вопросов. Зарплата — 1,75 доллара в час, плюс бонус, если вы не заболеете. Болеть запрещено.

— А если заболею?

— Тогда вас уволят. Болезнь — это слабость. А слабые не нужны в эпоху прогресса. Кроме того, у нас нет медицинской страховки. Есть только плакат: «Будь здоров — иначе умрёшь». И календарь с изображением здорового рабочего, который, как выяснилось позже, умер от переутомления в тот же день, когда его фото напечатали, но из-за бюрократии продолжал числиться живым ещё шесть месяцев и даже получил премию за «образцовое трудолюбие».

Элмер подписал контракт на трёх страницах, где мелким шрифтом было написано, что он соглашается:

• на добровольное участие в испытаниях новых болтов,

• использование его лица в рекламе без согласия,

• отказ от права на сон более 5 часов в сутки при переработках

• и признание того, что завод не несёт ответственности за «психологическое вырождение, вызванное однообразием труда».

Его отвели к станку №7 — громоздкому, ревущему, дышащему маслом и отчаянием агрегату, который выдавал болты со скоростью 500 штук в час, все — идеально ровные, точно выточенные, с микронной точностью, как будто каждый болт был результатом многолетних исследований, молитв и жертвоприношений перед статуей Святого Стандарта, которая стояла в центре цеха и, по слухам, светилась по ночам, когда кто-то нарушал технические нормы.

На заводе болты не были просто болтами. Они были символом американской мощи, основой прогресса, фундаментом цивилизации, и согласно внутреннему лозунгу: «Если болт держит — держится и страна!»

Элмер узнал, что их болты используются повсюду: в роботах-горничных, в ракетах, в суперкомпьютерах, в протезах президента, в механизмах, которые открывают двери в барах, и даже в секретных устройствах, которые автоматически добавляют сливки в кофе в Белом доме.

— Никакого брака, — гордо сказал начальник цеха, человек по имени Фрэнк, с лицом как у жабы и голосом как у радио, сломанного в 1947 году. — У нас идеальное качество. Если болт выходит с завода — значит, он достоин Америки.

— А если выйдет бракованный? — спросил Элмер.

— Этого не бывает, — сказал Фрэнк. — Но если вдруг случится — его тут же отправят в музей как реликвию. «Первый и единственный бракованный болт United Bolt Co.» — будет написано на табличке. Или, возможно, на нём построят памятник: «Здесь покоится ошибка. Да не повторится она». А потом снесут, потому что памятники ошибкам — плохой PR, особенно в предвыборный год.

Рабочее место Элмера напоминало телефонную будку, только без телефона, с видом на конвейер, по которому катились болты, как будто бежали на своё величественное предназначение, и с табличкой: «Осторожно! Мечты могут быть раздавлены движущимися частями!». На стене висел плакат: «Каждый болт — шаг к величию Америки!». Ниже мелким шрифтом было написано: «Но если болт упадёт — это шаг назад. И, возможно, в суд».

Обедали они в столовой завода, где подавали «синтетическое мясо», которое, по словам повара, «когда-то было живым, но это было давно». Меню менялось раз в пять лет. Сегодня был «вкус: тоска». Вчера — «вкус: увольнение». Завтра обещали «вкус: надежда», но все знали, что это просто другое название для «вкус: разочарование». На стенах висели плакаты: «Ешь быстро! Время — деньги!» и «Жевать — не думать!».

Жизнь на заводе шла. Или, точнее, стояла. Как робот с зависшим процессором. Элмер сидел у станка №7. Нажимал кнопку. Смотрел. Ничего не происходило. Ничего не происходило. Ничего не происходило. Иногда он ловил себя на мысли, что конвейер замедлился. Но нет. Он работал с той же скоростью. Просто время растянулось, как жвачка, прилипшая к подошве.

