Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

Сдача экзаменов в школу

Где-то в конце мая раздался долгожданный звонок: Серёже Павлову был назначено время экзамена. Повела меня, конечно, мама. Школа размещалась во 2-ом Обыденском переулке во дворе против действующей церкви пророка Божьего Ильи. Идти надо было минут 20—25: сначала перейти Арбат, затем перейти весь Староконюшенский переулок, перейти Пречистенку, пройти Всеволожский переулок, выйти на Остоженку и, повернув налево и перейдя на другую сторону, повернуть направо во 2-ой Обыденский переулок. Школа занимала не очень большое трехэтажное здание старой постройки, перед школой был небольшой заасфальтированный двор. Нас ждали. Встретила нас высокая, худая женщина, лет сорока-пяти, представилась: Капиталина Георгиевна, учительница русского языка. Обменявшись несколькими словами с мамой, она повела меня в один из классов, спросила, читал ли я «Дубровского» и «Героя нашего времени». Услышав утвердительный ответ, задала несколько вопросов по грамматике русского языка, в основном ее интересовали исключения из правил. Я их знал, как говорится, на зубок. Потом она предложила мне письменно проспрягать несколько глаголов в разных временах, просклонять несколько существительных вместе с прилагательными. Я все это проделал довольно быстро, стараясь писать красиво и без помарок. Потом мы перешли к диктанту. Я бы не сказал, что он был трудным, но было в нем два или три момента, на которых можно было споткнуться, особенно в синтаксисе. Но подготовка Евгении Арсеньевны дала себя знать — я не сделал ни одной ошибки. Капиталина Георгиевна была явно удовлетворена и отвела меня в соседний класс к учительнице арифметики Зое Ивановне, женщине лет сорока, небольшого роста, но то же с виду довольно строгой. Экзамен по математике был короче: таблица умножения, несколько примеров на деление и три задачи, на которые я, не задумываясь, тут же дал окончательный ответ.

Третьим этапом было собеседование с педологом. Я был одним из последних, кто беседовал с представителем этой дисциплины, так как уже осенью 1935 года педология была объявлена лженаукой, и была исключена из всех школьных программ. Но в мае еще котировалась, и все поступавшие в школы должны были побеседовать с преподавателем-педологом. Меня проверяла молодая женщина, сразу расположившая меня к себе. Я с удовольствием отвечал на ее вопросы, которые касались и семьи и моих интересов, и книг, которые я прочитал, и читаю в настоящее время. Было несколько вопросов на сообразительность, где требовался быстрый ответ. В общем, обе стороны остались довольны друг другом. После итого Капиталина Георгиевна собрала учительниц, пригласила маму и сказала, что я, конечно, хорошо подготовлен и готов к зачислению в четвертый класс. Однако она попросила маму подумать, прежде чем докладывать директору и писать заявление о приеме в четвертый класс. Как она объяснила четвертый класс в школе один, как и большинство других классов. Он переполнен, но дело даже не в этом — класс очень слаб по своему составу, в нем мало способных учеников, поэтому учителя равняются на среднего ученика, знания которого далеки от совершенства, поэтому общий уровень знаний в классе довольно низкий. В то же время сейчас идет набор в третий класс «Б», так как третий класс тоже переполнен, и новых учеников туда направлять не представляется возможным, В новый класс уже зачислено более двадцати новых учеников, в основном очень способных ребят, и учиться в таком классе будет означать получение хороших знаний. Через несколько дней ту же процедуру прошел и Алеша Зак. И мои и Алешины родители вынесли решение в пользу вновь набираемого третьего класса. Тогда еще никто не задумывался, что мы мальчики, и что в один прекрасный день нас призовут в армию. Нам было по 10 лет, значит, школу мы окончим в 1942 году когда нам будет по 17 лет, и у нас будет время поступить в институт. Сказано — сделано. И наши мамы тут же отнесли заявления в школу. Директор наложил резолюцию «принять», и мы стали школьниками.

