Странные истории

Он сел. Медленно. Осторожно. Как будто боялся, что если резко шевельнётся, то весь этот странный мир вокруг него — хромированные стены, неоновые вывески, роботы с микрофонами и люди в костюмах, сияющих, будто они сделаны из чистого оптимизма, — рассыплется, как карточный домик, построенный на песке, который, в свою очередь, лежит на льду, который тает, потому что кто-то включил рекламу кондиционеров на полную мощность.

Крышка капсулы открылась с тихим шипением, как будто сама реальность выпускала его из лёгкого забвения, как будто говорила: «Ну что, хватит? Или хочешь ещё один час в роли бомжа, который поёт под аккомпанемент робота-пылесоса?» Электроды отклеились от висков, оставив после себя лёгкое жжение, будто напоминание: «Ты был где-то. Ты кем-то был. Но теперь — ты снова ничто. Ну, почти».

Он моргнул. Перед ним стоял не мост, не канализация, не робот-проповедник, не Джо с утюгом. Перед ним был офис «Симуляции-57» — блестящий, хромированный, переполненный людьми, которые кричали, махали руками, снимали на камеры, и один робот с микрофоном в руке прыгал, как будто его пружина сломалась, но он всё равно пытается быть весёлым, потому что, если он перестанет прыгать, его уволят за потерю «корпоративного духа».

— Мистер Харкнесс! — закричал человек в костюме, который сиял, как будто был соткан из солнечного света, надежды и рекламы зубной пасты, обещающей «улыбку будущего уже сегодня!» — Вы проснулись! Вы — легенда! Вы — первый победитель джек-пота в истории Симуляции-57! Вы — человек, который, не зная того, стал причиной конца света! Вы — гений! Вы — герой! Вы — супермиллиардер! Вы — причина, по которой игра перезапущена! Вы — причина, по которой мы все получим премии! Вы — причина, по которой я, наконец, смогу купить себе новую машину, не похожую на гроб!

Элмер моргнул ещё раз. Он не понимал. Он был адвокатом. Он защищал людей, которых ненавидел. Он читал Уголовный кодекс перед сном, как другие читают сказки детям. Он не знал, что такое «джек-пот», кроме как статья о мошенничестве с лотереями, и даже тогда он интересовался только тем, как доказать, что организаторы не собирались платить, а не тем, как выиграть.

— Я… я только что был под мостом, — сказал он, оглядываясь, будто ожидая увидеть робота-пылесоса, бегущего к нему с ведром, чтобы убрать следы его существования. — Я пил. Я пел. Я был… бомжом.

— Именно поэтому вы выиграли! — закричал человек, как будто это было самое очевидное объяснение в мире, как будто все знают, что чтобы стать миллиардером, нужно сначала стать бомжом, и чем больше ты бомж, тем больше шансов на джек-пот. — Потому что вы — бомж! Потому что вы — никто! Потому что вы — случайность! Потому что вы — ошибка в системе, которая случайно оказалась первопричиной!

Он достал планшет и показал Элмеру схему, которая выглядела как генеалогическое древо апокалипсиса, только вместо предков были болты, компьютеры, ракеты и одно изображение Элмера в фольгированном пиджаке, с бутылкой в руке и с надписью: «Здесь начинается конец».

— Смотрите: вы работали на заводе «United Bolt Co. — Мы делаем мир крепче!». Выпустили один болт. С микроскопическим отклонением в 0,003 миллиметра. Никто не заметил. Болт пошёл в производство. Стал частью схемы суперкомпьютера StratCom-9, который управлял ядерным арсеналом США и, по слухам, иногда играл в шахматы с президентом и всегда выигрывал, потому что президент был человеком, а машина — нет. Из-за этого отклонения система приняла ложный сигнал о массированном ядерном нападении. Запустила ответный удар. Мир уничтожен. Вы — первопричина. Вы — причина причины. Вы — искра. Вы — тот самый винтик, который если бы его не было, ничего бы не случилось, но поскольку он был — всё случилось.

— Я… я пил на работе, — сказал Элмер.

