Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71

17. Оставление различения есть сказ самого Бытия из событийного присвоения в вот-бытие. Оставление, равно как именование и продумывание различения, есть ещё-допущение сущего в различённости к бытию, которое здесь одновременно попадает в двусмысленность бытийности (метафизической) и Бытия (другого начала). Оставление, именование и продумывание в их единстве принадлежат к преодолению метафизики, которое является начальным, поскольку оно остаётся соотнесённым не только с концом метафизики, но и с первым и другим началом, приводя их к размежеванию. Поэтому и сущее, которое ещё допускается, есть не вообще неопределённое сущее, но сущее как действительное, поскольку действительность обладает приоритетом перед возможностью и необходимостью. Скрытый отличительный характер сущего как действительного есть способность к брутальности, по которой решается, что «есть», а что «нет». Много поминаемая «близость к жизни» есть лишь роль обманчивого переднего плана, причём кажется невыясненным, что зовётся «жизнь». Но «жизнь» означает здесь волю к власти, то есть деловитость. Всё ещё-допущение так осуществляющегося сущего в преодолении есть не откат к приоритету сущего, но самое внутреннее существо преодоления. Ибо простой отворот и отвержение есть всё ещё связанность и обособленность. Напротив, допущение есть способ иначе начинающей устойчивости в Бытии. К тому же это допущение как раз высвобождает сущее для вторжения, в качестве которого свершается Бытие.

18. Различение Бытия и сущего есть начало и основание различения essentia и existentia. Но различение Бытия от сущего должно было уже в первом начале проблескивать, не приходя к знанию как различение и как начальность начала. Иначе что есть различение ἀλήθεια и δόξα?

19. 63. Различение и «как»

20. «Как» (als) не есть служебное словечко языка и не есть всего лишь логическая форма предикации. Это та фундаментальная тяжба, то изначальное сочленение, в котором протекает и держится всякое различение и всякое «определение». При первом, поспешном взгляде кажется, будто «как» полагается и привносится самим мышлением — будто это мышление, совершая синтез, впервые надевает на сущее его определённость. Но в действительности «как» есть не продукт субъекта, а именование самого различения — того различения Бытия и сущего, которое, будучи осуществлением Бытия, впервые и создаёт открытость для всякого возможного поведения и всякого возможного сказа. Мы можем сказать, что нечто есть как нечто, лишь поскольку всегда уже пребываем в просвете, где сущее выходит нам навстречу в своей определённости.

21. Это «как» многогранно, и его многогранность не есть позднейшее усложнение, а изначальное богатство. Внутри метафизики оно действует прежде всего как именование опыта сущего как сущего — то есть опыта, в котором сущее впервые берётся не просто как воздействующее или наличное, а как то, что может быть определено. Метафизическая традиция разворачивает это в целом спектре форм: определение «субъекта» в предложении как того-то и того-то через предикат; отграничение объекта от «субъекта»; схватывание вещи в её «чтойности». Во всех этих фигурах действует одно и то же «как», и именно оно делает возможным само членение сущего на субстанцию и акциденции, на субъект и объект, на сущность и существование.

22. Отсюда, из этого средоточия, «как» втягивается повсюду — и в явную речь, и в бессловесное поведение. Даже когда мы без слов обходимся с вещью, берём её в руки, используем, мы уже всегда берём её как нечто, и это «как» направляет наше обращение ещё до всякого высказывания. Повседневность насквозь пронизана «как», не замечая его.

23. Именно эта вездесущность «как» делает его особенно уязвимым для лжеистолкования. Формальное мышление склонно брать «как» в его логической оголённости — как qua, как ᾗ, как простую форму отношения, применимую к любому содержанию. От такого лжеистолкования защищает только одно: осмысление того, что формальное мышление не есть начало, не есть основание и не есть мера. Оно, напротив, есть конец — конечный продукт долгого забвения, — и как следствие оно всегда уже предполагает то, что пытается формализовать. Оно есть измеряемое, а не мера. И только благодаря своей полной содержательной пустоте и радикальному самозабвению в собственном существе оно способно присваивать себе видимость универсальности, создавая иллюзию, будто «как» есть всего лишь логический оператор, а не само событие различения, в котором мы всегда уже пребываем.

