Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71

28. Начало

То, что в первом начале Бытие дало себя знать, как открытость и как восход — как чистое выхождение из потаённости, — и при этом не осуществилось как сокрытие, свидетельствует о глубокой незавершённости: начало едва началось. Его собственная суть — не только давать восходить, но и уходить в сокрытие — осталась непомысленной, а значит, и не свершившейся в полной мере. Начало ещё предстоит. Именно поэтому нисхождение теперь единственнее, чем когда-либо прежде: оно предстаёт не как распад или упадок, а как вхождение Бытия в свою собственную начинательность — ту, что была пропущена первым восходом.

Ради этого предстоящего нисхождения сущее во всей своей деловитости и махинации (Machenschaft) не может ни присвоить себе статус постоянного, ни лишить Бытие его существа. Махинация — скрытый оборот воли к власти, тотальная организация сущего ради самого себя — не способна затронуть Бытие, потому что само её функционирование возможно лишь благодаря удержанию Бытия в отступе. Начало приходит не как добавка к сущему, не как новое событие в ряду других; оно приходит как само Бытие, но такое, которое уже не исчерпывается восходом, а вбирает в себя и сокрытие, и отрешение. Никакое исследование сущего — сколь бы всеохватным оно ни было — не может затронуть это начинание. Любое изделие мысли, любой концепт, любая техника остаются перед ним пустыми, потому что движутся исключительно в горизонте уже восставшего сущего, не достигая того просвета, в котором Бытие сбывается как начало.

29. Событие

Слово «Событие» (Ereignis) используется здесь как имя бытия, являясь многозначным и ёмким. Хайдеггер перечисляет его смысловые грани:

1. Событийно присваивать (Er-eignen): открывая собственное, отсылать в него — начинать.

2. Событийно присваивать: давать осуществиться сокровенности.

3. Событийно присваивать: укрытие самого своего (как собственности) в собственное — ничтожение (Nichtung) как высвобождение «между» (Inzwischen) из собственности.

4. Событийно присваивать: при-сваивать в собственное событийного присвоения, а именно: вот-бытие.

5. Событийно присваивать: пере-давать (Über-eignen) в собственное (сущее — бытию).

6. Событийно присваивать: история — «Событие» — изначальное «что» (Daß).

7. Событийно присваивать: всецело осуществляться из самого своего, отвергая любое искание и пренебрегая любым домогательством.

Далее Хайдеггер связывает понятия: начало есть бытие, бытие осуществляется, осуществление даёт пребывание (Weile), и лишь к пребыванию «есть» затем «сущее». Осуществление бытия есть истина. Истина есть Событие. Событие входит в собственность и есть передача «вот» (Da). Событие есть начало. Начало «есть» истина. Истина есть бытие. Таким образом, бытие раскрывается в переходе, который приближает к началу.

30. Начало и сокровенность (Die Innigkeit)

Изначальное, понятое как раскрытие открытого, есть восход — но такой восход, который не изливается вовне до самозабвения и не теряет себя в явленном. Напротив, именно в качестве восхода он остаётся сокрытием и хранением: выходя в открытость, он не покидает своей потаённой глубины, а удерживает её в самом выходе. В этом состоит решающая черта начала: ему свойственно не просто наличествовать в своём существе, а постоянно возвращаться в него, собираясь каждый раз в ещё более изначальное — в то, что не может быть превзойдено никаким развёртыванием. Такое возвращение не есть ни попятное движение, ни повторение пройденного; это нарастание изначальности внутри самого начала.

В этой динамике коренится сокровенность (die Innigkeit). Она не сводится к внутреннему в противоположность внешнему, не обозначает замкнутости обособленного. Сокровенность — это именно восход, но такой, который заранее, ещё до всякого оформленного присутствия, пронизывает собой всё присутствующее и, пронизав, возвращается в самого себя. Это возвращение не следует мыслить по модели рефлексии, как если бы начало обращалось на себя в акте самосознания; оно есть собирание в потаённую начальность — удержание себя в простоте того, что не нуждается во внешнем основании.

