Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71

42. «Начало»

«Начало» есть слово Бытия, способное именовать как первое, так и другое начало, не смешивая их и не разрывая их связь. Но теперь это слово мыслится более сущностно: не как начало «чего-то» и не как начало «для» Бытия, а как само осуществление Бытия в его событийной динамике. В этой перспективе раскрываются несколько взаимосвязанных аспектов.

Первый: начало и богатство начальности. Потому и есть первое и другое начало, и мы не знаем также и грядущих начал — начальность не исчерпывается двумя свершениями. Второй: начало как восход и хранение — оно выходит в открытость, но именно в этом выходе хранит себя как сокрытие. Третий: начало как сокрытие и событийное присвоение — не просто утаивание, а событие, в котором Бытие присваивает себе своё собственное. Четвёртый: начало и история — начало не внеисторично, а есть сам исток историчности. Пятый: начало и единственность — каждое начало единственно, и эта единственность не поддаётся счёту и сравнению.

Так это слово — «начало» — способно именовать всё, что в ведущих словах о Бытии снова и снова выговаривается. Но оно не только собирает прежние именования; оно также указывает на бытие как историю, как вы-несение (Austrag) осуществления истины, а также на его внутренние судьбоносные черты — продолжение (Fortgang), нисход (Untergang) и переход (Übergang). В этом слове начало раскрывается как целый событийный ландшафт, в котором движется бытийно-историческое мышление.

43. Изначальное существо Бытия

«Изначальное» означает, что Бытие осуществляется каждый раз только как начало, и это начало каждый раз есть начало как более изначальное. Однако здесь нет непрерывности какого-либо возрастания, но бездность единственного каждый разового начала. Назвать «каждый раз», замечает Хайдеггер, значит уже подвергнуться опасности историографии. Изначальное существо Бытия раскрывается после первого начала и в размежевании с ним как другое начало, а это есть событийное вторжение в промежуток Бытия как в-падение в «сущее», которое так впервые становится заметным как сущее. Хайдеггер ссылается на «Преодоление метафизики» и «Оставление различения». Когда событийное вторжение Бытия становится определяющим голосом и настроением и так познаётся в-падение в сущее, тогда мышление защищено от того, чтобы даже это бытийно-историческое мышление «о» Бытии истолковывать в каком-либо смысле всё же «трансцендентально». Хотя Бытие и есть позднейшее и тем самым именно не «априори», но это позднейшее никогда не есть довесок со стороны сущего, ибо сущее никогда не может ожидать Бытия, сколь бы сильно оно само в своей бытийности ни стало всецело вычисляемым и предусмотренным.

44. Начало (особость)

Хайдеггер указывает, что обычно мы мыслим начало либо от последующего, либо в направлении на последующее, каждый раз из не-начального. И поскольку это последующее кажется нам ближе, действительнее и совершеннее, начало представляется всецело как «ещё-не». Так мышление улавливает в лучшем случае зачаток или только начинание. Само же начало осуществляется как начало не тем, что оно порождает последующее и остаётся позади него, но тем, что оно возвращается к самому себе в выхождение восходящего и в возвращении становится себе своим и вступает в собственность. Особость (Eigentümlichkeit) и самость начала, которую следует мыслить отсюда, — самое трудное и собственное, что оно задаёт для мышления. Из этой особости, возвращения в собственное восхождение (в чём осуществляется сокрытие), проистекает одно сущностное отличие начала: оно вскоре отпускает начатое в его упроченное существо и придаёт ему даже видимость того, будто оно — само начало. Видимость начала укрывается в начинании.

То, что начало из сущностного возвращения отлагает начатое, несёт в себе возможность отпускания начатого в него самого — отпускание сущего к тому, чтобы быть лишь «сущим» и не нуждаться более в бытии. В этом отпускании, если оно опытно переживается как таковое начально и в его начальном существе, лежит ещё последний отзвук начала. Хайдеггер вопрошает, почему это может войти в существо только в другом начале.