Начало как нисход

64. Нисход (Untergang).

Нисход не есть ни гибель, ни упадок, ни простое прекращение. Он есть размах начала в обратный ход — движение, в котором начало не устремляется вовне, к сущему, а отзывается обратно, вступая под достоинство отказа-себе-в-обороне (Sichverwehrens) безднования. Этот отказ не есть отрицание; он есть способ, каким начало удерживает себя от распыления в начатом, собираясь к собственной глубине. Нисход есть уход начала в сокровенность — в укрытие своей собственности, которая не может быть передана сущему, не перестав быть тем, что она есть. Это укрытие совершается из событийного присвоения и в самом своём совершении хранит то единственное, что не подлежит обобществлению.

Определяя нисход как «первую» единственность восхода в своё существо, мысль указывает на фундаментальное обстоятельство: восход начала, его выхождение в открытость, с самого начала несёт в себе нисход как свою глубочайшую возможность. Нисход не приходит после восхода как его завершение; он есть та единственная единственность, в которой восход впервые становится самим собой — не рассеивается в явленном, а вбирает себя обратно. Именно в этом смысле нисход есть начинающее начало: не то, что начинает нечто иное, а то, что впервые вводит само начало в его собственную суть.

Нисход есть единственность События — не одна из его черт, а само Событие в его несводимой уникальности. Но Событие «есть» уже больше не способом какого-либо ещё осуществляющегося бытия. Оно не встраивается в ряд «способов бытия», не подчиняется никакой онтологической типологии, поскольку само есть исток всякой типики.

Если нисход есть Событие, то язык, привыкший к сущему и его предикатам, здесь отказывает. Нельзя сказать, что Бытие «прекращается», — ибо оно не длится, не имеет временной протяжённости, у которой мог бы быть конец. Столь же невозможно полагать, будто Бытие продолжает длиться «в сокрытом», словно сокрытие есть некое вместилище, в котором можно укрыться. Ибо нет никакой потаённости вне самого сокрытия, никакого заднего плана, на котором разворачивается драма Бытия.

Сокрытие в самое своё — то есть сокрытие, которое не прячет нечто от взгляда, а укрывает само себя в себе, — есть исполнение Бытия изначальным ничтожением. Это ничтожение не уничтожает и не отрицает; оно есть способ, каким Бытие, отпуская всё определённое, впервые приходит к своей полноте. Сокрытие в этом смысле есть высшее укрытие — не бегство, а собирание в собственность единственности. В- и нис-хождение в эту собственность есть не потеря, а напротив: вхождение в то, что единственно достойно быть названным началом.

65. Нисход и расточение (Verschenkung).

Нисход есть не потеря и не утрата, а расточение — но такое расточение, которое не разбрасывает, а дарует. Оно приносит в дар просвет «вот» (das Da), ту открытость, в которой сущее только и может выступить как сущее. Этот дар не нуждается в сущем как в получателе и не требует отдачи; он не входит в экономику обмена, не подчиняется логике quid pro quo. Расточение начала есть чистая щедрость, которая ничего не оставляет себе, но именно в этой самоотдаче впервые обретает себя. Оно есть сбережение — не накопление про запас, а хранение верности тому, что может быть только подарено. Это сбережение для прощания: оно хранит начало не как владение, а как то, что всегда уже готово отпустить. Никакое учение и никакая вера сюда не достигают — не потому, что эта область эзотерична, а потому, что учение и вера всегда уже движутся в горизонте сущего и его определённостей, тогда как расточение нисхода есть событие самого Бытия, предшествующее всякому сущему и всякому отношению к нему.

66. Начало и нисход.

Начало, будучи началом, не держится в стороне от того, что оно зачинает; оно нисходит в само зачинаемое, входит в него — но не так, как причина входит в следствие, а так, что само это вхождение и есть зачинание. В нисхождении начало оставляет начатое его собственной оставленности. Это оставление не есть покинутость в смысле брошенности на произвол судьбы; оно есть предоставление начатому быть тем, что оно есть — быть сущим, которое отныне само несёт себя. Начало отступает не потому, что исчерпалось, а потому, что только в отступе оно даёт начатому свободу быть.

