Путь Хайдеггера. Том 12. Путеводитель по GA 62–66

Совершая следующий шаг в исторической реконструкции, Хайдеггер обращается к Эдмунду Гуссерлю. В «Логических исследованиях» Гуссерль, по его оценке, радикализировал подход Брентано. Он не просто перенял дескриптивный метод, но, подвергнув брентановское понятие интенциональности основательной критике, вывел его на новый уровень ясности, сделав его надежной путеводной нитью для исследования переживаний и их взаимосвязей. Гуссерль, настаивает Хайдеггер, впервые конкретно показал, как нужно работать феноменологически: не аргументировать и не конструировать, а брать вещи в том, как они себя дают, и проговаривать их лишь в той мере, в какой они показывают себя.

Однако Хайдеггер тут же делает важное критическое замечание. Гуссерль, при всей радикальности своего метода, оставался под влиянием определенного научного идеала — идеала математики и математического естествознания как образца строгости. Стремление поднять дескрипцию до математической строгости есть, по Хайдеггеру, некритический предрассудок. Здесь он делает принципиальный поворот в понимании самой идеи научности: математика, вопреки видимости, есть наименее строгая наука, потому что доступ к ее предмету — самый легкий. Гуманитарная наука требует гораздо более высокой научной экзистенции. Наука вообще не есть система предложений, а есть то, в чем фактичное Dasein размежевывается с самим собой. Строгость должна определяться из способа бытия самого предмета, а не извне привнесенного образца.

Далее Хайдеггер мрачными красками обрисовывает судьбу феноменологии после ее начального прорыва. Она развернулась вширь, захватив всю область сознания как тематическое поле, но при этом вобрала в себя чуждые ей, исторически унаследованные мотивы: трансцендентальный идеализм, старую теоретико-познавательную проблематику субъекта и объекта, стремление к системе. Взаимное смешение этих элементов, помноженное на работу многочисленных «школ», привело к тому, что Хайдеггер без обиняков называет всеобщим размыванием. Феноменология, которая должна была стать почвой для трезвой научной работы, выродилась в легкомыслие, спешку, философский шум дня. Его диагноз суров: это — публичный скандал философии и предательство ее собственной, еще даже не освоенной возможности.

§15. Феноменология по ее возможности как способ (Wie) исследования

От этой безрадостной картины актуального состояния Хайдеггер отталкивается, чтобы заново определить, чем феноменология может и должна быть. Для него феноменология — это не доктрина, не школа, не система тезисов, а прежде всего способ исследования, Wie der Forschung. Этот способ требует брать вещи так, как они показывают сами себя. Но тут же Хайдеггер вводит решающее усложнение, которое отличает его понимание от расхожей веры в «непосредственное усмотрение».

Дело в том, что непосредственная данность, то, что показывает себя сразу и «само собой разумеется», очень часто есть не сама вещь, а ее традиционный, затверженный аспект, продукт долгой истории сокрытия. Исследователь всегда уже ориентирован в предмете, всегда уже имеет некое предварительное знакомство с ним, но это знакомство чаще всего есть лишь осадок услышанного и выученного. То, что кажется шлихтной данностью, может быть замаскированной традицией.

Поэтому, делает вывод Хайдеггер, подлинно феноменологический подход требует не пассивного принятия «очевидного», а критического демонтажа (Abbau) истории сокрытия. Необходимо проследить, как исходный феномен был заслонен последующими наслоениями, и вернуться к истокам, к изначальному опыту, из которого феномен впервые был увиден. Здесь Хайдеггер фиксирует свое понимание роли истории философии: возвращение к грекам, и прежде всего к Аристотелю, требуется не для исторической эрудиции, а потому что именно там еще можно увидеть, как определенное изначальное переживание пришло к падению и сокрытию и как мы сами все еще стоим внутри этого падения. Такой возврат есть не «историческая иллюстрация», а основная задача самой философии — задача, которую он позже назовет деструкцией.