45. Начало и продолжение (Fortgang).

Особость начала состоит в том, что оно идёт к своему собственному — к восхождению — и в этом восхождении возвращается в себя. Оно не исходит вовне до потери себя, а, напротив, находит себя в самом выходе. Эта особая динамика делает возможным нечто определяющее для всей последующей истории: начатое, будучи однажды поймано в своём начале, теперь может продолжаться внутри этой пойманности. Продолжение — не разрыв с началом, а способ, каким начатое длится, сохраняя к нему принадлежность.

Но это продолжающееся отворачивается — и здесь важен точный смысл отворота. Не начало отворачивается от начатого; начало, всецело оставаясь самим собой, идёт обратно в себя. Оно не покидает начатое, но отпускает его. Отворот совершается со стороны самого начатого: оно начинает вести себя так, как если бы начало было позади, как если бы можно было обойтись без него. Начало же, вопреки этой видимости, ещё обращено к начатому — но его обращённость принимает форму отпускания. Это не безразличие и не отказ, а предоставление начатому свободы быть тем, что оно есть.

Начатое, таким образом, есть то, что в восхождении и его раскрытии становится являющимся. В этом явлении оно предстаёт так, как если бы начала не было вовсе, как если бы никакое Бытие не осуществлялось. Но именно это «как если бы» и есть точнейший признак продолжающегося: оно движется в просвете, который само не создавало, и отрицает этот просвет именно тем, что пользуется им. Начатое живёт от начальности, которую не может признать, и в этом — его судьба.

46. Начало и истина.

В каком смысле начало есть каждый раз в себе осуществление истины? Не в том, что начало «обладает» истиной как свойством, а в том, что оно само есть событие, в котором истина сбывается. Истина здесь — не корреспонденция и не достоверность, а сама несокрытость: выход из потаённости, который и есть начало как восход. Но это сразу ставит следующий вопрос: почему в первом начале существо истины остаётся сущностно сокрытым? Почему оно, будучи несокрытостью, не знает себя как несокрытость?

Потому что первое начало есть восход без рефлексии; оно всецело захвачено самим выходом в открытость и не замечает того сокрытия, из которого этот выход совершается. Сокрытие здесь присутствует — без него не было бы и раскрытия, — но само оно не выходит в просвет, остаётся незамеченным. Более того: само это пребывание-в-незамеченности есть способ, каким сокрытие сбывается в первом начале. Оно сокрыто вдвойне: не только от взгляда, но и в отношении собственного статуса.

Именно поэтому определение существа истины тотчас сворачивает на иной путь: ἀλήθεια становится ὁμοίωσις, истина — правильностью, уподоблением высказывания вещи. Это не ошибка, не случайное заблуждение, а судьбоносное последствие того, что сокрытие осталось сокрытым. Метафизика с самого начала движется в этой колее и не может из неё выйти.

В другом начале и его подготовке существо истины приходит к решению — но уже не как теоретический вопрос, а как событие, в котором само сокрытие вступает в просвет. От конца метафизики открывается сущностная история истины — уже не как история понятий, а как история самого Бытия. В этой перспективе по-новому видятся и узловые фигуры метафизической традиции: «справедливость» у Ницше, iustitia у Лейбница, δίκη у греков — каждая из них оказывается не просто этическим или юридическим понятием, а метафизической сигнатурой истины, тем, как истина сущего заявляет о себе в эпоху, когда её собственное существо уже ускользнуло из виду.

47. Начало и истина (продолжение)

Хайдеггер вновь ссылается на тексты об ἀλήθεια и о вот-бытии. Истина не есть добавка к бытию, возникающая постольку, поскольку оно входит в человеческое представление и о нём выносится суждение. Напротив, существо бытия есть истина. Истина же означает здесь раскрытие (Entbergung) как открытие присутствия, выведение вперёд открытого, которое заранее присутствует. Раскрытие, однако, есть укрытие (Bergung), а укрытие есть скрывающее хранение возможности раскрытия. Бытие есть истина — в прояснённом смысле, что означает: бытие есть начало. Начальность начала есть восходящее возвращение-в-себя, основание без-дны. Начальность каждый раз является начинающей.