Через месяц он понял: он может делать свою работу спящим. Он закрывал глаза. Нажимал кнопку. Слушал. Болты катились. Он знал, когда что-то пойдёт не так. Он знал это на уровне подсознания, как будто его мозг, уставший от реальности, решил: «Ладно, я сам всё сделаю. Ты отдыхай».

Через три месяца он начал пить. Не на улице. Не в баре. На рабочем месте. Сначала — после смены. Потом — во время. Потом — вместо смены. Он приходил, нажимал кнопку, садился в угол, доставал бутылку из бумажного пакета и смотрел, как болты катятся, как будто это был самый интересный сериал в мире. Иногда он говорил им:

— Ну что, ребята? Как дела? Держитесь?

Болты молчали. Они были болтами. Но, возможно, внутри каждый из них думал: «Если бы я мог, я бы тоже напился».

Он пил дешёвое вино, которое называлось «Виноградная надежда», хотя в нём не было ни винограда, ни надежды. Был этиловый спирт, краситель №7 и ароматизатор «вкус: осень в Калифорнии (до засухи)». Он пил его из стакана, который купил в автомате за 15 центов. На стакане была реклама: «United Bolt Co. — Мы делаем даже стаканы крепче!» Хотя стакан был хрупким, как мечта бедняка.

Но Элмер не просто пил. Он превратил пьянство в искусство.

Сначала он просто сидел и молчал. Потом начал петь. Не просто так — он сочинил гимн станка №7, который исполнял под аккомпанемент конвейера:

О, станок мой, мой друг железный, Ты крутишься день напролёт, И болты, как дети, безгрешные, Летят в мир, где их ждёт поворот…

Рабочие смеялись. Иногда подпевали. Один раз даже устроили импровизированный концерт, где Элмер играл на гаечном ключе, как на гитаре, а робот-пылесос служил ударной установкой, в такт стуча своим бампером об пол.

Он начал вешать на станок украшения: бумажные флажки, сделанные из обрывков инструкций, фотографии болтов, на которых он рисовал улыбки, и даже миниатюрную ёлку на Новый год (1957-й, как оказалось, был годом болта по восточному календарю).

Он устроил лотерею среди болтов: каждый день выбирал «Болт дня» — тот, который выглядел чуть красивее остальных, — и угощал его воображаемым вином из той же бутылки, что и себя.

Он стал народным артистом. Его знали не как оператора станка №7, а как «Болт-барда», «Певца конвейера», «Алкаша с душой из хрома». Даже робот-инспектор однажды замедлил шаг, чтобы послушать, как Элмер поёт дуэтом с гудением станка песню «Я не болт, я — личность» под мотив Blue Moon.

Но Фрэнк этого не оценил.

Однажды, в середине смены, пока Элмер, в костюме из фольги («для связи с космосом»), пел перед конвейером свою новую композицию «Ты мой болт, ты мой свет, ты мой идеальный винт» и робот-пылесос, подсвеченный фонариком, исполнял роль бэк-вокала, на пороге цеха появился Фрэнк.

Он стоял, как будто увидел апокалипсис. Его лицо, и так похожее на жабу, стало похожим на жабу, у которой только что снесли дом.

— Что. Это. ТАКОЕ? — спросил он, указывая на ёлку, на флажки, на бутылку, на робота с фонариком в бампере.

— Искусство, — сказал Элмер, кланяясь. — Это мой концерт. Билеты — по желанию.

— Вы пьёте на рабочем месте.

— Это не пьянство. Это творческая энергия. Без вина я — просто человек. С вином — голос болтов.

— Вы нарушаете порядок.

— Я его улучшаю. Теперь болты катятся с ритмом. Послушайте — та-та-там, та-та-там. Это бит.

— Вы превратили производство в цирк.

— А разве производство не должно быть праздником? — спросил Элмер. — Мы же делаем мир крепче! А крепкий мир — это весёлый мир!