Школьные годы

Лето, как обычно, я провел на Сходне, но вернулись мы в Москву уже не в середине сентября, а в конце августа. Были приобретены рекомендованные учебники, тетради, ручки, карандаши, портфель и прочие необходимые для школы вещи, включая спортивную форму для уроков физкультуры. И вот 1-го сентября 1935 г., по-моему, уже в 8 часов утра мама повела нас с Алешей в школу. Большинство ребят знали, куда им надо было идти, а мы вынуждены были спросить, где наш класс. Пришли мы туда одни из первых, Классной руководительницей оказалась учительница математики, которая нас экзаменовала. Она подождала, пока собрались практически все вновь поступившие, и принялась рассаживать нас по партам. В классе стояло четыре ряда парт по пять парт в каждом ряду, кроме двух средних рядов, так как вместо двух первых парт в этих рядах был стол учителя. Алеша был меньше всех ростом, и был посажен на первую парту. На первые парты были посажены также ребята в очках. Высоких детей она посадила на задние парты. Остальные ребята оказались на вторых-четвертых партах. Меня посадили на четвертую парту в третьем от окон ряду рядом с мальчиком примерно одного и того же роста, звали его Олег. Учеников оказалось порядка тридцати человек. Почти никто никого не знал, за исключением нескольких человек, как позже выяснилось живших летом на уже знаменитой Николиной Горе.

К концу учебного дня за мной и Алешей пришла мама, и уже известным маршрутом мы пошли домой. Мы шли с Алешей, а рядом с мамой шел худенький рыжеволосый мальчик, немного выше меня ростом. Они о чем-то беспрерывно говорили между собой, и мы с Алешей, как не пытались вклиниться в их разговор, не смогли. Оказалось, что это был Слава Калашников, живший в большем доме в Староконюшенном переулке недалеко от Арбата. Когда мы с Алешей разобрались, что он из нашего класса (в первый день познакомиться со всеми учениками класса было довольно сложно), мы договорились, что будем ходить в школу втроем. И, действительно, с тех пор мы ходили в школу вместе, но уже без сопровождения взрослых.

Знакомство с одноклассниками шло постепенно. В первую очередь познакомились, конечно, с соседями. Мой сосед Олег Пирогов оказался очень веселым, компанейским мальчиком, сыном известного солиста Большого театра Александра Пирогова, уже тогда народного артиста. СССР. Олег жил с мамой, с которой Пирогов был в разводе, женившись на солистке Большого театра Заслуженной артистке России Жуковской. Впереди нас сидели две девочки, немного старше нас, Туся Рудик и Ира Малыгина, причем Туся была с Николиной Горы, а родители Иры имели какое-то отношение к театру им. Вахтангова. Сзади нас сидел Сережа Вляхер, очень интересный и умный мальчик, увлеченный наукой — биологией. Рядом с Алешей посадили Галю Берлину, то же ходившую в очках и жившую рядом со Славкой в соседнем доме, но так как Галя всегда и всюду опаздывала, она с нами не ходила. На четвертой парте, но во втором от окон ряду, сидел еще один Сережа — Лобашков — сын известного артиста театра им. Вахтангова, а рядом с ним Гарик Варейкис, приехавший из Воронежа — сын первого секретаря Воронежского обкома партии. На первой парте в нашем ряду сидела очень полная девочка — Лиля Кучмина, дочь начальника Московской железной дороги, а рядом с ней Валя Валескалн, дочь какого-то партийного работника из Прибалтики. Лиля Кучмина запомнилась мне тем, что в 4-ом классе она уже не появилась. Мы тогда еще не знали, что начались аресты сначала видных чиновников, и отец этой девочки был арестован.