В свете этой задачи переосмысливается и сама категория «феномена». Она означает уже не просто «все, что показывает себя», а нечто, что требует постоянного критического бодрствования: постоянную готовность пути, предостерегающую (monitorisch) функцию, которая не позволяет принять видимость за саму вещь.

Наконец, Хайдеггер делает решающий шаг, связывая все сказанное с собственной темой. Если окажется, что бытийный характер того сущего, которое есть подлинный предмет философии, самой своей сутью таков, что оно существует в модусе самосокрытия и самомаскировки — причем не акцидентально, а по самому своему бытийному характеру, — тогда задача «привести к феномену» становится радикально феноменологической в новом, углубленном смысле. Здесь уже недостаточно простой дескрипции, а требуется истолкование, которое само есть борьба против сокрытия. Именно в этом смысле, заключает Хайдеггер, герменевтика фактичности и есть феноменология — но феноменология, понятая в ее самой изначальной и требовательной возможности. Феноменология оказывается тем самым не нейтральным методом, а способом, которым фактичная жизнь ведет борьбу за свою собственную прозрачность.

Глава 2: «Dasein есть бытие в мире»

После методологической интерлюдии о феномене и феноменологии Хайдеггер возвращается к основному ходу анализа, чтобы теперь уже не через критику «сегодня», а позитивно ввести центральную бытийную предпосылку, которая будет направлять всю дальнейшую работу.

§16. Формальное указание пред-настройки (Vorhabe).

Хайдеггер начинает с напоминания о фундаментальной герменевтической структуре, которая незримо управляет всяким познанием: конкретная экспликация любого феномена, вроде ранее разобранного любопытства, черпает свою возможность и плодоносность не из самой себя, а из более глубокого, заранее решенного «в качестве чего» (Als-was). Это «в качестве чего» Dasein всегда уже, в пред-взятии (Vorhabe), полагается и преднабрасывается как то или иное сущее. От того, насколько исходна, аутентична и глубока эта Vorhabe, зависит судьба всего предприятия — и того, как исследование подступает к своему предмету, и того, как оно выстраивает свою дескрипцию.

Здесь Хайдеггер делает решающий шаг, впервые эксплицируя центральную Vorhabe своей герменевтики фактичности. Но способ, каким он ее вводит, сам по себе является методологическим заявлением: Vorhabe дается не как строгая дефиниция и не как спекулятивная догма, а как формальное указание (formale Anzeige). Это понятие имеет для Хайдеггера принципиальную важность. Формальное указание — это не фиксированное предложение, из которого можно дедуктивно выводить следствия, строя систему. По своему смыслу оно есть лишь предварительный, не наполненный содержанием знак, чья единственная функция — отсылать к конкретному, живому созерцанию, которое его наполнит.

Сама центральная формула, которую выставляет Хайдеггер, звучит так: Dasein (фактическая жизнь) есть бытие в мире. Но в момент своего произнесения это — лишь пустая словесная оболочка, смутно понятная в своей направленности, но еще не приведенная к феноменальной очевидности. Задача всего последующего анализа, подчеркивает Хайдеггер, именно в том, чтобы эта пустая понятность наполнилась конкретным созерцанием, «ожила». И он предупреждает о постоянной опасности: формальное указание всегда понимается превратно, если его ошибочно принимают за общее положение и начинают с ним конструктивно-диалектически жонглировать. Оно есть только путеводная нить для взгляда, и ничто сверх того.

§17. Неверные толкования (Mißverständnisse).

Чтобы расчистить дорогу для этого конкретного видения и предотвратить соскальзывание взгляда в привычные, но ложные колеи, Хайдеггер считает необходимым провести негативную работу: явно отвести два главных предрассудка, которые, по его оценке, господствуют в современной философии и способны задушить все предприятие в зародыше.