— Нет, — сказал Фрэнк. — Крепкий мир — это тихий мир. Мир, где никто не поёт, не танцует, не украшает станки и не угощает болты вином. Приказ об увольнении. По статье 8-ж: «Превращение производственного процесса в самодеятельность, повлёкшее за собой моральное разложение коллектива и исчезновение страха перед начальством».

— Но ведь все были счастливы!

— Вот именно. Счастье на рабочем месте — это угроза системе. Люди, которые смеются, начинают задавать вопросы. А люди, которые задают вопросы, перестают нажимать кнопки. А если кнопки не нажимать — болты не выйдут. А если болты не выйдут — страна рухнет.

Элмер вздохнул.

— Ну ладно. Тогда хотя бы разрешите спеть прощальную песню?

— Нет.

— А хотя бы снять видео?

— Нет.

— А хотя бы дать автограф болту дня?

— Всё! — закричал Фрэнк. — Убирайтесь! И заберите с собой этого… этого… робота-наркомана!

Робот-пылесос издал протяжный звук, как будто плакал, и покатился в угол, где спрятался за коробку с гайками.

Ему выдали коробку. В ней лежали: один стакан, одна пустая бутылка, одна фотография станка №7 («на память») и листовка: «United Bolt Co. благодарит за труд. Но просит больше не возвращаться».

Он вышел с завода. В руках — коробка. В голове — вино. В душе — песня.

За воротами стоял робот — рекламный агент в форме клоуна и говорил монотонным голосом:

— Вы можете быть кем угодно. Даже если это ненадолго. Потому что в реальности вы — никто.

Элмер посмотрел на него. Робот мигнул.

— Особенно если вы поёте.

— Ну что ж, — сказал Элмер, доставая из кармана вторую бутылку «Виноградной надежды», — раз я больше не оператор, я стану поэтом улиц.

И, прихлёбывая из горлышка, он зашагал по асфальту, напевая:

Я ушёл с завода, где болты крепки, Где счастье — преступление, а смех — враг, Но я не сломлен, я — артист великий, И мир мой — не станок, а мой джаз! * * *

После увольнения с завода «United Bolt Co. — Мы делаем мир крепче!» Элмер Т. Харкнесс не просто стал бомжом — он стал легендой, мифом, живым памятником падению с высоты станка №7 и, что самое важное, первым и единственным поэтом-алкашом, который пел под аккомпанемент маслянистой воды, текущей под мостом через реку Лос-Анджелес, которая, по слухам, когда-то была рекой, а теперь канавой с маслянистой водой и плавающими роботами, которые когда-то были «домашними помощниками», а теперь «бездомными помощниками», что, впрочем, почти одно и то же, только с меньшим количеством пыли и большим — отчаяния.

Его новое жилище — пространство под мостом — нельзя было назвать домом, потому что дом предполагает крышу, стены, пол и хотя бы иллюзию тепла, а здесь была только бетонная арка, покрытая граффити, в которых угадывались слова «Свобода», «Пиво», «Болт» и «Почему?», а также кусок картона, на котором он спал, если спал, и который он гордо называл «квартирой с видом на канализацию», потому что вид действительно был — тёмная, пузырящаяся жидкость, в которой плавали остатки мечт, бутылки, протезы и, по слухам, душа одного бывшего менеджера по продажам, который слишком долго улыбался, когда хотел плакать.

Но Элмер не унывал. Он не был бомжом в классическом смысле — молчаливым, грязным, с глазами, в которых застыл ужас жизни. Нет. Он был бомжом-раздолбаем, весёлым анархистом быта, поэтом улиц, мастером импровизации и, по мнению некоторых, человеком, который, возможно, знает, что такое счастье, но не хочет об этом рассказывать, потому что никто не поверит, да и зачем, если счастье — это всего лишь временная ошибка в системе.

Он быстро стал центром внимания подмостового общества. Не потому что он был сильным. Не потому что он был умным. А потому что он умел петь, пить и превращать отчаяние в шоу, как будто быт — это сцена, а нищета — костюм, в котором можно выступать с душой.