На уроках Капиталины Сергеевны и Зои Ивановны я аккуратно выполнял все задания и делал домашние задания, хотя мне все это было хорошо знакомо. В дневнике у меня были одни отличные отметки: за ответы на уроках, за контрольные работы и диктанты. За третий класс я получил почетную грамоту. Надо сказать, что в третьем и четвертом классах отличников в классе было много — десять, если не больше. Но в более старших классах их число уменьшалось, и остались всего несколько человек. Появились учителя и других дисциплин. Физкультуру преподавал Тихон Николаевич, уже пожилой, по моим тогдашним понятиям — мужчина, который очень интересно проводил уроки. По выходным Тихон Николаевич устраивал для всех желающих учеников — причем от первого до десятого класса — походы по Подмосковью, а зимой — лыжные походы, с проведением разного рода игр и соревнований. Я только один раз ходил в такой поход, как раз на Николину Гору, и мне очень понравилось. Я до сих пор жалею, что не принимал участия в этих походах, но я просто не мог, ведь по выходным мы с папой продолжали ездить в разные места ближнего Подмосковья.

Учителем пения был Иван Иванович Потоцкий, который организовал хор-класс из учеников третьих-шестых классов. Раз в неделю проводил репетиции, а два-три раза в месяц выводил хор-класс на концерты в разные дома культуры, где исполнялись разученные песни, которые всегда пользовались успехом. Уж не знаю почему, но на первом же уроке пения он предложил мне участвовать в хор-классе. У меня никогда не было голоса, вообще слон наступил мне на оба уха, но, видимо, сказались уроки музыки, которыми меня буквально мучили мама и баба Лютя. Они настроили рояль, стоявший у бабы Люти в комнате, и пригласили учительницу музыки из Гнесинского училища. Дедя, баба Лютя и мама хорошо играли на рояле, и как же их внук и сын не будет играть на этом инструменте!? Я два или три года мучился по два раза в неделю, разучивая различные гаммы и каноны, а потом и простейшие этюды, а в остальные дни исполнял домашние задания под контролем бабы Люти. Потом я взмолился, и эти занятия были прекращены. Возможно знание нот и клавиш, приобретенные на этих уроках, и подтолкнуло учителя музыки Потоцкого записать меня в хор-класс. Однако уже в четвертом классе мне подобное предложение сделано не было, и я в хоре я уже не пел. Были у нас еще уроки рисования, которые продолжались, по-моему, до 7-го класса. Учителя часто менялись, и я никого из них не запомнил. Рисовать я никогда не умел, а когда надо было представить какой-то рисунок на четвертную оценку, за меня это делала мама, и у меня и по этому предмету всегда стояло «отлично».

Единственной осечкой за пять лет учебы с 3-го по 7-ой классы включительно у меня был экзаменационный диктант в 3-ем классе. Диктант был на редкость легкий, и, наверное, половина класса получила «отлично». Как сейчас помню: последнее слово в этом диктанте было слово «помощь». Я прекрасно знал правило, о том, что после существительных женского рода, оканчивающихся на шипящую нужно ставить мягкий знак. Но почему-то у меня перед глазами появилась надпись на санитарной машине «скорая помощь» без мягкого знака. Олег Пирогов, поставив мягкий знак, опросил меня почему я его не поставил. Я ответил, что по-моему не нужно, и, Олег, во всем следовавший за мной на контрольных работах, особенно по математике, зачеркнул свой «ь». Естественно мы оба получили за первый экзамен по «4», но так как во всех четвертях у нас были пятерки, нам годовую вывели «5», и я получил «Почетную грамоту». Забегая вперед, скажу, что и за 4-й, и за 5-ый и за 6-ой, и за 7-ой классы у меня не было ни одной «4» в четверти ни по одному предмету, и я получил «Похвальные грамоты» за все эти классы.

Один раз мне угрожала четверка в четверти — по ботанике. Это было в пятом или шестом классе, в самом конце четверти я получил «4» за ответ у доски, и Мария Николаевна, наша учительница по биологии, и к тому же завуч, сказала мне, что я должен сдать ей весь материал за первую четверть, иначе она поставит в четверти «4». Поэтому когда мы ездили с папой гулять в Царицыно, я все время в поезде штудировал ботанику и выучил все по-моему почти наизусть. Мария Николаевна гоняла меня по всему курсу, была полностью удовлетворена, и дневник не был испорчен «четверкой».