— Именно! — воскликнул человек, как будто это было самое гениальное признание в истории человечества. — Без вашей халатности — не было бы брака! Без брака — не было бы ошибки! Без ошибки — не было бы апокалипсиса! Без апокалипсиса — не было бы победителя! Без победителя — не было бы джек-пота! Без джек-пота — не было бы рекламы! Без рекламы — не было бы прибыли! Без прибыли — не было бы премий! А у меня ипотека! — добавил он уже тише, но с такой искренностью, что Элмер почти почувствовал к нему симпатию.

В этот момент в зал внесли чек.

Не бумажный. Не цифровой. Чек размером с рекламный щит, с цифрами, которые заканчивались на стольких нулях, что их не могли вместить даже самые смелые мечты бывшего бомжа, который мечтал только о том, чтобы его болт стал «Болтом дня». На чеке было написано: 12 347 892 105 долларов. Ниже — «Симуляция-57 благодарит за уничтожение мира. Игра перезапущена. Спасибо за участие. Пожалуйста, не пытайтесь повторить в реальной жизни».

Ему вручили также сертификат «Участник Симуляции-57. Победитель джек-пота. Причина конца света. Подпись: Система». И диск «Самые яркие моменты вашей жизни: от рождения до апокалипсиса».

— Хотите посмотреть? — спросил робот-журналист, который, судя по голосу, был настроен на «восторг, уровень 9», что, по инструкции, означало: «Говори громко, улыбайся, даже если внутри ты чувствуешь только пустоту и маслянистую жидкость».

— Нет, — сказал Элмер. — Я уже прожил это.

Но потом добавил:

— Хотя… может, один момент.

Он вставил диск в терминал. На экране появилась сцена: он стоит на куске железа, в фольгированном пиджаке, с бутылкой в руке, и говорит: «За нас! За тех, кто всё равно поёт!» — а вокруг смеются, плачут, поют, танцуют с утюгами, робот-проповедник перезагружается и начинает петь My Way, а кошка смотрит в камеру, как будто знает, что это конец, и всё равно мяукает: «Я была».

Он смотрел. И впервые за много лет — улыбнулся.

Не потому что он выиграл.

Не потому что он теперь супермиллиардер.

А потому что он был счастлив.

Даже если это было в симуляции.

Даже если это длилось всего один час.

Даже если он был бомжом, алкашом, безработным, поэтом улиц, который пел под аккомпанемент робота-пылесоса и считал, что это — апогей искусства.

Но, если честно, это был не апогей. Это было абсурдное шоу, наполовину импровизация, наполовину алкогольное видение, наполовину — нет, стоп, уже три «наполовины», но в подмостовом театре математика не работает, потому что там действует закон поэтической неточности, который гласит: «Сколько угодно наполовин — если это звучит красиво».

Он вспомнил, как однажды, во время спектакля «Болт-ревю №3: Возвращение к себе, которого нет», робот-проповедник, перезагрузившись посреди монолога, вдруг начал читать рекламу зубной пасты, потому что в его памяти, по ошибке, была установлена операционная система от робота-продавца. И он стоял на тумбе, с крестом на груди, и говорил: «Почистите зубы — и апокалипсис подождёт!» А потом добавил: «Скидка 15% при оплате в кредит». Все ржали так, что даже робот-пылесос, обычно равнодушный к юмору, начал вибрировать в такт хохоту, как будто у него был сбой в системе охлаждения.

Он вспомнил, как Джо, бывший физик, однажды попытался объяснить бомжам, почему Вселенная расширяется, используя для наглядности надутый презерватив, найденный в канаве. «Смотрите, — сказал он, — вот Вселенная. Чем больше мы дуем, тем дальше улетают галактики». — «А если лопнет?» — спросил кто-то. «Тогда будет Большой взрыв. Или, возможно, просто дурацкий звук». Презерватив лопнул. Все зааплодировали. Джо сказал: «Ну что ж, теперь мы знаем, как это было».