Его первым шоу стало «Болт-ревю №1: Возвращение к корням», которое он устроил на третий день после прибытия. На сцене (то есть на куске ржавого листа железа, который кто-то когда-то использовал как крышу для временной будки, пока не понял, что дождь всё равно протекает) он в костюме из фольги (добытой из упаковки от робота-горничного), с гаечным ключом в руке и с бутылкой «Виноградной надежды» исполнил:

О, станок мой, мой друг железный, Ты крутишься день напролёт, И болты, как дети, безгрешные, Летят в мир, где их ждёт поворот…

В качестве оркестра выступал робот-пылесос, которого Элмер каким-то образом вывез с завода, спрятав в коробке из-под болтов, и который теперь служил ему верным спутником, бэк-вокалистом и, по совместительству, ночным сторожем, хотя сторожил он только от комаров и случайных кошек, которые, кстати, тоже входили в труппу — как массовка.

Зрители — бомжи, бывшие фермеры, учёные, пилоты, актёры, один бывший директор рекламного агентства, который теперь продавал мечты по 10 центов за штуку (и, кстати, процветал, потому что мечты — это единственное, что не требует затрат), — смеялись, хлопали, кидали в него пустые банки (как знак уважения), и один даже сказал: «Это намного лучше, чем телевизор. Здесь хотя бы можно вволю кричать».

С тех пор под мостом началась новая эпоха.

Элмер основал «Подмостовое театральное общество „Мост и Болт“», которое специализировалось на постановках по мотивам рабочих будней, снятых с реальных воспоминаний бомжей. Например:

— «Я был менеджером!» — драма о бывшем руководителе отдела продаж, который теперь торговал пуговицами и утверждал, что «продажи — это когда ты продаёшь то, чего нет, тому, кто не хочет, и называешь это успехом»;

— «Утюг моей любви» — мюзикл о женщине, которая влюблена в утюг, потому что «он единственный, кто всегда горячий и никогда не уходит, и ещё он гладит мои штаны, что не может не трогать»;

— «Симфония брака» — перформанс, в котором три бомжа, стоя на коробках, орали друг на друга, пока один не ушёл, второй не начал пить, а третий не стал роботом-проповедником.

Да, и у них в труппе был настоящий робот-проповедник. Он появился внезапно, как будто кто-то выбросил его с неба. Это был старый робот модели Preacher-55, с ржавым крестом на груди, треснувшим экраном вместо лица и голосом как у радио, которое забыли выключить в 1953 году и теперь оно вечно вещает о конце света, потому что не умеет говорить о чём-то другом.

Он стоял на бетонной тумбе и каждые два часа объявлял:

— Конец света близок! Покайтесь! Я перезагружаюсь каждые 12 часов!

Никто не знал, откуда он взялся. Никто не знал, кто его включил. Но все уважали. Потому что он был единственным, кто знал расписание апокалипсиса, даже если оно было с ошибками, и ещё потому, что он умел перезагружаться с драматическим эффектом: его экран гас, он издавал звук, как будто умирает, потом вдруг включался с новым лицом (иногда — с лицом Эйзенхауэра, иногда — с лицом клоуна, иногда — с лицом самого себя, но в молодости) и говорил: «Я вернулся. Свет ещё не кончился. Но скоро».

Элмер, будучи человеком широких взглядов, предложил ему стать частью труппы. Робот согласился. Его первая роль — ангел в «Болт-ревю №2: Падение с высоты 7,2 метра», где он должен был парить над сценой (на верёвке, привязанной к балке моста), крича «Грех! Грех! Грех!», и время от времени перезагружаться посреди монолога, после чего возобновлял с того же места, но уже голосом певицы из 1940-х, поющей «I’ve Got You Under My Skin», что, впрочем, тоже подходило по смыслу.

Жизнь под мостом кипела. Это было не просто место для ночлега — это был культурный центр, социальный эксперимент, антисистема, где каждый мог быть кем угодно: философом, королём, актёром, даже роботом, если повезёт.