Начало осуществляется не как однократный толчок, а как становление всё более изначальным. Это «всё более» не знает степеней и градаций; оно подразумевает особую динамику, где каждое новое измерение изначальности не отменяет прежнее, а вбирает его в более глубокое собирание. Именно это значит: начало есть сокровенность. Сокровенность — сокрытие самого широкого раскрытия, покоящееся удержание дарения в самом себе, до всякой траты. Она и есть слово начальности начала — не описание, а именование того, чем начало есть.

31. Бытие

Бытие есть начало — этот тезис задаёт всю перспективу. Но начало здесь — не отправная точка, а основание бездонного: оно основывает, не будучи само чем-то основанным, и в этой беспочвенности — его существо. Бытие как перво-начальное начало есть хранящее сокрытие; именно поэтому оно впервые может быть осмыслено как φύσις — не природа среди сущего, а восходящее само-по-себе-держание, которое утаивает себя в самом восходе.

То же Бытие, взятое как перво-начальный конец, оборачивается отпускающей деловитостью (Machenschaft). Конец здесь — не финальная точка во времени, а способ, каким начало отпускает себя в не-начальность: сущее берёт верх, организует себя само, и в этой организации уже не слышно зова Бытия. Конец есть не-начальность некоего начала — не его исчезновение, а его отпускание в режим, где всё решает само сущее.

Бытие как другое начало есть Событие — не второе по счёту, а иное по способу свершения. Это Событие — вторая-в-промежуток (Dazwischenkunft), то есть прибывание, которое впервые порождает само «между», тот просвет, в котором сущее только и может выступить как сущее. Переход от первого начала в другое совершается как к начальности — и это означает оставление различения (Verlassen der Unterscheidung). Различение Бытия и сущего, на котором держалась метафизика, здесь не отрицается, а оставляется как исчерпанный способ мыслить.

Далее раскрывается характер этого другого начала: Бытие сбывается как вторжение (Einfall). Это вторжение обнаруживает то, что можно назвать бездонной беззаботностью Бытия по отношению к сущему — его совершенную незатронутость всем, что происходит в регионе сущего. Поэтому человек, устойчиво пребывая в вот-бытии, способен и в окружении совершенно не-сущего — что ни в коем случае не есть ничто, а скорее предельная форма оставленности — достичь высшего хранения истины. Назвать начало — значит сказать «Бытие» и «истина» не как соотнесённые понятия, а как само осуществление. Бытие «есть» истина, истина есть начало, Бытие есть начало — все три высказывания суть равноизначальные сказы; они не образуют умозаключения, не выводятся друг из друга, а держатся одним событийным простором.

32. Начало и ничто

Хайдеггер отмечает многозначность ничто, колеблющуюся подобно бытию в его истории. Во-первых, «ничто» может означать обычное ничто — полное отсутствие сущего. Во-вторых, «ничто» может означать лишённое существа как отсутствие существа у бытия. В первом случае ничто отличено от сущего, во втором — от бытия (как раскрытия-восхода), и здесь ничто ещё не принадлежит самому бытию.

Чтобы узнать эту принадлежность и найти ничто в самом бытии, необходимо испытать ничтожение (Nichtung), которое не есть отрицание. Отрицание как способ представления впервые противопоставляет себя бытию. Само бытие ничтожит, охраняя, храня и скрывая. Но это не способ «нет»; напротив, «нет» — это всегда сказ на основе устойчивости вот-бытия, оно коренится в «слове», а слово есть осуществление бытия.

Ничтожение как сокрытие есть сокровенность начинания начала. Поэтому ничтожение никогда не есть негативность, коренящаяся в субъектности, которая, в свою очередь, осуществляется в разделяющем само-поставлении-себя-перед-собой. Это «не» негативности никогда не выпускает ничто в начальность без-основывания. Напротив, «не» негативности и она сама уже спасены в безусловном абсолютного знания и воли.