Первый предрассудок — это схема «субъект — объект». Хайдеггер описывает ее как почти неистребимую, глубоко вросшую в традицию конструкцию. Согласно этой схеме, есть, с одной стороны, субъекты (сознание, «я», личности), с другой — объекты (вещи, предметы, наличное бытие). Подлинное бытие при этом молчаливо отождествляется с бытием природы, а сознание понимается как Ichpol, акт-центр, res cogitans. Вся эта расстановка, со всеми ее бесконечными вариациями — объект зависит от субъекта, субъект от объекта, оба коррелятивны друг другу — есть, по жесткой оценке Хайдеггера, не просто одна из возможных теорий, а фундаментальная помеха, которая принципиально и навсегда перекрывает доступ к феномену фактической жизни. Никакая, даже самая изощренная модификация этой схемы не способна исправить ее коренную непригодность, ибо сам ее каркас уже предрешает, чтó будет, а что принципиально не может быть увидено.

Второй предрассудок, еще более пагубный, потому что он рядется в одежды высшей научности и объективности, — это требование «свободы от позиции» (Standpunktfreiheit). Хайдеггер видит в нем прямое возведение некритичности в принцип и источник фундаментальной слепоты. Парадокс, который он вскрывает, состоит в том, что даже самое что ни на есть «непредвзятое» видение, претендующее на то, чтобы просто брать вещи «как они есть», всегда уже имеет свою точку зрения (Blickstand), свой угол обзора — и имеет его, как правило, именно в модусе полной неосознанности, неосвоенности.

Здесь Хайдеггер делает важный диалектический поворот мысли. Подлинная свобода от позиции — это вовсе не отсутствие предпосылок, не иллюзия «взгляда ниоткуда», а, напротив, отчетливое, критически очищенное освоение своей собственной исторической точки зрения. Такая точка зрения не есть субъективный произвол; она есть нечто историческое, вплетенное в само Dasein, и ее освоение связано с ответственностью и с тем, как Dasein относится к самому себе. Бегство от «позиции» под флагом объективности есть на деле бегство от бремени собственного бытия, от необходимости занять и держать ответ.

§18. Характеристика исходного созерцания

Отведя в предыдущем параграфе систематические помехи в виде схемы «субъект—объект» и иллюзии «свободы от позиции», Хайдеггер переходит к позитивному указанию того исходного опыта, в котором Dasein должно быть увидено как бытие-в-мире. Сама характеристика этого исходного пункта несет на себе печать его метода: ничего не изобретать, не конструировать, а дать увидеть то, что всегда уже ближайшим образом «вот».

Хайдеггер настаивает, что для этого первого, решающего шага не требуется обращаться к какому-то экзотическому, специально сконструированному переживанию или к искусственному лабораторному эксперименту в духе психологии. Все такие попытки лишь исказили бы феномен, вырвав его из родной стихии. Исходный пункт должен быть максимально конкретным и одновременно максимально неприметным — это ближайшая, повседневная жизнь в ее обыденности (Alltäglichkeit). Именно в ней, в ее само-собой-разумеющемся, привычном течении, еще не препарированном теорией, и следует отыскать феномен «мира» в его первичной данности.

Едва введя понятие «мира», Хайдеггер делает решающее терминологическое размежевание, чтобы предотвратить его неизбежное смешение с расхожим, «космологическим» смыслом. «Мир» здесь — не совокупность всех наличных вещей, не универсум, не природа как предмет естествознания. В горизонте герменевтики фактичности мир есть, скорее, «в-чем» (Worin) бытия, то, в чем Dasein всегда уже себя застает, из чего оно фактически живет и чем оно, в свою очередь, живет в своей деятельности. Это «в-чем» — не пустой контейнер, а определенная смысловая структура, пронизывающая все, с чем Dasein имеет дело.

Эту структуру Хайдеггер фиксирует термином значимость (Bedeutsamkeit), который теперь выдвигается в центр всего анализа. Мир, каким он исходно встречает Dasein, есть не скопление индифферентных объектов, а значимое целое — целокупность отсылок, в которой одно всегда отсылает к другому, a то, в свою очередь, к третьему, образуя единую сеть «для-того-чтобы». С этим значимым целым Dasein всегда уже практически освоилось в своем повседневном, озабоченном обиходе. Так понятый мир есть окружающий мир (Umwelt) — не в биологическом, а в строгом онтологическом смысле: тот мир, в котором Dasein живет, который его «об-ступает» и захватывает.