Он вспомнил, как в день, когда он стал «королём бомжей» (церемония прошла под аплодисменты, хлопки по жестяным банкам и звук, издаваемый роботом-пылесосом, который, по слухам, пытался играть марш), он попросил у своих «подданных» желание. Один сказал: «Хочу, чтобы завтра не было дождя». Другой: «Хочу, чтобы у меня был дом». Третий: «Хочу, чтобы робот-проповедник наконец сказал что-то новое». А робот, услышав это, перезагрузился и сказал: «Конец света близок! Покайтесь! Я перезагружаюсь каждые 12 часов! И… у меня аллергия на пыль». Все застыли. Это было первое новое сообщение за 17 лет. Они устроили праздник. Пили «Виноградную надежду». Пели. Танцевали. Некоторые плакали. Робот-пылесос убирал осколки бутылок. Это был лучший день в истории подмостового общества.

И вот этот самый день, эта самая жизнь, эти самые бомжи, этот самый робот, эта самая бутылка, этот самый болт, который он выпустил, пьяный, с улыбкой, под аккомпанемент конвейера, — всё это, в сумме, случайно, ненамеренно, почти по ошибке, уничтожило мир.

И теперь он сидел здесь, в офисе, где стены были обшиты хромом, как будто архитекторы решили, что будущее — это просто увеличенная в тысячу раз столовая при автозаправке, и смотрел на чек размером с рекламный щит, на котором было написано «12 347 892 105 долларов», и думал: «Ну и что мне теперь с этим делать? Купить больше Уголовных кодексов?»

Но потом он вспомнил.

Он вспомнил Дорис.

Не как помощницу.

Не как сотрудника.

А как человека, который, вместо того чтобы просто положить на стол отчёт, положил туда конверт с розовой ленточкой, как будто пытался упаковать в него не просто билет, а что-то, что нельзя назвать, но можно почувствовать — как запах кофе по утрам, как тихое «доброе утро», как тот самый момент, когда ты понимаешь, что кто-то замечает тебя, даже когда ты сам себя не замечаешь.

Он вспомнил, как она стояла в дверях, с папкой в руках, с выражением лица, которое можно было бы описать как «надежда, замаскированная под деловитость», и как он сказал: «Это глупо. Это бегство от реальности».

А теперь он понял.

Иногда бегство — это единственный способ вернуться.

К себе.

К людям.

К жизни, которая не умещается в Уголовный кодекс.

Он достал телефон — редкое для него действие, потому что он считал, что телефон — это для тех, у кого есть кому звонить, а у него был только суд, клиенты и робот-секретарь.

Но теперь он хотел, чтобы кто-то ответил.

Он открыл сообщения. Набрал: «Дорис. Это Элмер. Вы свободны сегодня вечером? Я хочу пригласить вас на ужин. И… спасибо за билет».

Отправил.

Сердце, которое он считал просто насосом, вдруг дало сбой.

Он почувствовал, как будто внутри что-то щёлкнуло, как будто кто-то включил свет в комнате, где он никогда не был, а робот-секретарь вдруг сказал: «Поздравляю. Вы впервые нарушили свой график».

Через пять минут пришёл ответ: «Не за что. Я уже три часа сижу в ресторане La Belle Époque и заказываю коктейли, которые не пью. Если вы не приедете, я закажу десерт».

Он улыбнулся.

Не фальшиво.

Не по инструкции.

Не как адвокат, который выиграл процесс, но знает, что клиент виновен.

А как человек, который, наконец, понял: иногда самое важное — не то, что ты сделал, а то, кто уже ждёт тебя, пока ты до сих пор думаешь, стоит ли идти.

Он сел в такси.

Не в робот-такси, которое везло бы его по оптимальному маршруту, без разговоров, без ошибок, без души, и которое по прибытии сказало бы: «Стоимость поездки: 4,75 доллара. Не забудьте оценить поездку. Ваша оценка повлияет на моё будущее».

Нет. Он сел в обычное.

С живым водителем.

Старым, с бородой как у философа, который слишком долго сидел в пещере, и с радио, которое играло что-то, что, по его мнению, было джазом, но на самом деле было рекламой робота-горничной 1953 года, где пелось: «Я уберу всё, даже твою боль!».

— Куда едем, босс? — спросил водитель, не оборачиваясь, как будто знал, что любой, кто садится в такси с таким лицом, как у Элмера, либо только что выиграл в лотерею, либо только что понял, что он был влюблён в свою помощницу последние пять лет.

— В La Belle Époque, — сказал Элмер. — И… не спешите.

Таксист улыбнулся.

