Путь Хайдеггера. Том 13. Путеводитель по GA 67–69

Существо истории выводится тем самым из-под юрисдикции как историографии (Historie), так и традиционной метафизической теологии. Историография, даже самая утончённая, остаётся наукой о сущем: она устанавливает факты, прослеживает связи, выстраивает нарративы. Теология же, в её метафизической форме, помещает смысл истории в трансцендентное основание — божественный замысел, провидение, спасение. Обе, каждая по-своему, упускают то, что история в её существе есть событийное свершение самого бытия — не вмещённое ни в какое сущее, не обоснованное никаким высшим сущим, а покоящееся исключительно в себе самом как Ereignis.

§19. К преодолению метафизики

Здесь фиксируется методологический принцип, резко отграничивающий данный подход от всех форм философской антропологии и психологии. Речь идёт вовсе не о психологической или антропологической интерпретации ценностей, их полагания и обесценивания, даже если материалом для осмысления служит наследие Ницше. Подобные интерпретации, сколь бы проницательными они ни были, остаются в пределах сущего: они объясняют ценности через человека, его «слишком человеческие» потребности, влечения и волевые импульсы, сводя смысл ценностных установлений к фактам психической или социальной жизни. Такой подход, по сути, лишь продолжает метафизическую традицию, меняя её язык, но не её основополагающую установку.

Требуется же иное: необходимо бытийно-историческое, устойчивое знание истины самого бытия (Seyn). Формулировка этого требования не есть указание на то, что следует просто сменить предмет исследования — перейти от «человека» к «бытию» как к новому объекту. Словосочетание «бытийно-историческое знание» (seynsgeschichtliches Wissen) означает, что само знание здесь понимается не как акт субъекта, направленный на внешний ему предмет, а как способ, которым знающий захвачен и удерживаем историей самого бытия. Это знание обозначается как «в-стоящее» (inständiges Wissen), и выбор этого слова глубоко продуман. Inständigkeit — не просто «настойчивость» или «неотступность» в психологическом смысле; это способность выстоять в просвете бытия, удержаться в нём, не соскальзывая обратно к привычным объяснениям из сущего. Быть in-ständig — значит находиться внутри (in-) просвета и одновременно твёрдо стоять (ständig) в этой открытости, не ища опоры вовне.

Такое знание не есть обладание набором положений об истине, которые можно было бы зафиксировать в системе высказываний и передать другим как готовый результат. Оно есть способ бытия самого знающего, его экзистентная определённость. Истина бытия не познаётся как нечто внешнее; она требует того, кто в неё впущен и кто выдерживает это впущение, не пытаясь превратить его в предмет обладания. Отсюда вытекает и то, что преодоление метафизики не может быть осуществлено как её «опровержение» извне, как построение альтернативной теории, которая заменила бы прежнюю. Преодоление есть высвобождение из метафизики через более изначальное вопрошание — такое вопрошание, которое уже не вращается в круге метафизических понятий, а исходит из опыта бытия в его истине. Это вопрошание не ставит перед собой цель «победить» метафизику в споре; оно скорее оставляет её позади, как оставляют почву, которая больше не держит, — не потому что она плоха, а потому что открылось иное измерение, требующее иного способа стояния.

§20. Правильность

Хайдеггер разворачивает тезис, связывающий господство правильности (Richtigkeit) с бытийной судьбой сущего. Оставленность сущего бытием (Seinsverlassenheit), говорит он, не означает, что сущее исчезает или становится иллюзией; напротив, она означает специфическую прикованность открытости исключительно к сущему — и притом к сущему в модусе его подвластности деланию (Machsame), к тому, что может быть изготовлено, переделано, поставлено на службу. Единоличное, не знающее исключений первенство правильности в качестве мерила существа истины имеет, по Хайдеггеру, свою скрытую основу: оно коренится в беспочвенной «вне-стоящести» (Ausständigkeit) представления, которое, утратив своё стояние внутри просвета бытия, спасается и закрепляется на субъекте (Subjectum) как на единственной оставшейся опоре. Теперь Хайдеггер делает терминологически решающий шаг: эта «вне-стоящесть» определяется им не психологически и не морально, а бытийно-исторически. Она есть не что иное как не-сущность (Unwesen) того, что он называет «в-стоянием» (Inständigkeit), то есть подлинного способа, каким Da-sein удерживает себя в просвете бытия. Таким образом, господство правильности предстаёт не как «ошибка» познающего субъекта, а как способ, которым само бытие исторически отказывает себе в истине, оставляя сущему лишь голую достоверность его представленности.