В отличие от этого, ничто начала есть изначальное ничто, но потому и ни в коем случае не «ничтожное», хотя оно осуществляет именно кажущуюся «пустоту» того, что «между», — бездны. Ничто в изначальном смысле есть это «между», чей просвет в различении отводится как осуществляющееся место прибытия (Ankunft). Тем, кто держится вне мышления и жаждет лишь объяснений, то есть следствий и осязаемого, допуская как сущее только наличное, никогда нельзя показать, что существо ничто никоим образом не есть растворение в ничтожной ничтожности и потому не подлежит полному отвержению. Кто не мыслит, тот отрицает отношение к бытию, а потому никогда не может знать от бытия, что оно скрывает своё сущностное богатство через ничто кажущейся пустоты «между». Но если ничто остаётся принадлежащим самому Бытию сверх-скрыванием (Überschleierung) Бытия, которое событийно отводит размежевание с любым сущим, то основное настроение, определяемое ничто, — «ужас» (Angst, понятый сущностно, а не как боязливость) — есть настроение хотя и не «приподнятое» и не «подавленное», но воз-носящее в Бытие. Оно выносит бездумность метафизики, антропологии и всякого мировоззрения в… ничто, где всё решается.

33. Событие и ничто

Простая негативность — будь то формально-логическое отрицание, привативная нехватка или их диалектическая разновидность — оказывается принципиально недостаточной, чтобы уловить событийное существо Бытия. Все эти формы негативности движутся в горизонте сущего и его определений: они либо отрицают наличное, либо указывают на отсутствие того, что должно было бы быть, либо, как в диалектике, превращают само отрицание в двигатель процесса. Но событийное существо Бытия не укладывается ни в одну из этих схем. Ранее рассмотренное «пребывание из прощания» (das Bleiben aus dem Abschied) уже показало: Бытие может длиться не как постоянство присутствия, а как длящееся отступание, как пребывание в самом отпускании — и это не имеет ничего общего с негацией.

Любое высказывание, разумеется, может быть в любой момент облечено в форму простого отрицания, утвердительного отрицания или лишения. Но это формальное умение ничего не гарантирует: вполне возможно, что в такой форме мыслилось не Бытие, а всего лишь производился расчёт в сущем, перебирались предикаты наличного и отсутствующего. Решающим здесь оказывается не логическая форма, а то, откуда и к чему движется мысль.

Однако всякий сказ, коль скоро он выговаривается, тотчас является в облике «высказывания» — чего-то, что можно зафиксировать, передать, оспорить. Эта видимость — будто высказывание и есть собственное бытие сказанного — чрезвычайно устойчива, и потому никакое мышление Бытия не может полностью оградить себя от злоупотребления со стороны диалектики. Диалектика в этом смысле — не просто одна из философских техник, а постоянная тень всякой речи о Бытии: она всегда готова перевести событийное в процессуальное, а сказывание — в опосредование.

Гегель попытался спасти диалектику от опустошения, предприняв гигантское усилие по развёртыванию содержательных сфер — эстетики, философии религии, философии права и истории. В этих сферах негативность должна была наполниться конкретным содержанием и тем самым уберечься от вырождения в пустую механику тезиса-антитезиса-синтеза. Но именно отсюда, из этой содержательной экспансии, произошло незаметное уплощение: диалектическое, которое, по Гегелю, есть сама действительность духа, стало соскальзывать в неудержимый формализм — в метод, применяемый к любому материалу. Тем самым диалектика, вопреки своему замыслу, утратила связь с тем, что единственно могло бы дать ей вес: с событийным существом Бытия, которое не знает ни отрицания, ни снятия, а знает лишь сокрытие, отрешение и начало.

34. Начало — Бытие — сущее

Начало является западным (abendländisch) в первом и в другом начинании — не в смысле географической или культурной принадлежности, а в том смысле, что сама событийная структура начала, его сокровенность и безднующая начальность, каждый раз решается в истории, которую мы называем западной. Эта история не есть внешняя рамка для начала; начало есть сама эта история, и потому его решения имеют судьбоносный характер.