То, что бытие осуществляется как истина и истина развёртывается как осуществление бытия, содержит начало. Сказанное так никогда не может быть приведено к понятию с помощью расхожих и всё же многозначных метафизических понятий «бытия» и «истины». Истина здесь не есть нечто, привходящее к бытию вследствие познанности. Истина есть изначальное существо бытия. Истина есть раскрытие и сокрытие, и так — осуществление присутствия, то есть бытия в первоначальном смысле. «Бытие» есть лишь пред-имя для «истины», которая, конечно, давно ложно истолкована, и потому то, что здесь нужно сказать, чуждо и постоянно подвергается опасности быть всё же понятым метафизически. «Бытие» и «истина» суть оба изначальные имена и именуют здесь само начало.

Только теперь, по Хайдеггеру, можно понять, что означает изменение существа ἀλήθεια: во-первых, она, определяя всё последующее для метафизики, поступает на службу бытия как ἰδέα. Платон уже совершает первый шаг ниспровержения ещё не обоснованного начально. Не истина есть осуществление бытия, не она есть бытие начально, но сущее может вступать в отношение (представляющего) уподобления к нему. Но даже это и всё последующее в метафизике вплоть до отождествления Ницше бытия (обеспечения постоянства) и истины (надёжности, прочности) возможно лишь потому, что начально истина есть осуществление бытия. Поэтому бытие и его определение всегда остаются в рамках отношения к истине. Во-вторых, эта роль «истины» становится совершенно ясной с началом собственно метафизики: здесь истина — достоверность (обеспечение упрочения в постоянстве представления). Бытие теперь также понимается от «истины», но так, что оно растворяется в «истине», которая сама как достоверность отличает субъектность. То, что бытие становится представленностью, означает не просто субъективацию сущего, но есть сбитое в несобственное сущностное следствие того, что истина есть осуществление бытия. Субъективация идёт от бытия, так как оно осуществляется исторично в начальности, то есть в истине.

К начальности начала принадлежит изъятие, оставление отпущенного ему самому, неудержимому порыву сопутствующего существа. Поскольку истина есть осуществление Бытия, в переходе от первого к другому началу вопрос об истине должен ставиться начально. Осмысление существа истины в «Бытии и времени» лежит полностью вне намерений учения о познании и науке; оно не хочет трактовать «проблему истины» как таковую. Всё нацелено единственно на существо вот-бытия, то есть на основание истины бытия для устойчивости некоего исторического человечества. Внешне рассмотрение несокрытости выглядит как этимологическая игра со словом ἀ-λήθεια. Но даже если начальная связь истины с бытием ещё долго остаётся сокрытой, вопрос об истине должен ставиться в переходе, даже в двусмысленном облике «проблемы истины самой по себе». Вопрошание вопроса об истине подготавливает упрочение в вот-бытии. Истина в своём существе есть начально истинное, потому что это существо есть само бытие, а оно — раскрытие, сокрытие, событийное присвоение, а это — начало.

48. Начала.

Начала необходимо всегда называть в их расщеплённой единственности — то есть так, чтобы ни одно из них не сводилось к другому и не выводилось из него, но чтобы при этом удерживалась их взаимопринадлежность. Сама форма речи, говорящей о «первом» и «другом» начале, неизбежно пробуждает стремление рассчитывать на взаимосвязи и даже зависимости: кажется, будто второе вытекает из первого, будто между ними можно проложить каузальную или диалектическую нить. Но вопрошание, которое здесь требуется, должно привести к осмыслению совершенно иного — не связей и не переходов, а того, что в каждом начале именуется то же самое, но начально и безотносительно.