Исходя из этого, Хайдеггер формулирует с максимальной отчетливостью вопрос, который будет направлять ближайшие анализы. Если Dasein есть бытие-в-мире и этот мир исходно встречает как мир значимый, то необходимо прояснить два аспекта этой встречи: в качестве чего (als was) мир встречает в таком озабоченном обиходе, и как (wie) он встречает? Это различение не случайно: первый вопрос нацелен на содержательную определенность встречного («als was»), второй — на модус и способ самой встречи («wie»). Ответ на ведущую часть этого двойного вопроса — «в качестве чего» — это как раз и есть значимость. Феномен значимости, его структура и его бытийный характер станут отныне главной темой, развертываемой в последующих главах. Именно здесь, в анализе Bedeutsamkeit, должно будет подтвердиться и наполниться созерцанием то, что было выставлено как формальное указание: Dasein есть бытие в мире.

§19. Одно ошибочное описание повседневного мира.

Чтобы контрастно оттенить собственное феноменологическое описание, Хайдеггер сначала демонстрирует, как именно не надо описывать мир, — и выбирает для этого не нарочито слабого противника, а тот тип дескрипции, который сегодня слывет самым непредвзятым и «научным».

Он приводит пример: стол в комнате. В этой мнимой «чистой данности» стол предстает, прежде всего, как материальная, пространственная вещь. У него есть определенные чувственно воспринимаемые качества: такой-то вес, цвет, форма, твердость, такая-то поверхность. Это — вещь среди вещей, и как таковая она может быть охарактеризована в терминах res extensa. Затем, «при ближайшем рассмотрении», на эту базовую, природную вещь как бы «наклеиваются» добавочные ценностные предикаты: он красив, удобен, он — мебель, орудие, предмет обстановки. Онтологически это означает, что бытие стола разделяется на два слоя: фундаментальный слой природной вещи и надстроечный слой ценности.

Хайдеггер квалифицирует такое описание как конструктивное и стоящее под властью почти неискоренимых предрассудков. Его главный, роковой изъян — в том, что значимость (Bedeutsamkeit) трактуется здесь не как первичный способ бытия, а как дополнительный вещный характер, как свойство, добавленное к готовой субстанции. Но значимость, настаивает Хайдеггер, не есть Sachcharakter, который можно прибавить или отнять; она есть бытийный характер, способ, которым вещь вообще впервые встречает Dasein. Пока это фундаментальное различие упущено, никакое, даже самое громогласно декларируемое «равноправие» ценностных и природных качеств не спасет дескрипцию от фальши: она по-прежнему будет исходить из наличной вещи как основы и лишь потом примысливать к ней значимость. Но в фактичной жизни дело обстоит прямо противоположным образом, что и должно показать следующее, подлинно феноменологическое описание.

§20. Описание повседневного мира из пребывающего обихода

Хайдеггер дает альтернативное, феноменологически аутентичное описание, которое исходит не из теоретического созерцания вещи, а из конкретного, длящегося обихода, из пребывания-при.

В этом обиходе стол — это не «некий стол» как экземпляр класса, а «вот этот стол», за которым пишут, едят, шьют, играют. И его бытие сразу дано в этих чертах: это письменный стол, это обеденный стол. Его «для-того-чтобы» не приписывается к нему задним числом через сравнение; оно встречает из него самого как то, что он есть в этой комнате. Его местоположение — это не координаты в геометрическом пространстве, а «тут лучшее освещение», «раньше он стоял неудачно». Царапины на нем — это не просто нарушения лакового покрытия, а «это дети баловались», и они, эти дети, все еще присутствуют в царапинах. Эта сторона стола — не восточная, а та, за которой жена читает по вечерам. За этим столом происходили тогда-то важные разговоры, принимались те решения, была написана та работа, отпразднован тот праздник.

