Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71

5. Seyn? Хайдеггер заявляет, что достигнута первая ясность на долгом пути «бытийного вопроса»: знание состоит в том, что «Бытие» в своей наиболее собственной, изначальной сути больше не есть то, что, собственно, подлежит допрашиванию. Не так, что его можно заменить или что бытийный вопрос должен разбиться. Бытие остаётся тем, что всегда сказывается, но сущность Бытия — не «Бытие», а начинающее начало; из него и как оно начинается и одновременно уходит, закатывается в свою собственность Бытие. Здесь улавливается то, что поспешное мнение о Бытии ищет под именем «в-себе». Бытие само улавливает себя и уходит в свою «сущность» как начало. Но здесь начало — это начинающее, в себе закатывающееся начало, а не впервые восходящее и продолжающееся — не ἀρχή. Начинающее начало есть Событие, есть Закат в Отрешение. В осмотрительности подготовляющего изначального мышления это начинающее начало пока может быть названо лишь «другим» началом по отношению к первому. Мышление другого начала есть «перебарывание» (Verwindung) Бытия. Это перебарывание можно понять лишь из начинательности начала: оно есть возвращение в себя, перехватывание себя и допущение Бытия к свершению в Отрешении. Перебарывание есть допущение Бытия, но такое допущение, которое, чтобы оставаться допущением, само есть Закат в Отрешение. Бытие, которое перебарывает начало, вершится не как отпадение или нехватка, а как та «сущность», которую само начало начинает. Сущность перебарывания проясняется только из характера Отрешения, свойственного начинательности, т.е. только в другом начале. (При этом «перебарывание» может помочь кое-что предположить и о сущности первого начала). Хайдеггер различает «перебарывание Бытия» и «преодоление (Überwindung) истины сущего», т.е. метафизики. Преодоление истины сущего есть лишь некая фаза (переход) в истории Бытия, которая начинается с долгое время потаённого перебарывания Бытия сообразно сущности начала, каковое есть Событие заката в Отрешение. Глубочайшая связь между преодолением и перебарыванием коренится в сущностном отношении Различения как Раз-личия (Unterschied) к Отрешению. В метафизике различение истины сущего лежит в основе непознанным, и потому оно для метафизики неощутимо и безразлично. В другом же начале Отрешение вступает в просвет сущностного сокрытия, становясь настраивающим для настроения присутствия. В метафизике сущее встаёт перед Бытием и слывёт самим Бытием; в другом начале даже Бытие, специально высвеченное как оно само (Событие), отступает назад в свою изначальность. Лишь в преодолении даже самого Бытия событуется преодоление метафизики, потому что только так покидается основание возможности начинания метафизики. Парменид, по Хайдеггеру, выступает здесь как переход от Бытия, которое взошло пока лишь как ἀλήθεια, к метафизике (Бытие как οὐσία и οὐσία как ἰδέα). В первом начале восходит ἀρχή, но начинательность начинается лишь в интимности (Innigkeit) обратного хода; однако именно ἀρχή, начало как распоряжение хранением границы и утаивания, вершится в направлении продолжения от начала. Начинательность же начинается как закат; в начинательности Бытие уже закатилось в хранение Отрешения. В знании Бытия как События Бытие уже перебарывается, но не устраняется. Оно и не должно устраняться, и всё же различие улавливает Бытие в начинательность заката и Отрешения. Поэтому на переходе в другое начало Бытие ещё долго остаётся тем, что сказывается, но однажды должен быть отважен шаг к перебарыванию даже Бытия. Лишь тогда станет истинным слово: πάντα γὰρ τολμητέον — отважиться нужно на всё, не только на сущее в целом, не только на сущностность, не только на Бытие, но и на само Бытие. Но дерзновение это — не устранение, а готовность к перебарыванию. Перебарывание изначальнее всякого преодоления, изначальнее всякого «снятия», ибо оно есть одновременно допущение к свершению самого Бытия в его в-начатость. В перебарывании Бытия к начинательности Отрешения Бытие сказывается и допрашивается для того, чтобы могло совершиться отвоевание его перебарывания в начало. Перебарывание Бытия хранит ручательство его собственной, т.е. изначальной, достойности вопрошания; оно не обесценивает Бытие, но есть последнее достоинство. Хайдеггер предостерегает от смешения перебарывания Бытия с мнимым устранением «Бытия» через провозглашение «становления». Такое устранение — лишь шаг нововременной метафизики и лишь видимость преодоления; в действительности здесь происходит прикованность к Бытию, вытолкнутому в недостойность вопрошания. Замена Бытия «становлением» (= жизнь = воля к власти) есть не преодоление Бытия, а запутанность в сущем, которая сама себя не узнаёт, но при этом выдаёт, поскольку сама же с необходимостью полагает «Бытие» в смысле обеспечения сохранности «жизни». Напротив, перебарывание Бытия заключает в себе вход в интимность его сущности как начала, и для него нужен чистый сказ самого Бытия, но при этом перебарывание есть одновременно и хранение Бытия в закате Отрешения. Это значит: в сказе Бытия собственно сказывается не Бытие, а Событие начала, которое уже не позволяет обращаться к себе как к «Бытию». Изначально бытийный вопрос спрашивает о Бытии сущего, ещё не затвердевая в вопросе о том, «что» есть сущее, и при этом уже называет и продумывает сущее, но различение ещё ничего не значит. Спрашивается лишь Бытие, но изначально сказывается не «Бытие», а почти неузнаваемо — ἀλήθεια и φύσις. Со времён Платона вопрос решительно спрашивает, чтó есть сущее, а изначально прозвучавший, но не развёрнутый вопрос о самом Бытии оставлен, точнее, не познан и не допущен к осмыслению. Если же спрашивают о сущности Бытия, то тотчас обнаруживается, как Бытие спасается обратно в свою собственную истину и сама эта истина определяется как Бытие. Тогда Бытие Бытия есть лишь имя для изначальности начала, из которой перебарывание Бытия в Отрешение становится необходимостью. Уже само Бытие для всех нас, привыкших к метафизике, почти недоступно для мысли, ибо оно требует отречения от подпорок любого рода соответствий: это поспешное прибежище, желающее объяснить Бытие из иного, всегда хватается лишь за сущее. Бытие может быть только названо, оно само есть Сказ. Трудность для многоречивого человека — найти довольство одним сущностным словом для устойчивости в изначальном. Бытие не есть ни все-возможствующее, ни Безусловное или Обусловленное, ни Высочайшее, ни Нижайшее; Бытие есть только Бытие, и это говорит: Начало. Но ещё тяжелее, чем послушность самому Бытию и отказ от соответствий из сущего, оказывается перебарывание даже Бытия в начинательность Начала. То, чего требует это перебарывание, есть настроение (Gemüt), которое в простом остаётся решительным для единственного начала. И именно эта беднота (Armut) настроения есть то, что труднее всего даётся счисляюще-метафизическому существу, ибо она заключает в себе постоянство полноты изначального, которая в своей начинательности заставляет нас ждать — но не прибывающего сущего, а дали Отрешения. Ожидание и стражество — это не не-имение и не желание-впервые-иметь, но настроенность на голос самого Настраивающего, принадлежность к начинанию, удостоение достоинства (Würde), событующегося всему как начало, отсутствие нужды во «власти» и тем самым отпущение всякой сущностности сущего.