Нисход, таким образом, не есть прекращение. Прекращение — это просто конец, обрыв, за которым ничего не следует. Нисход же есть возвращение — но не начатого к началу, а самой начатости в начало. Начатость, отпущенная началом, не исчезает, а возвращается в начало как в свою сокровенную основу, которая теперь удерживается в отступе. Именно поэтому начальность нисхода выше любого восхода: восход даёт сущему явиться, нисход же дарует сущему его собственную оставленность, а через неё — его подлинное достоинство.

67. Почему и как нисход принадлежит началу?

Вопрос о принадлежности нисхода началу нельзя решить, представляя нисход как простое прекращение — так, словно восшедшее из начала и ушедшее от него продолжение однажды, достигнув своего предела, обрывается. Такое представление мыслит нисход всецело из продолжения, из того, что последует за началом; оно видит в нисходе лишь остановку движения, но не собственное существо. Нисход принадлежит началу иначе и глубже.

Подобно тому как начинание и конец — не в хронологическом, а в сущностном смысле — имеют каждый собственное существо и вместе с тем взаимопринадлежат, не сводясь друг к другу, так и нисход определяется исключительно из самого начала. Нисход не привходит к началу извне, не добавляется к нему как вторая фаза; он соответствует началу не как другое и не как противоположное. Нисход есть само начало — но начало, поскольку оно вошло в начинание, а не только впервые взошло. Восход есть выход начала в открытость; нисход есть вхождение начала в собственную начальность. Одно без другого не было бы началом: восход без нисхода рассеивается в явленном, нисход без восхода остаётся пустым. Их взаимопринадлежность и есть то, что делает начало началом.

68. Нисход и сущее

Нисход оставляет сущее не в уничтожении, а в безбытийности (Seinlosigkeit) — в таком состоянии, когда сущее продолжает быть, но уже не удерживается в просвете Бытия как дарующем начале. Это нисходящее оставление есть не дефект и не промежуточная стадия; оно есть последнее, что ещё может быть сказано из начала — последнее не в смысле финальной истины, а в смысле крайнего предела, за которым слово уже не находит опоры. Безбытийное есть имя для неизрекаемого — не потому, что оно слишком таинственно, а потому, что язык, привыкший к сущему и его предикатам, лишается здесь всякой меры.

В безбытийном царит опасная видимость, будто сущее, оставленное началом, должно теперь пребывать дальше из собственного постоянства — из самодостаточной устойчивости, не нуждающейся ни в каком просвете. Эта видимость подсовывает воззрение, которое в действительности есть лишь откат в метафизически безосновное представление о чём-то присутствующем: такому присутствующему мнят необходимым придать собственное отличие тем, что его всегда можно застать, всегда можно на него наткнуться. Но Бытие осуществляется не в этом голом «и так далее», не в упрочении на пустую наличность; оно осуществляется в начальности и единственности — в том, что всякий раз единственно и неповторимо.

Нисходящее воспоминание не есть ни nostalgia по утраченному, ни техника припоминания. Оно есть препоручение в безбытийность — акт, в котором мысль вверяет себя тому, что уже не держится в Бытии. Через это препоручение, через это прощание, Бытие как раз ещё раз — в своём последнем, уже уходящем — сохраняется, но сохраняется обратно: не как наличное, а как отказывающее, отступающее, и именно в этом отказывании оно остаётся верным себе.

69. Первое начало и нисход

Первое начало осуществляется столь полно и единственно в самой открытости, что оно не уделяет внимания ничему за пределами этого восхода. Оно не удостаивает потаённость как сокрытие — не потому, что высокомерно, а потому, что всецело захвачено самим событием раскрытия. Оно не следует за существом Бытия туда, вглубь, где сокрытие хранит себя как таковое. И потому в первом начале не может проявиться даже малейшая черта нисходящего существа начала: нисход остаётся не просто неосмысленным, но и невостребованным всем укладом этого начала.