«То же самое» не означает здесь некоего абстрактного общего, которое можно было бы извлечь из обоих начал и предъявить как их сущность. Оно означает, что каждое начало, будучи единственным в себе, всё же есть начало — не экземпляр рода «начал», а каждый раз вся полнота начальности, но исполненная единственным, ни с чем не сопоставимым образом. Именно поэтому их связь есть не опосредование, а расщелина (Kluft).

Расщеплённая единственность начала означает: каждое начало отделено от другого расщелиной, и эта расщелина не существует где-то заранее, как пустой промежуток между двумя берегами, в который затем вступают начала. Она сама возникает лишь в начальности — она есть событие разрыва, принадлежащее самому существу начала. Расщелина не разъединяет начала внешним образом; напротив, она есть способ, каким каждое начало удерживается в своей единственности именно через отношение к другому. В этой расщелине сказывается сокровенность начала — та его черта, которая не позволяет ни свести начала в последовательность, ни растворить их в безразличном тождестве.

49. Истина и заблуждение (Irre)

Истина есть раскрывающее сокрытие. Так она в себе есть одновременно как просвет — заблуждение и сбивание с толку; ибо раскрытие может предлагать само себя из себя и для себя, оставляя сокрытие как иное и преодолённое в стороне. Раскрытие, таким образом, есть в себе путь, уводящий прочь от сокрытия, и в этом «прочь от» уже показывает себя заблуждение, которое движется в существе и предоставляет этому движению открытое. Равным образом и сокрытие, взятое само по себе, может указывать путь, уводящий прочь от раскрытия.

Истина по своему существу есть, как раскрывающее сокрытие, каждый раз заблуждение. И заблуждение — не недостаток «в» истине и не искажение, а выделяющая черта изначального, в качестве которого осуществляется истина. Заблуждение изначально также ещё не есть извращение истины, но без-дность изначального. Поэтому характеристика заблуждения как несобственного существа (Unwesen) в докладе об истине 1930 года ещё привязана к лишь подводящему подходу, который привычен обыденному мышлению, знающему различение «истинного» и «ложного» как нечто «само по себе» наличное.

Заблуждение есть основание возможности несобственного в существе, того, что несобственное не остаётся лишь привходящим ущербом по отношению к существу. Если поэтому заблуждение принадлежит к существу истины, истина же есть осуществление Бытия, и если из этого осуществления бытия бытие каждый раз исторично, начинаясь как решение о существе истины, то временами заблуждение должно выступать в Бытии, и отпущенное заблуждение должно определять истину сущего («смысл»). Безумие (Irrsinn) должно порой выкатываться в мир. Тогда должно обнаружиться, рассчитывает ли человечество только на сущее или же оно изначально достаточно, чтобы мыслить из Бытия.

50. Раскрытие (Entbergung).

Ἀλήθεια, понятая как само Бытие, есть не свойство сущего и не характеристика познания, а осуществление присутствия открытого — того просвета, в чьей открытости само присутствие только и может присутствовать. Здесь залегает решающая иерархия изначальности, которая не совпадает с хронологической последовательностью и не может быть прочитана из истории понятий.

Раскрытие более изначально, чем присутствие (Anwesen), но именно поэтому оно и более скрывающе: раскрывая, оно удерживает само себя в тени того, что раскрыто. Присутствие, в свою очередь, более изначально как восход и возвращение, нежели присутствие, застывшее в наличие (Anwesenheit). Наличие уже предполагает, что восход состоялся и остался позади, что присутствующее утвердилось в своей устойчивости. Присутствие-наличие более изначально, чем постоянство (Beständigkeit), — постоянство есть уже метафизическая обработка наличия, его закрепление в длящемся пребывании. Постоянство, далее, более изначально, чем предметность (Gegenständlichkeit), которая возникает лишь тогда, когда постоянное начинает противостоять субъекту. А предметность, в свой черёд, более изначальна, чем простая надёжность (Sicherheit), в которой метафизика достигает своего предельного самоудостоверения.