7. Der Abschied (Отрешение) Сущность Бытия есть начало; начинательность начала есть Отрешение; начинательность есть Событие заката; закат есть интимность начинательности. Отрешение есть пребывающее вдали прибытие сокрытия хранения продолжения в начале. Это прибытие — не при-сутствие чего-то наличного, а изначальное прибытие, которое вступает обратно в себя и удерживает свою самую дальнюю даль. Сущность утаивания и События необходимо домысливать здесь заодно, чтобы постоянно мыслить в изначальном и не соскальзывать к представлению о «протеканиях». Отрешение означает также не потерю или отказ и не отношение между сущими. Лишь будучи дома в одном только Бытии, мы способны знать малость о начинательности начала и мыслить Отрешение. Закат в Отрешение кажется полным негативности, если мыслить метафизически, но он есть начало, если мы спрашиваем о Бытии бытийно-исторически. Событие начала есть закат; закат есть Отрешение; Отрешение есть интимность изначального со-бытия, которое в Отрешении есть чистое поэтическое творение (Dichten) — изначальнее всякой поэзии «поэтов» и всякого мыслительного искусства «мыслителей». Отрешение есть сокрытие начала в интимность его событийной начинательности. Преодоление метафизики (истины сущего) есть бытийно-исторический пролог к перебарыванию самого Бытия. Закат и Отрешение — не «негативы», а начинательность интимности начала. В сказе, который из бытийно-исторического происхождения сказывает Событие начала, правит «со-ответствие» (Ent-sprechung). Язык происходит из Отрешения; язык отвечает началу; со-ответствие — двоякое. И потому, что здесь вершится сказ Отрешения, приходится говорить из самого близкого и сверх-близкого самого привычного достояния: из Бытия в достоянии «различения». Различение — Отрешение. Отрешение есть закат утаивания под сбережение достоинства, которое как интимность хранящего прибытия остаётся позади в изначальной дали и сберегает начало в его единственности. Лишь в Отрешении начинается изначальная начинательность начала, не нуждающаяся ни в каком воздействии и причинении. Отрешение передаёт каждое в его собственное и оставляет его в этом, даруя тем самым сущему восхождение из него самого. Всякое восхождение не-сущего (Ungesagtes?) к сущему есть Событие. Отрешение не есть конец и прекращение, но оно есть Последнее начала, благодаря чему начало отступает назад в себя самоё и улавливает начинательность в себе, чтобы отныне только чисто начинать — и ничего кроме. «Последнее» начала есть лишь изначальность его Первого, т.е. сокрытия. В Отрешении само сокрытие только и начинается, и утаивание впервые может стать даром, чей дар никогда не умаляет богатства Единственного. В Отрешении начало улавливает себя в своё достоинство и раскачивается в единственности Тишины, для которой ни время, ни вечность не являются возможными мерами, ибо единственность не терпит никакого измерения и не нуждается в длительности, чтобы обеспечить себе постоянство. Но объяснённое и рассчитанное из сущего, закатное существо Бытия, которое в Отрешении сберегает своё изначальное достоинство, есть нечто всецело бессмысленное. Если бы метафизика и мировоззрение смогли подняться до того, чтобы провозгласить Бытие Бессмысленным, они тем самым всё же достигли бы той близости к Бытию, которая допущена их бытийной забытости; однако это отвержение Бытия никогда не может затронуть само Бытие. Всякая метафизика неспособна к Отрешению, а значит — неспособна к началу.