К началу, отрешённо в нём и в его единственности, принадлежит некий последний нисход (Untergang). Этот нисход не есть простое прекращение или гибель; он — способ, каким начало собирается в свою глубочайшую изначальность. Его единственности никто не знает, и никто не способен выдумать или рассчитать редкость начинания, если понимать расчёт как оперирование наличным. Нисход ускользает от всякого исторического учёта, потому что принадлежит не порядку сущего, а порядку самого Бытия.

В существе начала и его нисхода сокрыт и укрыт как предельная сокровенность некий последний нисход. Он определяет изначальное промежуточное время — то время, в котором история не обязательно продолжается в той же открытости, не длится как привычная последовательность событий. Эта высшая возможность начала — его нисход — должна быть помыслена и в нём самом как наивысшая: не как внешний финал, а как внутренний предел его собственной динамики.

Если начало есть Бытие, а Бытие осуществляется лишь начально — не как постоянное присутствие, но как событийное свершение, — то само Бытие как Событие некогда должно породить «время» в смысле времени-игры-пространства (Zeit-Spiel-Raum). В этом времени и вместе с ним Бытие осуществляет свой нисход. «Тогда» исчезает всякая возможность «тогда»; тогда, всё ещё и лишь из нисходящего оставления говоря, нет и никакого «сущего». Не-сущее, которое, оставительно говоря, продолжается — продолжается не как наличное, но и не как ничто, — не есть ни ничто, ни не-ничто. Оно «есть» лишь в более изначальном смысле: то μὴ ὄν, которое в первом начале, но иначе, мыслил Парменид — не как простое отсутствие, а как то, что, не будучи сущим, всё же принадлежит просвету Бытия.

35. Бытие есть сказ (сказовое слово)

Сущее есть впервые в сказе — не в высказывании о сущем, а в слове как сфере молчания (Verschweigung). Это молчание не есть отсутствие речи; оно — способ, каким слово удерживает себя в начале, не растрачиваясь на информацию. Такой сказ ничего не высказывает о сущем, но говорит само Бытие; он сказов, то есть «поэзия» (Dichtung) в том изначальном смысле, который может быть определён исключительно из самого Бытия как События. Поэзия здесь — не род искусства, а само событие сказывания, в котором Бытие впервые даёт себя.

Эта характеристика, однако, сразу попадает в опасную близость к новоевропейской метафизике, для которой сущее есть объективное, а объективность — не что иное, как субъективность. Но ничто из этого метафизического аппарата здесь не действительно. Ведь в теологической метафизике, как и в её секуляризованных наследниках, Бытие всё ещё упраздняется до чего-то изготовленного в деятельности «субъекта» — пусть даже этот субъект мыслится абсолютным. Теперь же решающий шаг состоит в том, чтобы допустить само Бытие как Событие — не выводить его, не обосновывать, а дать ему сбываться в сказе. При этом само Бытие, скорее, не заботится о том, допускают его или не допускают: оно не есть предмет человеческого решения.

36. Другое начало

Другое начало есть вторжение в промежуток — впадение самого сокрытия в «сущее». Это не вторжение чего-то инородного, а событие, в котором сокрытие, всегда уже удерживающее себя в отступе, касается сущего и тем самым впервые даёт ему быть сущим. Впадение сокрытия — не потеря им себя, а способ его события.

Это впадение событийно присваивает вот-бытие и само есть Событие. Вот-бытие здесь — не человеческая способность, а место, в котором сокрытие удерживается как сокрытие и одновременно просветляется для сущего. Тем самым вот-бытие лишает человека его привычных притязаний на сущее — на то, чтобы быть мерой, центром или господином сущего — и определяет его к устойчивости, к пребыванию в просвете, потому что само оно изначально настроено на Бытие, а не на манипуляцию сущим.