Та же логика распространяется на все подручное. Старые лыжи в углу подвала — это не два куска материи разной длины, а «те самые лыжи, с той рискованной поездки». Книга — это подаренная таким-то, или переплетенная таким-то, или та, с которой долго мучился, или та, которую еще предстоит прочесть, или «неудачное приобретение, промах». Все это, говорит Хайдеггер, и есть характеры встречности (Begegnischaraktere), и именно они составляют первичное бытие мира, а не нейтральная наличность, из которой они были бы потом извлечены.

В заключение параграфа Хайдеггер делает важный исторический ход, показывая, что первое, «ошибочное» описание — не случайная ошибка, а продукт всей традиционной онтологии. Судьба этой онтологии, по его словам, была предрешена тезисом Парменида «τό γάρ αὐτό νοεῖν ἐστίν τε καί εἶναι» — «одно и то же есть мыслящее схватывание и бытие». Этот тезис, понятый в определенном смысле, учредил примат теоретического, «всегда-уже-наличного» как единственного и подлинного мерила бытия. Вся последующая философия, включая Гуссерля, еще вращается в этом горизонте. Чтобы вырваться из него и вернуться к самим феноменам, и требуется та радикальная смена оптики, которую Хайдеггер осуществляет в своем анализе мира из обихода.

Глава 4: Значимость как характер встречности мира (Bedeutsamkeit als Begegnischarakter der Welt)

После того как в предыдущей главе было дано феноменологическое описание мира из обихода и отведены ложные, теоретически нагруженные дескрипции, Хайдеггер переходит к позитивной онтологической работе. Его цель — уже не просто показать, «как» мир встречает, а вскрыть саму бытийную структуру этой встречи. Центральным понятием для этого становится значимость (Bedeutsamkeit).

§21. Анализ значимости (1-я редакция)

Хайдеггер с самого начала вводит значимость не как дополнительную окраску или вторичное свойство вещей, а как бытийную категорию — то есть как определение самого способа, которым мир существует для Dasein. Термин «значимость» призван зафиксировать фундаментальный факт: мир исходно присутствует не как немое нагромождение объектов, а как нечто, что всегда уже говорит, отсылает, значит. Значимость означает: бытие, Dasein в модусе определенного «значения» (Bedeuten). Речь, конечно, не идет о семиотическом значении как отношении знака к обозначаемому. Речь идет о более изначальном феномене: о том, что встречное сущее из самого себя отсылает к целому, вписано в него, и только в этой отсылке и имеет свое «вот».

Хайдеггер ставит вопрос: в чем лежит определенность этого значения? И отвечает: в характере открытости (Erschlossenheit) каждого значимого сущего. Эта открытость — не продукт познавательного акта, совершаемого субъектом; она есть то, в чем сущее всегда уже стоит и из чего оно только и может встретиться как значимое. Сама открытость артикулируется, по Хайдеггеру, в двух неразрывных чертах. Первая черта — наличие-для (Vorhandenheit). Здесь слово Vorhandenheit берется еще не в том терминологически заостренном смысле, который оно получит в «Бытии и времени» (где Vorhandenheit будет означать модус бытия наличного, инертного объекта). Сейчас оно звучит почти этимологически: «быть перед-рукой-для», «быть в распоряжении». Встречающее в мире показывает само себя не как нейтральную вещь с геометрическими параметрами, а как служащее для чего-то, используемое, подручное. Его бытие есть «бытие-для-того-чтобы» (Dazu- und Dafürsein). Хайдеггер подчеркивает, что в этом «для-того-чтобы» всегда уже со-открыто и само то, «к-чему» вещь служит, — причем в совершенно конкретной, повседневной определенности: для сегодняшнего обеда, для привычной работы, для обычного вечернего шитья. Вторая черта — совместно-мирное явление (mitweltliche Vorschein). Вот-здесь-бытие вещи не только отсылает к ее назначению, но и выводит на свет «других». Царапины на столе — это «дети баловались». Книга — «подарок X». Переплет — «работа Y, который вечно все портит». Другие, вполне конкретные, из повседневности определяемые другие, присутствуют в самой вещи, в самом ее вот-здесь-бытии. И более того, в этом явлении других со-присутствует и «я сам» — не как центр рефлексии, а как тот, кто этим занят, чья работа, чей успех или неудача, чье отличие от других вписаны в фактическую структуру встречного. Хайдеггер решительно настаивает: эти «отсылки», эти «отношения» к назначению, к другим, к себе — не накладываются на изначально голую, лишенную смысла вещь. Как раз наоборот: именно из этой открытости и через нее встречающее впервые вдвигается в свое определенное вот-бытие и удерживается в нем. Там, где открытость исчезает — например, когда нечто превращается в «просто валяющуюся», безразличную вещь, — это не означает, что мы достигли ее «подлинного» бытия. Это означает лишь, что она утратила свой первичный Da-характер и застыла в индифферентности простой констатируемости.