Открытость первого начала есть то, что Гераклит назвал τὸ μὴ δῦνόν ποτε — никогда-не-заходящее, никогда-не-нисходящее. Это восшедшая открытость, которая осуществляется исключительно в восходе, в раскрытии, и не знает за собою никакого отступа. Именно здесь лежит изначальная зацепка для продолжения — для того ἀεί, которое станет метафизическим принципом упрочения, вечного присутствия. Иначе, но равно сущностно обстоит дело с ἕν Парменида: единое, которое есть чистое присутствие без тени нисхода, задаёт ту же траекторию — туда, где Бытие начнёт мыслиться как постоянное наличие.

70. Нисход и другое начало. Переход и нисход

Преодоление метафизики — не академический проект и не смена доктрины. Это бытийно-историческое опустошение сущего из оставленности Бытием. Опустошение (Verwüstung) здесь — не разрушение вещей, а выхолащивание той смысловой плотности, которую сущее черпало из своей мнимой самодостаточности. Это опустошение есть начало нисхода — не какого-то отдельного процесса, а того нисхода, который принадлежит самому Бытию.

Нисход означает здесь прежде всего, что сущее свергается из господства над Бытием. Это господство составляло скрытый нерв всей метафизики: сущее, само того не зная, usurpierte место Бытия. Свержение этого господства и есть изначальное существо нисхода — не разрушение сущего, а низложение его притязаний. Нисход, издалека подготовленный и распространённый во всём объёме метафизической истории, наступает внезапно и единственно — как само осуществление Бытия, а не как событие среди сущего.

Парадоксальным образом нисход именно позволяет сущему продолжать существовать. Опустошение не уничтожает сущее, а оставляет его — но оставляет в таком модусе, где сущее уже не прикрывается Бытием. И именно в это оставленное сущее впадает Бытие как вторжение, как прибывание-в-промежуток. Нисход испытывают лишь единственные начальные — те, кто не принадлежит всецело эпохе и её самоистолкованию. Все запоздавшие, вместе с самыми поздними из них, не могут ничего знать о нисходе; они движутся лишь в лжепониманиях, принимая нисход за упадок, за катастрофу или за переход к новому порядку.

71. Нисход (понятый как переходный нисход)

Только начальное может ниспадать. Это решающий тезис. Нисход не есть участь всего существующего; он есть привилегия того, что само было началом. Ибо нисход есть обратное низвержение в начало — не в то же самое, из которого всё вышло, а в начальность как таковую, которая теперь, после продолжения, раскрывается глубже. Нисход низвергает начатое обратно, но так, что это начало позволяет начаться другому началу. Нисход, следовательно, в себе самом соотнесён с другим началом; он есть не просто конец, а переход.

Если же метафизика бытийно-исторически не есть нечто начальное — а она не есть начало, она есть продолжение первого начала, его Fortgang, — то она не может и ниспадать в этом строгом смысле. Она может лишь обрести конец. Но этот конец, будучи одновременно её завершением, содержит в себе всё целое метафизики — всё, что было возможно в горизонте первого начала. Метафизика есть единственная возможность продолжения начала; в ней начало длит себя, не зная о собственном нисходе.

Поэтому в завершении метафизики должен укрываться нисход первого начала — не как явление, доступное историческому наблюдению, а как сокрытое событие. Это сокрытие возвещает о себе лишь постольку, поскольку уже совершается переход к другому началу: переход есть способ, каким нисход даёт о себе знать, не становясь предметом. В этом заключено, что всё первоначальное и всё целое его продолжения отныне определяется не из первого начала как такового, а только из другого начала — из того, что ещё не наступило, но уже затронуло мысль. Только в свете другого начала становится видно, чем было первое, — и становится видно как раз тогда, когда оно уже уходит.

II. Начало и начальное мышление. Вдумывание в начало

Хайдеггер делает примечание, что сюда предшествует раздел под названием «Мышление и познание — мышление и поэзия», отошедший в том «Событие» (GA 71).

72. Немногие должны спасти начало в начальное

Немногие должны спасти начало в начальное, даже если это удаётся лишь на узкой тропе, в долгом странствии и при редком свете. Начало есть нужда. Каждое начало более изначально, чем первое начало, и есть так само это первое начало в своём единственном будущем. Никогда не следует в воспоминании в первое начало возвращаться «назад» за него, но из его сокровенности выходить вперёд в другое начало (нисход). Глубочайшая начальность есть нисход. Начало есть нужда нисхода.