Вся эта цепочка изначальности есть не что иное, как само Бытие в его событийной динамике. Однако это изначальное уже давно находится в продолжении (Fortgang) от первого начала — оно отпущено в метафизическую историю, развёрнуто в последовательность определений. И всё же даже в самом крайнем пункте этого продолжения оно не может отрицать первое начало: каждое звено цепочки несёт на себе его неуничтожимую печать, свидетельствуя о том, что Бытие, как бы далеко оно ни ушло в забвение, остаётся тем, что всегда уже предпослано.

51. Начала.

Ходы мысли, размеченные историей Бытия, можно свести к нескольким определяющим формулам. Первое начало говорит: Бытие сущего есть. Это не высказывание среди других, а сказ — ἔστι γὰρ εἶναι, «ибо осуществляется присутствие присутствующего». Здесь Бытие ещё не отделено от своего свершения, оно сбывается в самом сказе, и «есть» здесь — не связка, а глагол осуществления. Метафизика говорит иначе: сущее есть, и его бытийность состоит в… — это уже высказывание, в котором «есть» становится незаметной связкой, простым средством предикации. Его используют, не вопрошая о нём самом.

Переход вырастает из этого незаметного использования, превращая его в вопрос: Есть ли Бытие? Здесь «есть» становится достойным вопроса — оно больше не разумеется само собой, а начинает указывать в достоинство, в то, что не может быть выведено из сущего. В этом переходном вопрошании всё уже ставится на Бытие, и от-скок оставления различения уже произошёл — различение Бытия и сущего перестало быть оперативной рамкой и само сделалось тем, что требует осмысления. Другое начало говорит: Событие есть. Это уже не высказывание и не вопрос, а слово — превращение власти в достоинство, изначальное другое мужество. Здесь свершается то, что можно назвать великодушием долготерпения для достоинства бедности событийного присвоения: Бытие не утверждает себя через силу, оно дарит себя в отступе, и это дарение и есть его подлинное достоинство.

В высказывании «сущее есть» Бытие уже решилось, но так, что само это решение осталось незамеченным. Оно «осуществляется» как бытийность — то есть всегда уже отнесено к сущему и им заслонено. Это высказывание — самое обычное, настолько привычное, что оно и не высказывается; а если и высказывается, считается излишним, пустой тавтологией. «Сущего» достаточно, и оно само, своей наличностью и действенностью, раскрывает всё, что «есть». В противоположность этому, первый сказ «Бытие есть» остаётся и впредь чуждым; то, что он говорит, слишком легко смешивается со сказом метафизики. Поэтому он требует воспоминания в существо Бытия — а к такому воспоминанию мы способны, только если само Бытие уже обратилось к нам в переходном вопросе: есть ли Бытие?

52. Начала.

Поскольку начало есть только в начинании, а начинание осуществляется исключительно в той единственной и свойственной ему начальности, которая не может быть заимствована у другого начала, — постольку начало есть богатство самого себя. Это богатство не означает изобилия определений; оно означает, что начало ни в чём не нуждается вне себя, чтобы быть тем, что оно есть. При взгляде извне такое богатство предстаёт как множественность начал. Но здесь не имеет силы никакое «число»: каждое Одно в этой множественности есть единственное и уклоняется от нивелировки в «столько-то и столько-то раз». Следовательно, здесь не имеет силы и однократное (Einmalige), которое принадлежит историографии, — ибо однократное мыслится лишь на фоне повторяющегося, тогда как единственное не знает этого фона.

Расщелина от начала к началу определяется каждый раз из каждого из них. Она не есть заранее данный интервал; она возникает из самой начальности как событие разрыва. И каждое начало в своей единственности есть история — не просто имеет историю, а само есть свершение истории.

Теперь, в предчувствии другого начала, мы впервые узнаём первое. Другое начало не отменяет первое, а возвращает ему его собственную изначальность, которая была скрыта в продолжении. В другом начале первое начало становится более изначальным — и именно потому оно никогда не окончено, не осталось позади как пройденная стадия. Первое начало осуществляется более изначально, когда его восхождение (φύσις — ἀλήθεια) раскрывается как осуществляющее сокрытие — то сокрытие, в котором ἀλήθεια всегда уже коренилась, но которого не знала за собой. В этой перспективе обнаруживается резкость каждого начала и их несовместимость: их нельзя примирить в синтезе, нельзя выстроить в последовательность. Бытие более изначально, чем любой бог, — потому что и божественное, как бы оно ни мыслилось, впервые вступает в просвет, который само не создавало.