Не помню сейчас в 3-ем или в 4-ом классе нас принимали в пионеры. Все было очень торжественно обставлено, принимали нас в Музее имени В. И. Ленина. Принимали ребят двух третьих классов. Приняли всех за исключением нескольких мальчиков, из-за плохого поведения и успеваемости. За все эти годы я побывал на всех «ответственных» должностях: пионервожатый, староста класса, редактор стенгазеты. Помню, как в восьмом классе, будучи пионервожатым, я единственный в классе ходил в красном галстуке. Но больше всего мне нравилась работа редактора стенной газеты. Мне помогали Алеша, Олег и Сережа Бляхер, писавшие в газету неплохие стихи, передовые я писал всегда сам, а оформлять газету помогали девочки во главе с Валей Бродской, будущей художницей и дочерью художника. Название газеты мы взяли необычное: «Зеркало», а под названием приписка: «неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Сначала это название не понравилось вышестоящим товарищам, в частности кому-то из комитета комсомола, но оно все же сохранилось, и газета выходила под этим названием четыре или пять лет, причем ни одного номера не выходило без критики в стихах или прозе в адрес пионервожатой школы, комитета комсомола, учителей и даже директора школы.

Директор школы набирал учеников из интеллигенции, но ему было предписано, чтобы 10% учеников набирались из детей жителей района, в котором была расположена школа. В нашем классе было несколько девочек и мальчиков из этой квоты, причем, если девочки переходили из класса в класс без проблем, то мальчики чуть ли не в каждом классе оставались на второй год. Одним из таких ребят был Коля Резчиков. В 4-ом классе это был уже парень лет тринадцати-четырнадцати. Классная руководитель, видимо, решила, что парень будет лучше учиться, если рядом будет сидеть отличник и выбор пал на меня, разлучив меня с Олегом Пироговым и пересадив на последнюю парту к Резчикову. Не прошло и недели как произошло следующее: на одном из уроков я отвечал с места, закончив ответ, сел на свое место, а Резчиков подставил мне, слава Богу, не ручку с пером, а кисточку, но она все равно даже через брюки проколола мне, извиняюсь, заднее место (хорошо еще, что эта кисточка не попала в задний проход). Меня отправили в медпункт, но ничего страшного не нашли, а Николая отстранили от посещения школы на три дня. Я занял свое место на парте рядом с Олегом. На этом инцидент был исчерпан.

Еще один неприятный случай произошел в 1936 или в 1937 гг. На перемене мы часто устраивали поединки по борьбе. В этих боях участвовали Гарик Варейнис, Славка и я. Ребята стояли вокруг и подбадривали одного из нас. И вот один раз, когда я боролся со Славкой, мы стукнулись о стену, на которой висел портрет товарища Сталина. В эти годы портреты вождя уже в обязательном порядке были во всех классах. Портрет упал, осколки разлетелись по полу. Появился директор школы и сказал нам, чтобы завтра утром портрет висел на месте под стеклом. Мама где-то нашла новое стекло, вставила портрет, и мы его повесили на место к приходу учеников и учительницы. Таким образом, все обошлось, хотя могло все это кончиться весьма плачевно.

Театральное образование

Уже в третьем классе у нас образовалось несколько групп «по интересам». Вокруг Олега Пирогова, Алеши Зак и меня объединились Слава Калашников и Сережа Бляхер. Дружил я и с Сережей Лобашковым и Шурой Бобковым. В эти годы мы часто ходили в театры. Олег Пирогов доставал контрамарки в Большей театр. Мы практически прослушали весь оперный репертуар Большого. В те годы шла конкуренция между Александром Пироговым и Марком Рейзеном, но мы ходили на спектакли только с участием Пирогова. Конкуренция между ведущими басами обострилась с приходом в театр Максима Дормидонтовича Михайлова. До Большого он служил в Елоховском Соборе, и многие москвичи ходили в Собор специально, чтобы послушать Михайлова. Олег очень переживал приход в театр Михайлова, у которого был очень глубокий и красивый бас, и он практически монополизировал роли Сусанина и Колчака. Единственным его недостатком была тучность, он почти не двигался по сцене и пел, неподвижно стоя на сцене. Я, правда, несколько раз был на спектаклях с его участием, но это было уже после войны, когда Пирогов уже выступал крайне редко, так как много пил.