§21. Преодоление метафизики.

В этом параграфе Хайдеггер набрасывает архитектонику всего замысла в виде трёхчастной схемы. Первый шаг — исходя из «метафизики», выяснить, что́ она такое: a) в её собственном самопонимании и в пределах того, что она вообще способна о себе помыслить; b) в её историческом развороте, как история метафизики; c) в её начале и конце, понятых не хронологически, а из самого существа метафизики. Второй шаг — осмыслить конец метафизики как нигилизм. Здесь Хайдеггер связывает в узел несколько ключевых мотивов: нигилизм обнаруживает себя как вдвинутость всего сущего в безусловное (Unbedingte), что находит своё крайнее выражение в «переоценке всех ценностей»; истина сущего при этом ввергается в хаос как волю к власти, а на месте какой-либо бытийной меры воцаряется антропоморфия. Третий шаг совершает поворот: конец метафизики понят теперь как оставленность бытием, и спрашивается, что и как в ней и в качестве неё самой сбывается. Именно в этом пункте, утверждает Хайдеггер, само преодоление впервые делает зримой историю бытия — бытие само преодолевает «истину» сущего, лишая её статуса единственной и окончательной. Преодоление оказывается первым мгновением просвета истории самого бытия, и тем самым на свет выходит то, что есть существо истории как таковой.

§22. Преодоление «метафизики». Метафизика — не учение и не только позиция человека, но истина сущего, причём существо истины остаётся необоснованным в ходе всей истории от ἀλήθεια до обеспечения наличного. Хайдеггер ставит вопрос: где и как тогда «есть» эта истина сущего? В себе? В человеке? Этот вопрос сам принадлежит к необоснованности истины, ибо она порождает первенство сущего над бытием. Преодоление не может быть просто выдвижением других учений. Это — доведение метафизики до конца самим бытием, где этот конец скрывает в себе отказ бытия (оставленность). Всё дело в событии истины бытия и в стерегущем хранении этого события. Преодоление есть преодоление самого различения.

Хайдеггер говорит о первом опыте забвения бытия: бытие правит как отказ, и в этом — просвет оставленности. Он проводит цепочку превращений истины: от ἀλήθεια к adaequatio, затем к certitudo. Он добавляет, что преодоление не есть «судьба» (Schicksal), ибо это слово ещё принадлежит метафизической области изготовления. Истинный вопрос — вопрос об истине — необходим потому, что бытие обращается к «основанию» своей истины, но мы не знаем, почему, а лишь догадываемся об этом в той мере, в какой мыслим бытие как изначально правившее в качестве ἀλήθεια.

§23. Преодоление.

Хайдеггер подчёркивает, что необходимо со всей решимостью отграничить понятие преодоления (Überwindung) от любого нововременного — и прежде всего от гегелевского — лжеистолкования, которое видит в нём акт субъективного духа, снимающего своё инобытие. В противовес этому, истина бытия — та самая, которая оставалась забытой, неоснованной и, более того, ещё даже не событийствованной — принуждает к основанию без власти и насилия, без принуждения и господства. Здесь Хайдеггер вновь вводит образ тишины нужды (Stille der Not), но тут же делает решающий терминологический поворот: нужда (Not) здесь — это не нехватка или потребность в чём-то недостающем (Bedürfen), а ещё-не-событийствованность в собственное (das noch nicht Ge-eignete ins Eigentliche), то есть само бытие в модусе удержания своего наиболее своего. Далее он описывает характер этого события: бытие «вывинчивается» (entwindet) из-под первенства сущего, как бы выскальзывая из его тисков, и одновременно «перемалывает» (verwindet) метафизику — не уничтожая её, а возвращая в её собственное существо, впервые вводя начальное обратно в начало и позволяя быть только тому, что изначально. Хайдеггер со всей силой настаивает: в этом событии нигде нет гегелевского «снятия» (Aufhebung) — ни как отставления в сторону, ни как сохранения в снятом виде, ни как возвышения. Причина в том, что само первое начало (φύσις — ἀλήθεια) никогда не было «предварительной ступенью» или «непосредственным», нуждающимся в опосредовании; оно есть единственность как таковая.