— Первый раз за десять лет, — сказал он, — кто-то просит не спешить. Обычно все кричат: «Быстрее! У меня суд!» А вы — «не спешите». Вы что, не юрист?

— Юрист, — сказал Элмер. — Но сегодня — нет.

— Ну, тогда, — сказал водитель, медленно трогаясь с места, — поедем так, будто у нас есть время. Хотя у меня, конечно, его нет. У меня ипотека. Но для вас — сделаю исключение. Только не говорите моему роботу-бухгалтеру.

Машина поехала.

Медленно.

По улицам, где роботы-дворники чистили асфальт, как будто пытались стереть следы жизни.

Где рекламные щиты кричали: «Симуляция-57: Проживи чужую жизнь!»

Где в окнах офисов светились лица, смотрящие в капсулы, мечтая стать кем-то другим.

А он сидел и думал: «А может, быть собой — это и есть джек-пот?

Даже если ты бомж.

Даже если ты адвокат.

Даже если ты просто человек, который, наконец, заметил, что рядом с ним кто-то давно ждёт».

Когда такси остановилось у ресторана, Элмер вышел.

Посмотрел на вывеску.

На дверь.

На своё отражение в стекле.

Он был всё тем же Элмером Т. Харкнессом.

Только теперь — с чеком на 12 с хвостиком миллиардов.

С сертификатом, подтверждающим, что он стал причиной конца света.

С диском, на котором была записана его жизнь бомжа, и с чувством, которое он не мог назвать, но которое, возможно, называлось «лёгкое опьянение от осознания, что ты больше не обязан читать Уголовный кодекс перед сном».

Он открыл дверь ресторана La Belle Époque — заведения, чьё название намекало на эпоху изящества, но интерьер которого был выдержан в стиле «атомный ретро-фьюжн с элементами хромированного ужаса»: столы из стекла и болтов, стулья, похожие на трофеи с выставки робототехники 1955 года, а центральный светильник представлял собой огромную модель атома, где вместо электронов вращались миниатюрные роботы-горничные.

И увидел её.

Дорис.

Она сидела за столиком, на котором стояли три невыпитых коктейля и лежал раскрытый журнал «Работник завода: ежемесячный бюллетень профсоюза», хотя на заводе Дорис никогда ранее не работала.

Она подняла глаза и улыбнулась.

Не как помощница.

Не как женщина, которая пять лет подряд приносила ему кофе с одной чайной ложкой сахара и каплей сливок, как будто пыталась подсластить его жизнь по миллиграмму.

А как человек, который, наконец, дождался.

— Я ждала, а вы опоздали, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Я сначала заехал в банк. Чтобы внести чек. Но они не поверили. Сказали: «Это шутка. Или ошибка. Или реклама». Я показал сертификат. Они сказали: «А это — ещё хуже». Потом приехал робот-аудитор, измерил чек лазером, сказал: «Да, это настоящий чек. Но вы уверены, что хотите его внести? Мы можем просто повесить его на стену».

— И что вы сделали?

— Сказал: «Нет, я хочу внести». — «Тогда у нас ипотека». — «Что?» — «Нет, я имею в виду, у нас теперь будет ипотека, потому что вы нас разорите своим счётом».

Она засмеялась.

— А вы что, действительно думали, что я не приду? — спросил он, садясь.

— Конечно, думала, — сказала она. — Вы же адвокат. Вы приходите только тогда, когда это выгодно по тактике. И забываете, что у вас есть жизнь вне суда.

— Я и забыл, — сказал он. — Но теперь вспомнил. Особенно после того, как умер в апокалипсисе.

— Это, наверное, шок, — сказала она. — Умереть. Даже если это в симуляции.

— Да. Особенно когда ты только что закончил петь «Я был — и это закон».

— А вы действительно пели?

— Да. Под аккомпанемент робота-пылесоса.

— Он был в ударе?

— Он был в миноре. Говорил, что чувствует трагедию момента.

— А вы?

— Я чувствовал, что, возможно, это лучший концерт в моей жизни.

— Даже лучше, чем в зале суда, когда вы оправдали того парня, который убил соседа за то, что тот слишком громко слушал радио?

— Намного лучше. Там я выиграл процесс. Здесь — я был счастлив.

Она посмотрела на него.