Сережа Лобашков организовывал нам походы в театр им. Вахтангова, где мы посмотрели, конечно «Принцессу Турандот», «Много шума из ничего» и еще не мало спектаклей. Когда мы познакомились не только с учениками нашего класса, но и с другими близкими нам по возрасту ребятами, то оказалось, что в параллельном 3-ем А классе учатся дети знаменитых Вахтанговцев, которые впоследствии сами стали знаменитыми: Женя Симонов, который сменил знаменитого Рубена Николаевича и ставшего худруком Вахтанговского театра, Кира Раппопорт, ставший известным кинорежиссером, Вадим Толчанов и другие. В этом же классе учился средний сын Анастаса Ивановича Микояна Алеша, а классом старше — Володя. Старший сын Анастаса Ивановича Степан учился в старших классах, а два самых младших сына Серго и Вано учились на два — три класса позже нас. В старших классах нашей школы училась дочь Орджоникидзе и сын Артема Сергеева.

Мои театральные познания не ограничились походами с Олегом и Сережей. Еще до школы мама меня водила в тот же Большой на «Лебединое озеро» и «Спящую красавицу», на «Снегурочку» и «Царя Салтана». С большим удовольствием я посмотрел во МХАТе «Синюю птицу», «Царя Бориса» с Хмелевым в заглавной роли, «Таланты и поклонники», а также в Малом театре «Ревизора», «Горе от ума» и ряд пьес Островского. Но главным спектаклем, на который дедя достал нам билеты в третий ряд партера был «Вишневый сад», который был посвящен сорокалетию МХАТа. В нем играли: Раневская — Книппер-Чехова, Гаева — Качалов, Епиходова — Москвин, Лопатина — Добронравов, Фирса — Тарханов. Все они уже были Народными артистами СССР. В спектакле также были заняты: Коренева, Степанова, Ханаева, Трофимов, т.е. лучшего состава было трудно себе вообразить, и играл этот прекрасный ансамбль замечательно. Думаю, что многие «старики» прощались с любимой сценой. Спектакль произвел на нас с мамой колоссальное впечатление, и лучшего спектакля — не только «Вишневого сада», а вообще — я больше никогда не видел.

Мое театральнее образование продолжилось в 6 — 8 классах в походах в театры со Славкой, в основном в филиал малого. Он размещался тогда на той же театральной площади в помещении детского театра. Мы считали особым шиком, а покупали мы самые дешевые билеты на галерку, сидеть не на своих местах, а желательно в партере или в бельэтаже. Как правило нам это удавалось, так как многие зрители опаздывали. Однажды на одной из пьес Островского в пяти действиях нам удалось посидеть в первом действии в партере, во втором — в бельэтаже, и так поднимаясь все выше и выше, оказались на своей галерке и то не на своих местах, а на ряд ниже. Мы тогда этим были страшно горды.

Вообще в нашей школе учились дети всех чиновников, проживавших в знаменитом Доме на Набережной. Поэтому, когда начались в 1936—1937 гг. аресты известных людей, они одновременно затронули и нашу школу. Надо отдать должное директору школы Николаю Яковлевичу Секачеву. Он не давал в обиду детей репрессированных. Уж не знаю, как ему это удавалось, но только, за редким исключением, таких учеников не отчисляли, не отдавали в детские дома или колонии, а они все оставались в школе и не подвергались никаким гонениям. В нашем классе это коснулось нескольких человек и, в первую очередь, Алешу Зака, у которого был арестован отец. Родители Ольги Рубинштейн, Володи Шамберга, пришедшего к нам в 6-ой класс, Лили Кучминой, о который я уже писал выше, а также Демченко (сын наркома сельского хозяйства), проучившийся у нас всего лишь месяца три, тоже пострадали.