§24. «Преодоление» и «человек».

Отношение человека к преодолению, как его мыслит Хайдеггер, не может быть понято из привычной субъект-объектной схемы; оно изначально определяется из принадлежности человека истине бытия — тому способу бытия, который именуется Da-sein. Поначалу, взгляд извне неизбежно воспринимает это отношение как смену учений: подобно тому как метафизика выглядит «учением», так и преодоление кажется контр-учением, неким предприятием, затеянным человеком. Однако суть, настаивает Хайдеггер, в совершенно ином: мыслят не о преодолении, а из самого преодоления, то есть будучи освоены отказом бытия, которое в этом отказе впервые даёт о себе знать. Даже когда это бытийное движение внешне выглядит как очередная модификация вопроса о бытии, его сердцевина иная. Хайдеггер признаёт, что путь через «субъективность» — то есть через господствующие сегодня способы полагания и представления — неустраним; это не досадная помеха, а историческая необходимость. Однако, и здесь он фиксирует решающий рубеж, переход (Übergang) никогда не может быть непрерывным: чем шире и полнее всё прежнее вовлекается в это предварительное движение, тем решительнее и отчуждающее окажется однажды сам отскок (Absprung) в другое начало. Преодоление, заключает Хайдеггер, есть единственное и ни с чем не сопоставимое «событие» самого события — история бытия.

§25. Преодоление метафизики.

В этом параграфе Хайдеггер схематично намечает генетическую линию, следуя которой можно проследить судьбу метафизики в её ключевых узлах. Линия начинается с начальной φύσις в её внутренней связи с ἀλήθεια, λόγος и νοεῖν — то есть с того исходного опыта, где истина, слово и мышление ещё не разошлись в разные регионы. Затем он отмечает решающую трансформацию: у Аристотеля φύσις превращается в γένος, то есть становится родом сущего, чем-то общим, поддающимся категориальному определению. Далее прослеживается внутренняя связь φύσις и τέχνη — того производительного знания, которое изначально принадлежит раскрытию сущего, но постепенно эмансипируется от него. Импульс, заложенный в этом союзе, развивается в махинацию (Machenschaft), то есть в тот способ раскрытия, где всё определяется через изготовленность и делаемость. Наконец, нововременная «техника» в её планетарном размахе знаменует собой не простое применение τέχνη, а конец метафизики — ту стадию, где её собственное, доведённое до крайности не-сущное (Unwesen) выходит на поверхность в качестве единственной истины сущего.

§26. Преодоление метафизики.

Хайдеггер обращает внимание на парадоксальную языковую ситуацию, в которой находятся все его трактаты: они вынужденно говорят на языке метафизики, но высказывают при этом иное — обоснование истины самого бытия. Они движутся по самой границе. Именно поэтому, поясняет Хайдеггер, возникает справедливое по сути отрицание того, что «Sein und Zeit» — это онтология. Однако сама эта негация, будучи голым отрицанием, рискует превратиться в закостенение, в застревание в том, что «Sein und Zeit» в своём же замысле уже преодолело. Он предупреждает, что никакое ступенчатое до-спрашивание в стиле традиционного Apriori само по себе не способно домыслиться до самого бытия в его истине. Поэтому всё должно быть сказано и схвачено бытийно-исторически. Это требование, подчёркивает Хайдеггер, не является внешним методологическим предписанием: все речи о «понятии», «вопрошании», «мышлении», «основопозициях» должны быть сами переосмыслены бытийно-исторически, даже если поначалу изложение вынуждено встраиваться в привычные «представления» философии. Такое переосмысление, заключает он, само уже есть следствие той перемещённости в Da-sein, которая и составляет суть преодоления всякой субъективности и антропоморфии.