Всякое притязание на сущее, утверждающее субъектность как последнюю инстанцию, равно как и попытка превратить сущее в «дух» — в неуловимое и невидимое, которое якобы возвышается над грубой материальностью, — остаётся внутри метафизики и есть лишь забвение Бытия. Даже спиритуализация сущего не выходит за пределы субъектности; она лишь меняет регистр, не касаясь того, что сущее есть только благодаря событию сокрытия. Другое начало требует оставить не только вещную, но и духовную редакцию метафизики, чтобы впервые помыслить само впадение сокрытия как Событие.

37. Начало и Ἀλήθεια

Хайдеггер ссылается на первое начало, движение от ἀλήθεια к ἰδέα. Он вопрошает: как осуществляется потаённость, чтобы могло свершаться раскрытие и чтобы открытость могла осуществляться как бытие, а временами сущее могло входить в несокрытость? Является ли осуществление потаённости хранящим сокрытием в сокровенность более изначального начала? Является ли это хранение сбережением единственности единого достоинства начала? И определяется ли это «есть» и само осуществление из изначального? Сокрытие изначально, и потому оно никогда не есть просто утаивание и сохранение, но — начинающее, то есть укрывающее в сокровенность собирания того, что не берёт опоры в сущем и отказывает себе в любом основании; что есть без-дна, которая, без-днуя, даёт более изначальное время-пространство «вот» (Da), чтобы оно свершилось в передачу как вот-бытие. Хранение есть обороняющий от напора и чрезмерного напора впервые освобождающегося сущего.

Вспоминающее пред-мышление (das erinnernde Vordenken) мыслит как пред-мыслящее воспоминание в первое и другое начало, мыслит в их расщеплённости (Zerklüftung) и потому мыслит переходно. В переходе мышление есть выжидание бытия. Но бытие никогда не может быть положено из самого человека и тем более как этот человек; бытие невычисляемо из сущего, необозримо во взгляде на сущее и поверх него; бытие никогда не вынудить. Переход есть готовность к далёкому прохождению мимо сверхблизкого. Переход не отрицает современного, но оно исторично лишь как отдалённое настоящее, которое лежит далеко, потому что осуществляется в отношении к грядущему. Воспоминание в сокровенность начала есть во всём этом изначальном мышлении самое внутреннее.

38. Начала.

Основные вехи свершения Бытия можно очертить немногими штрихами. Первое начало: Бытие есть — и это «есть» означает не наличность, а чистое раскрытие, в котором Бытие даёт себя как несокрытость. Существо Бытия исчерпывается здесь восходом, ещё не ведающим о собственном сокрытии.

Начало метафизики: Идея становится «самым сущим» (ὄντως ὄν). Бытие, только что бывшее восходом, теперь закрепляется за наиболее сущим — за тем, что обеспечивает устойчивость присутствия. Метафизика в целом есть развёртывание этой логики: сущее (ens entium) само занимает место Бытия, оно «есть» Бытие, то есть присваивает себе его достоинство, низводя Бытие до самого общего определения сущего.

Конец метафизики — точка, в которой эта логика доходит до своего предела: сущее одно только есть, а Бытие остаётся пустым дымом и заблуждением. Здесь метафизика проговаривает собственную истину, сама того не зная: она фиксирует, что Бытие исчезло из её горизонта, но принимает это исчезновение за доказательство его ничтожности.

Нисход — не хронологическое событие после конца метафизики, а событийный оборот: оставленность Бытием осуществляется как сокрытое Бытие. То, что метафизике казалось просто отсутствием, теперь узнаётся как способ, каким Бытие есть, — а именно, удерживая себя в отступе. Другое начало вырастает из этого узнавания: Бытие есть истина, а истина есть Событие — не правильность высказываний, а само свершение просвета, в котором сущее обретает себя.

39. Начало.