Кстати, я несколько раз упоминал Дом на Набережной, а побывал я в нем всего два раза. Первый раз, когда нас только что приняли в пионеры, а меня выбрали вожатым. Тогда только что спасли челюскинцев, и все хотели посмотреть на героя-челюскинца. Видимо, директор договорился с героем-летчиком Михаилом Васильевичем Водопьяновым, проживавшим в этом доме. Выделили делегацию из трех пионеров, меня назначили старшим и отправили приглашать героя в школу. М. В. Водопьянов нас очень по-дружески принял, показал несколько фотографией своего самолета, дал нам подержать Звезду Героя, угостил чаем и дал согласие приходить в школу. Второй раз я побывал в этом Доме у Демченко, когда он пригласил нас, нескольких мальчиков, поиграть в бесчисленное число игрушек, которые у него были. В основном это были танки, пушки, бронемашины, которые мы видели в первый раз и не очень знали, как в них играть. Зато я посмотрел на квартиру, мебель, довольно пустые комнаты, что не произвело ни на меня и ни на кого из товарищей особого впечатления. Совсем вскоре после этого посещения квартиры Демченко исчез из класса и школы.

Большая неприятность произошла с Сережей Бляхером. Его отец видный ученый-биолог доктор биологических наук занимался генетикой, которой увлекся и Сережа. В это время шли острые научные дискуссии в области биологии. Ярый противник генетики Трофим Денисович Лысенко втерся в доверие к И. В. Сталину и подготовил Постановление ЦК и Совнаркома о запрете псевдонауки Вейсманизма-Морганизма (по фамилиям ученых-генетиков — основателей этой отрасли биологии). Все научные учреждения, занимавшиеся генетикой были закрыты, а сотрудники уволены, а многие даже репрессированы. Не знаю, был ли арестован отец Сережи, но он заработал инфаркт и вскоре скончался. Сережа после окончания 8-го класса больше в школе не появлялся.

Обстановка в мире с каждым днем ухудшалась. В конце августа 1939 г. было подписано советско-германское соглашение, 1-го сентября, когда мы пришли в 7-ой класс, началась Вторая Мировая Война, а зимой 1939—1940 гг. — советско-финская война. Весной 1940 г. советское правительство назначило нового министра обороны С. Т. Тимошенко, сменившего на этом посту ветерана партии Климента Ефремовича Ворошилова. Одним из первых приказов нового министра был приказ о призыве в Красную Армию. В нем предусматривалась отмена отсрочки от призыва в армию лиц, достигших 18-летнего возраста, независимо от того, окончил призывник школу или продолжает учиться. Получалось, что я не получу аттестат о среднем образовании, так как меня призовут в армию в начале июня 1943 г., когда мне исполнится восемнадцать дет, и я не успею сдать выпускные экзамены.

Когда, после окончания мной 7-го класса (лето 1940 года) мы переехали на Сходню, в один из воскресных дней мама взяла меня на прогулку. Мы гуляли по дорожке вдоль реки, и мама в течение двух часов говорила мне о серьезности положения, так как надо обязательно уйти в армию с аттестатом зрелости, иначе поступить в ВУЗ после армии будет практически невозможно. Что делать мама сама не знала и не делала никаких конкретных предложений. Я же, понимая всю сложность положения, никак не хотел оставлять свой родной класс. Мама сводила меня следующей зимой на лекцию известного в то время экономиста Варги, который обрисовал положение дел в мире и всячески старался убедить аудиторию, что стране ничего не грозит, но прослушавший лекцию народ понял, что война не за горами.