§27. Преодоление метафизики в её конце (и Ницше).

Хайдеггер утверждает, что преодоление метафизики в той точке её завершения, которую маркирует мысль Ницше, по своему внутреннему содержанию есть не что иное, как преодоление самой «переоценки всех ценностей». Здесь он делает решающий шаг в анализе этой фигуры: существо ницшевской переоценки, говорит он, заключается в двойном движении — во-первых, в новом полагании ценностей, которые мыслятся как «естественные», «физиологические», то есть непосредственно укоренённые в воле к власти как в «жизни»; во-вторых, в ретроспективном истолковании всей предшествующей метафизики — и метафизики как таковой — исключительно как ценностного полагания (Wertsetzung). Тем самым Ницше возводит ценностное мышление в ранг единственного и окончательного способа метафизического вопрошания. Однако, и здесь Хайдеггер фиксирует поворот к бытийно-исторической оценке, само ценностное полагание есть крайнее опустошение (Verwüstung) существа истины. Ибо не-сущность истины впервые была перенесена в самосознание и представленность предмета (в картезианскую достоверность), а теперь, у Ницше, достигает своей кульминации: «истина» хотя и признаётся в качестве необходимой ценности, но именно это признание, говорит Хайдеггер, есть последнее уничтожение её существа (Wesensvernichtung). В этом акте одновременно утверждается оставленность сущего бытием — сущее теперь открыто как хаос, отданный в распоряжение безусловной воли к власти. В этом смысле, подытоживает Хайдеггер, ницшевская переоценка и есть крайняя, наиболее радикальная форма нигилизма.

§28. Преодоление метафизики.

С того момента, как в мышлении достигается познание того, что в вопрошании об истине бытия начинает сказываться другое начало (der andere Anfang), — а это познание, по Хайдеггеру, одновременно означает, что человек вброшен в без-дну истории через осмысление бытия истины, — всякое последующее пребывание исключительно внутри истории метафизики превращается в игру с пустотой прежнего. Это не означает, что метафизика аннулируется; это означает, что она теряет свою бытийную необходимость, становится лишь «занятием» (Beschäftigung). Соответственно, любые попытки объяснять злободневное и современное, исходя из удержанной в своей привычной форме метафизики, вырождаются в забаву (Spielerei). Затем Хайдеггер даёт сжатое определение метафизики из горизонта её преодоления: метафизика — это лишённое предчувствий (ahnungslos) перепрыгивание (Überspringen) через φύσις как начальное бытие. К этому началу, подчёркивает он, мы никогда не можем просто «вернуться»; однако именно оно в качестве истории — но истории, обернувшейся другим началом — вовлекает в свой призыв всю человеческую историю. Самое поразительное, говорит Хайдеггер, заключается в том, что именно потому, что φύσις была перепрыгнута в неоснованности её ἀλήθεια, она, впадая в своё не-сущное, продолжает оставаться основным понятием всей метафизики — тем непродуманным, что нельзя устранить. Наконец, Хайдеггер уточняет характер отношения к первому началу: это отношение — не возврат назад, а взгляд вперёд, в натиск (Andrang) и приход того ещё-не-спрошенного, что должно быть спрошено, а именно — истины самого бытия.

§29. Преодоление — только в другом начале.