8. Anfang und Schleier und Ereignis (Начало, вуаль иСобытие). То, что в начале присутствует вуаль, означает следующее: начало, будучи самим начинанием, всегда уже вобрало в себя Отрешение и хранит его впереди себя как собственную глубочайшую возможность. Это хранение, однако, сбывается не как статичное обладание, а как Восход — оно выходит в открытость, где сокрытие маскируется приоритетом утаивания, как если бы несокрытость была первичнее самого сокрытия. Завуалированность начала есть не внешняя пелена, которую можно было бы сорвать, а способ, каким начало есть; она конститутивна для его начинательности.

Именно в этой структурной двусмысленности начала коренится возможность помыслить различение Бытия и сущего не как продукт абстрагирующего рассудка, а как событийный уклад самого Бытия. Самое интимное сокрытие — вуаль — хранит в себе то, что обычно принимают за само собой разумеющееся: что сущее есть, а Бытие при этом остается незаметным. К этой вуалеобразной сущности Бытия принадлежит и «ничто» — не как пустое отрицание сущего, а как отсуженное в различении «меж-ду», как простор, в котором только и может аукнуться зов Бытия. Начало есть Событие, а Событие — это не «происшествие» с каким-либо сущим, но прибывание-меж-ду, просветляющее само «меж-ду» — тот интервал, где сущее впервые выступает как сущее. Без этого изначально завуалированного просвета ничто оставалось бы лишь названием для отсутствия, а не полноценной тягой, вводящей сущее в его собственную суть.