Попытка перепрыгнуть один класс

Когда мы пришли в школу в 8-ой класс, то с удивлением увидели нового ученика — Уника Фохта, учившегося до этого в параллельном классе. Уник сел за парту с Алешей Середняковым за нами с Олегом Пироговым. В 8-ом классе историю СССР нам преподавал профессор Степан Савич Кривцов. Это был настоящий ученый, очень умело и интересно ведший уроки. Когда он не приходил на урок, его заменяла его супруга Анастасия Викторовна Фохт, тоже очень известный историк, доцент, отлично знавший предмет и проводившей уроки очень интересно. Оказалось, что Уник — сын Анастасии Викторовны, а Степан Савич ее второй муж. Всё шло как обычно до конца декабря. Где-то 21—22 декабря я услышал спор между Уником и Алешей Середняковым о сроках сдачи экзаменов. Какие экзамены в декабре?! Я обернулся и спросил их в чем дело. Тогда они мне рассказали, что получено разрешение директора школы о сдаче ими в конце декабря экзаменов по химии, математике и физике за второе полугодие восьмого класса с тем, чтобы с началом третьей четверти перейти в 9-ый класс, а остальные предметы за второе полугодие 8-го класса сдавать постепенно в течение 3-ей четверти. Первый экзамен по химии назначен на следующий день. Они также мне сказали, что все эти дни с сентября по декабрь брали частные уроки по этим трем предметам.

Химию я знал хорошо. К тому же мы со Славой Калашниковым, который уже выбрал себе химию, как будущую специальность, ходили к нашему преподавателю химии в кружок. Она одновременно преподавала химию на химфаке МГУ и с нами занималась в кружке около двух лет. Я там узнал многое из того, что не проходят в школе. Придя домой, я взял учебник химии и прочитал в нем материал, который проходят в третьей и четвертой четверти. Не найдя в этом материале ничего сложного, я позвонил маме на работу и попросил ее прийти домой пораньше. Я рассказал маме о плане Уника Фохта и Алеши Середнякова и попросил завтра утром сходить к директору школы и попросить его дать разрешение мне сдавать экзамены вместе с ними. Мама согласилась, хотя высказала сомнение что директор даст на это свое согласие, однако потом решила, что скажет, что я тоже занимался этими предметами. После этого мы с мамой просидели до позднего вечера над учебником, и оказалось, что я не знал только способы промышленного производства серной кислоты. Мама мне подробно объяснила все три способа, изложенных в учебнике, кое-что добавила, а потом немного погоняла по другим разделам. На следующее утро мы пошли в школу к 8-ми часам утра, та как Николай Яковлевич, живший рядом со школой, приходил на работу раньше всех. Мама попала к нему первой. Он ее хорошо знал, так как она регулярно ходила на родительские собрания, активно работала в общественном совете школы, а также знал меня как отличника и примерного ученика. После небольших колебаний директор дал согласие на мое участие в этом эксперименте и проинформировал об этом учительницу химии. На третьем уроке учительница химии забрала нас троих и посадила на свободные места в 10-ом классе, где она давала урок, дав каждому из нас листок с задачами на решение довольно сложных реакций с кислотами и щелочами. Учительница собрала наши листочки, отвела нас в кабинет химии и начала проверять наши ответы. У Алеши Середнякова она нашла кучу ошибок, и сказала, что она даже не станет экзаменовать его устно. Нас же с Уником она оставила и стала задавать вопросы по программе второго полугодия. Мне досталась как раз тема получения серной кислоты, и я неплохо ее изложил. Уник немного поплыл, но учительница в принципе была удовлетворена и поставила нам обоим зачеты. Оставалась физика. Если с химией я был на «Ты» с большой буквы, то с физикой я был на «Вы». Особенно мне не давалась механика, а как раз-то ее и преподавали в 8-ом классе. Экзамен назначили на 30-е декабря. Оставшиеся три дня мы не ходили в школу, а зубрили физику. Молодая учительница физики вела свой предмет в нашем классе, я регулярно получал пятерки и за ответы и за четверть, но другое дело знать предмет и сдавать экзамен только по учебнику. Особенно не давались мне задачи. Мама то же не была сильна в физике, и помочь мне не могла.