Хайдеггер подчёркивает, что преодоление метафизики по самому своему существу соразмерно вот-бытию (Da-sein) и не может быть осуществлено через публикацию «книги» о нём. То, что внешне выглядит как такая книга, на деле словесно несёт в себе иное существо — это не сообщение о событии, а само событие в его словесном измерении. Преодоление, в этой перспективе, есть хранение перехода (Wächterschaft des Übergangs), берегущее стояние в просвете того, что совершается между первым и другим началом. Затем Хайдеггер делает важное разграничение: преодоление никогда не есть «контрдвижение» (Gegenbewegung) в смысле реактивного противо-устремления против метафизики. Всякое контрдвижение, по самой своей логике, остаётся привязанным к тому, что оно отрицает, и тем самым застревает в нём. Вместо этого преодоление есть движение навстречу (Entgegenkommen) — выход навстречу приходящему былому, встреча с тем, что, будучи началом, заново наступает из будущего. Из этого понимания вырастает и оценка всех «революций»: они, по Хайдеггеру, никогда не бывают достаточно революционными, ибо всякая революция, совершая переворот, лишь повторяет прежнее в ещё более безусловной и потому ещё более пленённой форме, отрицая само начало.

§30. «Мировоззрение» — «Идеология».

Хайдеггер углубляет анализ этих феноменов, видя в них сущностную стадию разложения метафизики. Мировоззрение по сути есть то же, что идеология: оно представляет собой своеобразное оформление метафизики, которая уже не признаёт и не может признать себя в качестве таковой, а потому становится чем-то само собой разумеющимся. В мировоззрении идеи превращаются в цели, ценности и нормы порядка, которые через логос (в смысле общедоступной рассудочности) проповедуются и внедряются широким массам, так что в итоге всех занимает уже не само мировоззрение, а та выгода, которую его пропаганда приносит приверженцам. Уравнивание «мира» и «жизни» в гибридных понятиях «мировоззрение» и «жизневоззрение» есть, по Хайдеггеру, крайняя вариация субъект-объектных отношений, доведённая до предела в «активизме» — той установке, где всё определяется деятельностью и воздействием. Здесь же Хайдеггер делает решающий исторический шаг назад: он замечает, что уже у Платона, в ἀγαθόν как высшей идее, предзадан ценностный характер и, следовательно, нигилизм метафизики был решён уже в её начале. У Платона сущее в его бытии оказывается подчинено тому, что делает его пригодным (Tauglichmachende), и это благо, в свою очередь, схвачено как идея — в этом жесте коренится разрушение ἀλήθεια.

§31. Конец метафизики

Понятие «конца» (Ende) метафизики требует освобождения от упрощённых толкований. Конец здесь — не просто прекращение или заключительная точка, за которой следует исчезновение. Если бы метафизика просто заканчивалась, уступая место чему-то лучшему, это означало бы, что она осталась позади как преодолённый этап. Но в действительности именно в конце начинается безразличное, забывающее себя продление (Fortdauern) — такое состояние, в котором метафизика уже не осознаёт себя как таковую, не проблематизирует собственные основания, а продолжает существовать как само собой разумеющаяся, рассеянная по всем областям жизни и мысли.

Конец в этом смысле есть начало безусловного господства не-сущности (Unwesen) над сущностью. Не-сущность — не просто отсутствие или недостаток сущности, а её извращённое, но при этом действенное присутствие. Это не тень сущности, а её активное вытеснение и подмена: не-сущность правит, притязая на то, чтобы быть самой сущностью. Поэтому конец не означает исчезновения метафизики; как раз наоборот — он означает её предельное распространение, её проникновение во все поры сущего, при котором она перестаёт быть узнанной в качестве метафизики. В этом парадокс конца: чем больше метафизика господствует, тем менее она заметна как таковая.

Здесь вводится различие, требующее особого внимания. Завершение (Vollendung) не есть совершенство в смысле реализации высшего идеала, как если бы в конце метафизика достигала некоего идеального состояния, к которому она стремилась на протяжении всей своей истории. Совершенство предполагает исключение не-сущности, её отбрасывание как недолжного. Завершение же, напротив, есть вовлечение — и притом именно крайней, наиболее развёрнутой не-сущности — в саму сущность. Сущность метафизики завершается не тогда, когда она освобождается от всего чуждого и достигает чистоты, а тогда, когда её собственная не-сущность становится её способом присутствия в мире.