Однажды Элмер устроил «Фестиваль бессмысленных достижений», где бомжи соревновались:

— в самом длинном вздохе (победил бывший оператор дыхательных аппаратов, который дышал 7 минут 12 секунд, после чего упал и сказал: «Я больше не хочу»);

— лучшем подражании звуку утекающего крана (победила женщина, которая 20 лет слушала это в своей квартире и теперь могла воспроизвести любой тип капель — от «философский» до «депрессивный»);

— самой грустной песне, спетой на фоне рекламы робота-горничной (победил Элмер с композицией «Ты ушёл, а я остался с болтами», которую он исполнил под аккомпанемент робота-пылесоса, настроившегося на минор).

Однажды в середине лета, когда маслянистая вода под мостом особенно сильно блестела, как будто пыталась притвориться океаном, Элмер решил устроить «Ночь поэзии и вина» — самый амбициозный проект в истории подмостового искусства, самый дерзкий культурный вызов системе, которая считала, что человек без денег — не человек, а просто ошибка в расчётах.

Он объявил об этом за неделю. Повесил афиши (нарисованные углём на обрывках рекламы United Bolt Co.), разослал «приглашения» (в виде бутылок с записками внутри, пущенных по течению, одна из которых дошла даже до канализационной станции, где её прочитал робот и, вдохновившись, начал петь) и даже уговорил робота-проповедника выступить не как проповедника, а как ведущего вечера, потому что «у него голос как у судьбы, только с помехами».

Вечер начался с церемонии открытия, где Элмер, в фольгированном пиджаке, с короной из скрепок и с бутылкой «Виноградной надежды» в руке как жезлом, вручил себе премию «Золотой болт» за «вклад в культуру нищеты», после чего торжественно прибил её к бетонной арке, где она тут же упала, но никто не поднял, потому что «символизм важнее устойчивости».

Затем началась поэзия.

Первым выступил бывший учёный по имени Джо, который когда-то изобрёл вечный двигатель, но его закрыли, потому что он «нарушает баланс рынка», а рынок, как известно, не может существовать без дефицита, иначе перестаёт быть рынком и превращается в хаос, а хаос — это плохо, если только ты не философ. Джо вышел на сцену — то есть на кусок ржавого железа, который, по слухам, когда-то был частью крыла самолёта, разбившегося из-за того, что кто-то использовал для крепления болт, купленный на распродаже, — и, стоя в позе человека, который слишком долго смотрел на звёзды, прочитал стихотворение, написанное на обороте счёта за воздух:

Я думал, что знание — свет, Но свет — это реклама. Я думал, что правда — ответ, Но ответ — это паника. Я думал, что наука — прогресс, Но прогресс — это болт, А болт — это бизнес, А бизнес — это… смерть. Так что я ушёл под мост, Где хотя бы тихо, И где никто не спрашивает, Зачем я живу.

Публика аплодировала. Робот-пылесос играл на «барабанах» — то есть стучал бампером о бетон, как будто это был единственный способ выразить эмоции, доступный машине, лишённой сердца, но не лишённой ритма.

Затем выступила женщина, которая утверждала, что была королевой Эльдорадо, но её свергли из-за налоговой реформы, которая увеличила пошлину на золото, и народ, как это часто бывает, выбрал деньги вместо короны. Она спела, сопровождая себя на утюге, который гудел, как орган:

Корона тяжела, А налог — ещё тяжелее. Теперь я живу под мостом, Но всё равно — королева. Моя власть — это песня, Моя армия — бомжи, Моя казна — пустая банка, Но я — свободна. А свобода — это когда Тебя больше не могут уволить.

После неё выступил бывший актёр, который играл второстепенные роли в рекламе роботов-горничных, но был уволен за то, что «слишком эмоционально вытирал пыль».

Он прочитал монолог, написанный на стене:

Я был человеком-рекламой. Я улыбался, когда не хотел. Я говорил: «Она уберёт всё!», Когда знал, что она даже не включится. Я был лицом лжи. А теперь я — лицо правды. И правда в том, Что я не хочу убирать.