Потом на невыпитые коктейли.

Потом на официанта, который стоял неподалёку, как будто пытался понять, где же робот-секретарь Элмера, потому что посетители обычно приходили в La Belle Époque со своими роботами-секретарями, а этот пришёл один, с глазами, в которых читалось «Я только что уничтожил мир и не знаю, что заказать на ужин».

— Закажем шампанское? — сказала она.

— Давайте, — сказал он. — Только не будем его пить.

— Почему?

— Потому что, если мы его выпьем, это будет означать, что мы празднуем. А я ещё не понял, что именно мы празднуем. Победу? Уничтожение мира? Бракованный болт? Или то, что вы, наконец, сказали мне: «Я ждала»?

— А вы что думали? Что я просто так дала вам билет?

— Я думал, вы просто были добры.

— Я была влюблена.

— А теперь?

— Теперь вы — супермиллиардер, который стал причиной апокалипсиса.

— Это меняет ситуацию?

— Нет. Только если вы не начнёте петь в общественных местах.

Официант подошёл к ним с подносом, бутылкой шампанского, обёрнутой в серебряную фольгу, как будто это был секретный документ, и с тремя бокалами.

— Три? — спросил Элмер.

— Один для вас, один для дамы, — сказал официант, — и один для вашего робота-секретаря, которого вы, видимо, оставили в машине.

— У меня с собой нет робота-секретаря.

— Тогда я уберу лишний бокал, — сказал официант, явно разочарованный тем, что не сможет включить в счёт «услуги роботу-гостю».

Он налил шампанское.

Медленно.

Как будто боялся, что, если пена взлетит слишком высоко, это вызовет цепную реакцию, аналогичную той, что уничтожила симуляционный мир.

Элмер поднял бокал.

— За что пьём? — спросила Дорис.

— За бракованный болт, — сказал он. — Без него я бы до сих пор сидел в Уголовном кодексе как закладка.

— А за меня?

— За вас — отдельный тост.

— И какой?

— За человека, который подарил мне билет, не зная, что этим билетом я уничтожу мир, но, возможно, наконец, найду себя. И за то, что вы ждали. Даже когда я не знал, что вы ждёте.

Они чокнулись.

Не сильно.

Так, чтобы пузырьки не брызнули на журнал.

За окном проехало такси. То самое. С водителем, который теперь, наверное, рассказывал пассажирам: «Я вёз миллиардера! Он сказал: „Не спешите“. Я чуть не плакал. У меня ипотека!».

А внутри ресторана сидели двое.

Один — адвокат, который стал причиной конца света.

Другая — его помощница, которая стала причиной его начала.

И между ними — бокалы с коктейлями, которые никто не пьёт.

Потому что иногда самое важное — не то, что ты выпил.

А то, с кем ты рядом.

И то, что ты, наконец, не один.

Ветер над степью

Над бескрайней степью, где земля сливается с небом в сизой дымке горизонта, где ветер, как древний шаман, шепчет сквозь ковыльные заросли тайны предков, где каждый камень — глаз, следящий за прохожим, а каждая яма — могила неизвестного героя, — встаёт солнце, словно раскалённый щит, поднимаемый рукой Цаган Аавы. Оно льётся по степи, как расплавленное золото, окутывая холмы, балки, солончаки и древние курганы, что стоят как часовые, охраняющие сны усопших. Здесь, на этой земле, где каждый шаг отдаётся эхом в памяти веков, рождаются легенды. Здесь, среди ветров и песков, среди сказаний о духах и богатырях, начинается рассказ о храбром сыне народа хальмгуд, чьё сердце билось в такт с сердцем степи, чьё оружие было острее, чем когти шулмуса, а душа — чище, чем вода из родника под горой Манзур.

Его звали Бату-Хурэ, но впоследствии стали называть Тенгри-Хурэ. Он не был ханом, не был шаманом, не был князем — он был тем, кого выбирает сама степь, когда приходит час великих бедствий. Его лицо было иссечено шрамами, как древняя карта степей, глаза — цвета бурого орлиного пера, глубокие, как колодцы времени. Волосы, чёрные как вороново крыло, были стянуты в узел на затылке, обмотанные синей лентой — цветом неба и верности. На плечах — кольчуга из змеиной чешуи, сплетённой шаманами в далёком прошлом, на поясе — меч из метеоритного железа, выкованный под созвездием Ориона, а в правой руке — топор, что когда-то принадлежал его отцу, убитому шулмусами в канун Зула.