Прежде того необходимо и долгое время ещё препоручать заботе скудную принадлежность к началу. Дальше, и во всём почти тёмными, приходят жертвы, которые ещё раз и, быть может, к последней отсрочке указывают немцам на принадлежность и дают им знать, что никакие цели больше не годятся, и все «цели» лишь продвигают заблуждение в деловитость, и все «ценности» служат лишь обустройству опустошения. Не «зачем?» больше нельзя спрашивать. Только простая нужда должна быть знающе перенята.

Бедность в изначальном, которое ещё скрывает начало, удостаивает, без настаивания на успехах, начало. Ибо Бытие как начало есть осуществляющееся место достоинства, которому нечто сущее свободно передаётся, когда свершается вторжение Бытия. В мгновение жертвы вопрос «зачем?» часто хотел бы навязаться. Но жертва теперь не нуждается в цели, ибо она в себе есть событийное присвоение существа Бытия; но она есть это долгое время в неизвестном и лжеистолкованном. Расчёт и довольство прежним по-своему, но равно исключительно поддерживают лжеистолкование жертвы, не давая испытать её простое — событийный характер намека (Wink) в принадлежность, но тотчас впадая в объяснения.

73. Начало.

Когда отпадает нужда в знаках и угасает стремление ухватить обозначенное как действенную опору — как то, на что можно положиться в устройстве жизни и мысли, — тогда совершается вступление в начаток готовности к началу. Эта готовность не есть результат методической подготовки; она есть событие, в котором мысль перестаёт искать гарантий и впервые открывается тому, что не предъявляет себя в образе.

Но всегда ещё многие нуждаются в «образах» — в наглядных представлениях, в символических заместителях, в картинках мировоззрения. Они не могут вынести пустоты, в которой начало даёт о себе знать, и заполняют её фигурами. Лишь редко отдельные однажды черпают Бытие из без-образного слова — из такого сказа, который не изображает и не символизирует, а даёт сбыться самому Бытию в речи. И временами это без-образное слово может затеряться среди образов, витая там незаметно, в том же настоящем, что и они. Подобно звезде, которая обращена к нам, но свет её идёт из такой дали, что на бесконечное мгновение она погружается во тьму начального, — так и это слово светит, оставаясь неузнанным, и его свет есть само начало в его неприметности.

74. Бытийно-историческое мышление.

Бытийно-историческое мышление мыслит начально — то есть не полагает начало как свой предмет, а движется в нём как в своём собственном истоке. Оно мыслит только начала, не отвлекаясь на сущее и его взаимосвязи. Оно мыслит начальность — не как абстрактное свойство, а как само осуществление того, что значит начинать. И тем самым оно начально удостоило Бытие обратно в хранение: не присвоило его, не поставило под вопрос, а возвратило в то укрытие, из которого оно всегда уже сбывается.

Начальное удостаивание Бытия не есть прославление или возвеличивание. Оно состоит в «преодолении» его существа — но это преодоление не есть снятие или оставление позади. Это превозмогание (Verwindung) в начало: не победа над Бытием, а вхождение в него так, что оно начинает светиться из собственной начальности, а не из сущего. Бытийно-историческое мышление не стремится к забвению Бытия — напротив, оно удерживает его в памяти, но так, что эта память есть уже не фиксация, а превозмогание в начальность. Начало зачинает Бытие — даёт ему сбыться, но само не растворяется в нём. Начало как нисход превозмогает Бытие: уводя его обратно в сокрытие, оно освобождает его от привязанности к сущему. Начало «есть» Бытие, и это значит: его начальность превозмогает само «есть» — ту связку, которая метафизически скрепляет сущее с его определениями, — и превозмогает само Бытие в его отличенности от начальности. Так понятое, выражение «бытийно-исторически» означает не историю Бытия как предмет, а вхождение Бытия в историю как Событие начала.

75. Бытийно-историческое мышление начала.