Когда начало рассматривают как начало мышления — как устойчивое пребывание в знании Бытия, — его берут в перспективе, которая при всей своей неизбежности ещё недостаточно изначальна. Выражение «начало мышления» содержит в себе бытийно-исторический генитив, и этот генитив надо расслышать в обоих направлениях. С одной стороны, мышление принадлежит началу, оно есть то, что в начале и из начала сбывается. С другой стороны, само начало есть начало этого мышления — не в смысле temporale, а в смысле события: начало впервые даёт мышлению быть мышлением. Не мышление полагает начало, словно бы мысль могла поставить перед собой исток и затем методично в него войти. Начало как начало осуществляет просвет — ту открытость, в которую входит устойчивость как пребывание в этом просвете. Устойчивость (Inständigkeit) здесь — не психологическая выдержка, а способ, каким человек выстаивает в истине Бытия, будучи всегда уже затронут ею.

Начало, помысленное так, не есть акт субъекта. Оно — событие, которое готовит в себе самом местопребывание, и лишь затем, из этого подготовленного простора, обращается к человеку, вовлекая его в своё существо. Человек не инициатор начала; он — тот, кого начало втягивает в свою орбиту, и в этом втягивании его существо впервые определяется как историческое.

Каждый раз начало есть вторгающееся, прибывающее в промежуток (dazwischenkünftig). Это прибывание — не появление чего-то, чего раньше не было, а событие самого «между», того интервала, в котором сущее может выйти в явь. Такое прибывание есть чистое осуществление «Бытия» — и оно оказывается более изначальным, чем само «Бытие», взятое в его абстрактной отличенности от сущего. Потому-то имя «начало» остаётся многозначным. Оно не терпит дефинитивной фиксации, удерживая в себе и первое, и другое начало, и переход между ними, и то, что ещё даже не выступило в просвет. Эта многозначность — не недостаток, а знак того, что мысль действительно коснулась изначального.

40. О начале.

«Начало» есть осуществление истины Бытия, и в этом качестве оно более сущностно, чем Бытие, в любом возможном отношении — будь то отношение метафизического понятия, онтологической структуры или бытийно-исторического вопрошания. Бытие, как оно понималось в метафизике, даже самое глубокое и всеохватное, всё ещё пребывает в тени начала. Метафизика спрашивает о Бытии сущего, но не о том, как Бытие начинается, не о его начальности. А потому любое её понятие Бытия — будь то идея, действительность, воля — остаётся производным, не достигая изначальности того, что единственно даёт Бытию быть.

В сказе начала, который свершается лишь в другом начале, должен быть совершён шаг, превосходящий всякое прежнее преодоление: оставить позади даже Бытие, а не только бытийность сущего и само сущее. Это не отказ, не устранение и не негация. Это — возведение Бытия в его собственную начальность, где оно впервые становится тем, что́ оно есть: не предметом вопрошания, не горизонтом понимания, а самим событием, которое дарит вопрошание и понимание, но само в них не растворяется.

Вопрос о Бытии, таким образом, ещё выдвигается на передний план истории — как её настоятельнейшее требование. Но сама эта выдвинутость уже несёт в себе указание на его переходный характер. Он уже не вполне метафизичен, но ещё и не вполне начален; он стоит на пороге. Бытийно-историческое мышление превращается в начальное не через расширение тематики, не через добавление новых областей исследования, а через углубление в то, что всегда уже предшествовало каждому отдельному вопросу о Бытии: в само начало, которое не отвечает на вопрос, а впервые дарит его как возможность.

41. О начале

В сказе начала часто неизбежно звучит так, будто имеется в виду мышление о начале, а само мышление есть начинающее. Эта видимость принадлежит к существу дела, поскольку сказ начала вынужден пользоваться языком, уже занятым метафизикой. Но при всей неизбежности этой видимости должно оставаться ясным: начало и начальное есть только само Бытие, а не мышление о нём.

Однако то, как истина Бытия, сообразно ей — основание истины, а сообразно этому основанию — затем и «мышление» оказываются начальными и могут так называться, можно узнать лишь из начального другого начала. В первом начале «мышление» отличено от «Бытия» — таков жест Парменида, — но уже там обнаруживается, что каждое из них есть то же самое: τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι. Начало в строгом смысле всегда называет само Бытие, чьё осуществление есть то, что мы называем «истиной» — и долгое время уже не узнаём её в этом имени.