§22. Анализ значимости.

Во второй редакции этого параграфа Хайдеггер не просто повторяет уже сказанное, но делает важное терминологическое уточнение, призванное предотвратить роковые недоразумения, которые могли бы увести весь последующий анализ в ложном направлении.

Недоразумение касается самого слова «мирской» (weltlich). В обыденном и даже в философском языке оно почти автоматически воспринимается как противопоставление чему-то другому: «мирской» значит «не-духовный», «не-религиозный», «посюсторонний» в отличие от «потустороннего». Хайдеггер решительно отводит это прочтение. Когда он говорит о «мирском», он не имеет в виду никакого ценностного или онтологического ранжирования сфер сущего. Для него «мирской» — это чисто формальное указание: оно означает не «принадлежащий к падшему, тварному миру», а «существующий так, как существует „мир“», то есть в модусе значимости. Сказать, что нечто есть «по-мирски», значит сказать, что способ его бытия — быть вплетенным в отсылающие взаимосвязи, а не лежать в индифферентной наличности.

Из этого уточнения Хайдеггер выводит и уточнение самого центрального понятия — значимости (Bedeutsamkeit). Значимость не есть свойство наличной вещи. Значимость есть бытие — но бытие в совершенно определенном модусе: в способе значащей, отсылающей встречи. Это значит: быть значимым = быть таким, что из самого себя отсылать к другому и через это отсылание конституировать свое «вот». Значимость — не надстройка над реальностью, а сама ткань мирового бытия.

Зафиксировав это, Хайдеггер делает решающий методологический шаг, который определит архитектонику всей главы. Он разбивает дальнейший анализ значимости на две неразрывные, но аналитически различные части.

Первая часть должна прояснить само значение (Bedeuten) — не как продукт субъективного акта, а как феномен, обладающий собственной артикулированной структурой. Что значит «значить» в этом изначальном, онтологическом смысле? Какие моменты можно в этом феномене выделить, не разрушая его? Это задача микроанализа, который будет развернут в §§23—25, где последовательно вскрываются феномены открытости, доверительности и непросчитываемости.

Вторая часть должна прояснить характер встречности мира (Begegnischarakter), то есть тот способ, каким мир в целом — как уже артикулированное значимое целое — встречает Dasein. Это задача синтеза, где ранее выделенные структурные моменты значения будут собраны в единую картину бытийного устройства мира, а само понятие встречности будет выведено к его онтологическому фундаменту — заботе. Этот синтез будет осуществлен в §26.

Обе части, подчеркивает Хайдеггер, неразрывны: значение невозможно без того, чтобы мир фактически встречал, а встреча мира невозможна без того, чтобы он уже был артикулирован как значимое целое. Но аналитическое различение этих двух аспектов позволяет методически проследить феномен шаг за шагом, не сваливая все в одну нерасчлененную интуицию. Именно в этой методической расчлененности и проявляется феноменологическая дисциплина, которой Хайдеггер требует от своего анализа.