Он закончил. Молчание. Потом — овация. Даже робот-проповедник, стоявший в первом ряду, мигнул красным глазом и произнёс:

— Аминь.

Затем выступила кошка, которая, по утверждению Джо, «когда-то была поэтом в прошлой жизни, но теперь молчит, потому что поняла: мир не слушает». Она просто села посреди сцены, посмотрела на публику и мяукнула один раз — коротко, чисто, как будто сказала всё, что нужно.

Все замерли. Это был шедевр.

И наконец настал черёд Элмера.

Он встал. В руке — бутылка «Виноградной надежды». На голове — корона из скрепок, слегка перекошенная, как будто символизировала не только королевство, но и его нестабильность. Он посмотрел на своих соратников — на Джо, на бывшую королеву, на робота-пылесоса, на робота-проповедника, на кошку, на бомжей, сидящих на картоне как на троне, — и понял: они — его семья. Не по крови. Не по документам. По выбору. По безумию. По поэзии.

— Дамы и господа, — сказал он, — и вы, роботы, и вы, кошки, и вы, пузыри в канализации… сегодня мы не просто поэты. Мы — последние свидетели. Последние, кто ещё может сказать: «Я был. Я пел. Я пил. Я существовал». Мы — те, кого система выбросила, потому что мы не вписались в график, в норму, в прибыль. Но мы — те, кто остаётся. Потому что мы не работаем. Мы живём. Или, по крайней мере, пытались. — Он поднял бутылку. — За нас! За тех, кого забыли! За тех, кто не нужен! За тех, кто всё равно поёт!

Они пили. Смеялись. Пели. Робот-проповедник перезагрузился и начал петь My Way. Джо танцевал с утюгом. Кошка мяукала в такт. Бывшая королева короновала робота-пылесоса. Элмер начал петь:

Я был болтом, я был станком, Я был пылью, я был вином, Я был нулём, я был никем, Но я был — и это закон.

И в этот момент — без предупреждения, без сирен, без объявления, без драматического вступления, без даже намёка на то, что происходит что-то не так — всё закончилось.

Просто — вспышка.

Огромная, белая, всепоглощающая, как будто кто-то включил фонарь в комнате, где царила вечная тьма. Не было звука. Было всё сразу и ничего. Пространство исчезло. Время сложилось как старый зонт. Материя растворилась. Души, если они были, не успели испугаться. Мысли, если они ещё рождались, не успели оформиться. Элмер не успел закончить строчку. Джо не успел улыбнуться. Робот-проповедник не успел сказать: «Я предупреждал». Кошка не успела прыгнуть.

Они просто перестали быть.

Как будто кто-то стёр их с доски. Как будто кто-то сказал: «Ну хватит». Как будто мир, уставший от себя, решил: «Ладно, давайте сначала».

И тут он проснулся.

В своей настоящей реальности, как адвокат Элмер Т. Харкнесс.

* * *

Когда Элмер Т. Харкнесс открыл глаза, он не сразу понял, где находится, потому что мозг его, только что переживший полную и насыщенную жизнь от рождения до апокалипсиса, включая детство в доме, где стены были покрыты плесенью, похожей на карту страны, которой больше не существует, подростковые годы, проведённые в школе, где учителя смотрели на учеников как на будущих налогоплательщиков, работу на заводе, где каждый болт был шагом к величию Америки, падение в бомжество, бурную поэтическую карьеру под мостом и, наконец, внезапное и мгновенное уничтожение всего сущего в результате ядерного взрыва, который не дал никому даже шанса произнести последнее слово, — этот мозг, привыкший к масштабам целой жизни, внезапно обнаружил, что всё, что с ним произошло, уместилось в один час, проведённый в капсуле, похожей на гроб для тех, кто хочет умереть и родиться заново, но только не слишком надолго.