С появлением и воцарением махинации (Machenschaft) этот процесс достигает своей кульминации. Махинация — это не просто «происки» или «козни» в обыденном смысле, а тотальная организация сущего под знаком его полной изготовляемости и управляемости. В ней φύσις — то изначальное, самовосходящее и самосокрывающее бытие, о котором мыслили досократики, — достигает своей не-сущности. Это уже не та φύσις, что раскрывается как восхождение в просвет, а та, что предстаёт исключительно как подлежащее учёту, планированию и техническому овладению. Не-сущность φύσις подавляет изначальное, в чём и состоит завершение первого начала: первое начало не просто «проходит», а приходит к своему концу именно через то, что его изначальный смысл полностью вытесняется его собственной не-сущностью.

Таким образом, завершение означает, что метафизика исчерпала свои возможности, но не в том смысле, что она «закончилась» и ушла со сцены, а в том, что все её возможности перешли в свою противоположность — в безраздельное господство того, что изначально было лишь тенью её сущности. От φύσις через платоновское ἐπέκεινα τῆς οὐσίας — через выход за пределы сущего к идее, которая сама становится высшим сущим, — путь ведёт к действительности как Gegenständlichkeit, предметности, отданной в распоряжение познающего и овладевающего субъекта, и далее — к Wille zur Macht, к Macht, к Machenschaft как последней форме, в которой бытие уже не узнаёт себя, а сущее правит безраздельно.

§32. Конец метафизики

Тезис о том, что конец метафизики может быть понят только из её начала, а оба они — только из существа истины самого бытия, то есть из события (Ereignis), получает здесь развёрнутое обоснование. Начало и конец метафизики не суть внешние друг другу точки на хронологической шкале; они внутренне сопряжены через то, что в начале было задано как возможность, а в конце исчерпало себя как действительность. Исходя из этого, в феномене конца различаются несколько взаимосвязанных аспектов.

Во-первых, конец — это безусловное господство не-сущности над сущностью. Здесь требуется важное уточнение: это господство есть не что иное, как «оборачивание платонизма» и выворачивание его в «хаос» как волю к власти. Платонизм разделил мир на истинный (сверхчувственный) и кажущийся (чувственный), приписав первому статус подлинного бытия. Оборачивание этого жеста не означает простой перемены мест — провозглашения чувственного мира единственно реальным. Оно означает упразднение самого различия, но таким способом, что на месте упразднённой «истинной» и упразднённой «кажущейся» реальности остаётся чистая динамика воли, полагающей ценности. Несомненность сущего в этой динамике достигает апогея — оно уже не нуждается ни в каком оправдании через причастность идее, — но одновременно полная вопросительная исчерпанность бытия становится свершившимся фактом. Безусловная субъективность, овладевшая всем сущим как своим предметом, выступает теперь как безусловная антропоморфия: всё сущее истолковывается исключительно по мерке человека, но не человека как разумного существа, а человека как волящего и оценивающего.

Во-вторых, господство не-сущности раскрывается как оставленность сущего бытием (Seinsverlassenheit). Это — центральный момент: сущее не просто «забыто» бытием, а активно оставлено им, предоставлено самому себе. Бытие больше не даёт сущему его собственного места в просвете; сущее, лишённое этой дарованной укоренённости, вынуждено теперь само обеспечивать свою устойчивость — через манипуляцию, техническое овладение, организацию. Именно это состояние и есть бытийно-исторически понятый «нигилизм». Нигилизм здесь — не просто учение, провозглашающее ничтожность всего, а само событие бытия, которое отказывает сущему в истине и тем самым оставляет его в распоряжении махинации.

В-третьих, конец метафизики характеризуется затвердением этого исхода. Оставленность сущего бытием становится прочным, устойчивым состоянием, которое уже не воспринимается как нужда, а как нормальное положение дел. Это затвердение сопровождается видимостью великих «переворотов» — революций, смен парадигм, мировоззренческих битв, — которые на деле оказываются решительными рецидивами прежнего. Чем радикальнее кажется переворот, тем надёжнее он остаётся внутри того же самого метафизического горизонта, который он якобы разрушает. Такова, в частности, судьба ницшевской «переоценки всех ценностей»: она не преодолевает метафизику, а завершает её.