Он шёл по степи один, и каждый его шаг отзывался в земле как удар сердца древнего дракона, спящего под горой Хангай. За ним струилась тень, длинная, как тень кургана в полдень, и, казалось, что она живая, что она — не просто отражение, а дух-хранитель, пришедший из мира умерших, чтобы сопровождать его в последнем походе.

Ветер играл с его плащом, сшитым из барсучьих шкур и окрашенным в синее и красное — цвета жизни и смерти. В ушах — серьги из нефрита, дар старшей сестры, унесённой духами воды в озеро Маныч. На груди — амулет, вырезанный из кости мамонта, с изображением Верховного Ойрата, скачущего на коне с крыльями орла.

Он шёл. И степь молчала. Даже ветер стих. Потому что знала — пришёл час суда.

* * *

Давным-давно, когда степь была молода, а небо ещё не разделилось на свет и тьму, когда огонь только научился гореть, а вода — течь, жили на земле два существа: Хулhн — мышь и Зорхн — барсук. Они были не просто зверями — они были духами, рождёнными из слёз Окон Тенгри.

Хулhн была маленькой, но быстрой, как молния, и умной, как старый шаман. Её шубка была серебристо-серой, как утренний туман, глаза — чёрные, как уголь, и в них светилось что-то большее, чем просто жизнь. Она жила в норе под старым тополем, что рос на берегу озера, где вода была чиста, как слеза новорождённого. Каждое утро она выходила на край своего жилища, садилась на задние лапки и смотрела на восход, шепча молитву Небесной Деве, прося о мудрости и благополучии для всех живых существ.

Зорхн же был сильным, как бык, и молчаливым, как ночь. Его шкура была тёмно-бурой, с белыми полосами на спине, как следами пальцев бога, водящего его по земле. Он обитал в глубокой норе у подножия холма, где росла дикая мята и пели сверчки. Он не говорил много, но каждое его слово было как камень, брошенный в тихую воду.

Они не были друзьями. Сначала. Потому что мышь — хитра, а барсук — груб. Их пути редко пересекались, и когда пересекались — всегда заканчивались ссорой. Хулhн считала Зорхна медлительным и грубым, а Зорхн видел в мыши лишь надоедливую воровку, что крадёт зёрна из его запасов.

Но однажды наступила великая засуха. Небо стало медным, земля потрескалась, как старая кожа, и реки высохли. Даже озеро, на берегу которого жила Хулhн, превратилось в лужу, покрытую солью. Животные умирали. Птицы падали с неба. Волки съедали своих детёнышей. Духи воды ушли очень глубоко.

И тогда Хулhн вылезла из норы и пошла искать воду. Она бродила три дня и три ночи, пока не увидела Зорхна, что копал в земле как одержимый. Его лапы были в крови, когти обломаны, но он не останавливался.

— Что ты делаешь, глупый? — пискнула она. — Здесь нет воды. Земля мертва.

Зорхн поднял голову. Глаза его были красные от пыли и усталости.

— Я не верю, — прохрипел он. — Вода есть. Я чувствую её. Под землёй. Глубоко. Я копаю, чтобы достать её. Для всех.

Хулhн фыркнула.

— Ты глуп. Ты умрёшь здесь, как муха в солончаке.

— Может быть, — сказал Зорхн. — Но я не остановлюсь.

И он снова начал копать. А Хулhн смотрела. И впервые в жизни почувствовала странное уважение. Она видела, как он не сдаётся. Как борется. Как верит, когда всё говорит об обратном.

Она подошла ближе.

— Я помогу, — сказала она.

Зорхн удивился.

— Ты?

— Да. Я маленькая, но быстрая. Я могу носить землю. И искать, где почва влажнее.

Так началась их работа. День за днём, ночь за ночью. Они копали вместе. Хулhн носила землю, Зорхн рвал пласты глины. Они не разговаривали много. Но между ними росло что-то новое — не дружба, а что-то большее. Что-то, что шаманы позже назовут любовью.