Другое начало начинается уже в первом — не как зародыш или потенция, а как то, что в первом начале осталось неисполненным. Первое начало, само того не зная, сокрыто есть сокрытие. Иначе как оно могло бы быть раскрытием? Раскрытие живёт из сокрытия, но не видит его. Сокрытие откладывается в сторону, не исчезая, — и хранится как достойное вопрошания Бытия. Достоинство начала — то, что оно не сводится к сущему и не служит ему основанием, — впервые выходит на свет только в другом начале.

53. Начала (боги), Переход (последний бог)

Переход не есть промежуточная фаза, которую можно было бы миновать, ускорив шаг. Он есть само прохождение через расщелину первого и другого начал — иного пути от одного к другому не существует. Мы не располагаем никакой картой этого прохождения; мы знаем только это — что есть расщелина и что мы в ней стоим. В переходе не должен устанавливаться никакой закон «для всей истории» сам по себе, никакая универсальная схема, в которую можно было бы уложить судьбу.

В переходе царит конец метафизики, а с ним — наступление окончательной безбожности. Эта безбожность, однако, сразу становится двусмысленной. Исторически рассчитанная, она есть конец и прекращение: боги ушли, культы остыли, небо опустело. Но исторически — в смысле бытийной истории — она есть бегство богов, и это бегство не есть просто отсутствие; оно впервые определяет ту ситуацию, в которой сущее утверждает свой приоритет с невиданной прежде исключительностью, разворачиваясь в чистую деловитость (Machenschaft). Сущее, оставленное богами, заступает на их место, делая само себя единственной инстанцией смысла.

Однако безбожность есть одновременно и начало — но никоим образом не начало прибытия новых богов. Искание, рассчитывание и ожидание новых богов, столь характерное для эпохи, есть лишь возврат в конец метафизики, попытка заменить ушедшее другим сущим того же ранга. С безбожностью же начинается нечто более изначальное: возможность прибытия самого решения о существе истины — и прибывает это решение не от сущего, сколь бы высоким оно ни мыслилось, а из самого Бытия и через Бытие.

В этом горизонте впервые обретает смысл слово «последний бог». Он — не завершающий в ряду и не самый сущий среди сущих. Он принадлежит исключительно событийному присвоению существа Бытия, и в этой принадлежности он безразличен к человеку — не нуждается в нём для своего свершения. Он уже не есть ὄντως ὄν, самое сущее, возвышающееся над остальным сущим по степени бытийности; ибо Бытие теперь осуществляется как начало — просто в себе, начально, без возрастания, без иерархии, без сравнения. Последний бог есть бог начальности, а не бог сущностности.

54. Начала

Воспоминание первого начала совершается не ради реконструкции прошлого, не для того, чтобы зафиксировать его как исток, из которого всё вышло и к которому можно вернуться. Его подлинная цель — призывание (Erwinkung) того, что ещё даже не начиналось, а именно не-начала другого начала. Это призывание не вызывает другое начало к бытию, но подаёт ему знак, вслушивается в его ещё не наступившую тишину, готовит мысль к возможности, которая не выводится из первого начала и не предвосхищается им.

Призывание другого начала, в свой черёд, совершается для того, чтобы воспоминание в первое начало не сорвалось в историческую ретроспекцию — в перечисление пройденного, в музейную инвентаризацию начальных жестов мысли. Оно удерживает воспоминание в самом начале, в его нераскрытой глубине, которая не была и не могла быть исчерпана первым восходом. Другое начало, ещё не наступив, уже заставляет первое показать себя не как завершённый акт, а как длящуюся загадку.