Бытийно-историческое мышление начала позволяет началу осуществляться как Бытию, а начальности — как осуществлению Бытия, то есть: оно не конструирует начало и не выводит его, а даёт ему быть тем, что оно есть — самим начинанием. Это начинание не делается мышлением, не производится им как результат; скорее, само мышление событийно присвоено этим начинанием, вовлечено в него как в свой собственный исток. И это начинание осуществляется как нисход — как уход в сокрытие, как собирание в начальность, а не как выход в наличность.

Преодоление метафизики есть лишь начало — первый, ещё грубый шаг — преодоления самого Бытия, то есть того образа Бытия, который закрепился в метафизике. Бытие нисходит в своё начало, оставляя позади все метафизические определения; этот нисход становится сокровенностью прощания — не финальным разрывом, а длящимся отступом, в котором Бытие хранит себя. Однако преодоление метафизики — не побочное занятие, а настоятельный передний план зачинающейся бытийной истории, в которой само Бытие нисходит. Без этого переднего плана невозможно увидеть, что именно превозмогается.

Событие начала есть единственность истины в нисходе к прощанию: истина здесь — не правильность, а само свершение просвета, который не остаётся, а уходит, прощается, и в этом прощании впервые становится тем, что он есть. Преодоление метафизики, таким образом, есть не самостоятельное предприятие, а пред-игра (Vorspiel) превозмогания Бытия — то, что предшествует главному, но само по себе ещё не есть это главное. Оно расчищает место, но не заполняет его. Заполнить его может только само начало.

76. Притязание бытийно-исторического мышления

Мы находимся в подготовке бытийно-исторического мышления, и эта подготовка может хотеть лишь немногого, если её «воля» по роду существа есть долготерпение, проистекающее из души (Gemüt) уже событийно присвоенного вот-бытия. Немногое сводится к тому, чтобы в истории западного человечества впервые было достигнуто это: изменение человеческого существа из отношения к бытию — через это отношение и для него — в отношение к нему. Освобождение от предвласти сущего и его оставленности бытием остаётся ближайшим единственным. Немногое — уже достаточно; ибо в нём уже должно свершаться удостаивание достоинства бытия. Это удостаивание бытия исторично не только подобно мышлению первого начала, которое приходит из него и пребывает в его открытости. Удостаивание есть воспоминание в сокровенность начала. Притязание невелико, и всё же в ответе ему должна выдерживаться опасность остаться неслышимой, даже отвергнутой. Ибо привычное историческое сознание, всегда уже объясняющее всё из сущего в его действительности, должно отвернуться от этого притязания.

Всякое мышление Бытия, мыслящее в другое начало, должно, сверх того, со всей решительностью отмежёвываться от лжеистолкования, будто здесь просто исторически оглядываются на прошлое. Вдумывание в другое начало есть чистое пред-мышление, лишённое всякой опоры; ибо бытие как начало не имеет ничего, чему оно могло бы соответствовать, поскольку оно есть изначальное и каждое сущее впервые вступает в него для соответствия. Пред-мышление в бытие повсюду наталкивается на видимость, будто бытие есть, собственно, всегда действенное, а по-новоевропейски помысленное — воля; и потому сущее «есть» содеянное, сработанное, предметное и мнимое. За это отвердение истины сущего, согласно которому сущее остаётся чем-то сработанным, христианское истолкование сущего несёт самую далеко идущую и едва оценённую ответственность. Поэтому особенная примечательность в том, что однажды «христианство» и то, что так себя называет как метафизика, мнит себя вынужденным восставать против «власти», тогда как бытие как власть есть законнорождённый и прямолинейный потомок и наследник христиански-изготовительного истолкования сущего. Объяснение как мнимо единственный род знания о сущем (соответственно господству причины в определении бытия), объяснение науки, новоевропейской в целом, есть лишь оборотная сторона этого истолкования. Христианство и новоевропейское просвещение любого рода внесли величайшее расстройство в истину сущего и востребовали забвение бытия сущим. Поскольку то и другое в неузнаваемом смешении начинает утверждаться как планетарное мировое истолкование, пред-мышление в само бытие поставлено здесь перед своим высшим препятствием. Несмотря на это…