9. Anfang und Aufstand (Начало и восстание). Событие как прибывание-меж-ду есть не простое опосредование, но вы-зывание лишённого ничто — того, что пока не укоренено в просвете, — в само Бытие. Вызывание это и есть событийный акт, дарующий сущему возможность быть сущим. Вверяясь Бытию, сущее не получает от него какую-то дополнительную «свойственность», а впервые усваивает себе то, что есть: оно начинает подавать себя как то, что несёт и предъявляет Бытие. Это предъявление делает сущее мерой и почвой для всякого последующего определения Бытия, отчего Бытие, в свою очередь, незаметно низводится до сущностности — застывшего субститута, якобы схватывающего его существо.

Именно здесь совершается тот поворот, который Хайдеггер именует «восстанием». Сущее, обретя благодаря Событию собственную явленность, обращается против самого Бытия: оно выставляет себя как самодостаточное вместилище смысла, заслоняя собой то, благодаря чему оно только и смогло выйти в явь. Это восстание — не бунт чего-то внешнего, а событийный момент внутри самого начала; оно принадлежит началу, и начало изначально входит в опасность быть засыпанным идолами собственного произведения. Острота этой опасности в том, что она прячется за видимостью триумфа: кажется, будто Бытие впервые возводится в своё достоинство, обретая наконец устойчивость в сущем. Эту видимость — будто именно через сущее Бытие получает свою истину — методически поддерживает и закрепляет метафизика, превращая восстание в незыблемый порядок мысли. Тем самым метафизика с самого начала не является ошибочным ответом, а представляет собой необходимую форму сокрытия начала, вуалирующую его Событие и переводящую взгляд с самого «меж-ду» на уже восставшее сущее.

10. Das Seyn als Bleiben (Бытие как оставание) С тех пор как Бытие разверзлось как присутствование, его сущность стала укладываться в постоянство, и почти одновременно, когда не-сущее явилось как сменяющееся, Бытие должно было постигаться как Оставание (Bleiben). Теологически-каузальное истолкование сущего сделало остальное и положило в качестве собственного в сущем вечное. Даже если позднее Бытие ставили позади становления или оставляли ему приоритет, оно сохраняло Оставание как отличительное определение. Но сущность Оставания двусмысленна: уже в присутствовании лежит эта двойственность, берут ли его как восход, переходчивый к уходу, или как прибывшесть, отверждённую в упрочение пред-лежащего. Если присутствование определяется изначально из восхода, то в первом начале Оставание не может получить обоснования, потому что первое начало ещё укутывает начинательность. Но если начинательность начала мыслится как сущностное основание Оставания, тогда Оставание есть не-покидание изначальности и определяется не через длительность и продлённость. Напротив, именно не-уход из начала и интимность в Единственном редкости начала есть его отличительная черта. «Оставание», помысленное так, становится — против всякой метафизической привычки — мыслимым исторически. Хайдеггер оставляет открытым вопрос, в какой мере гёльдерлиновское слово об «учреждении» (Stiftung) подразумевало это бытийно-историческое Оставание и не домогалось ли оно всё же метафизически понятого Постоянного. С перебарыванием Бытия «Оставание» как черта сущности Бытия теряет свой вес. Но было бы ложно заключать отсюда, что теперь «остаётся» лишь лишённое состава, — ибо и оно как противоположная сущность принадлежит к Остающемуся и держится вне изначального. Поверх этого «Оставания» надлежит ещё впервые вы-мыслить изначальную сущность Оставания. Метафизическая сущность Оставания определяет себя из присутствования, которое уже укутывает восход и утаивание, а с ними и начинательность начала. Изначальная же сущность Оставания состоит в возвратном ходе в начало, в Отрешении. Оно есть самое интимное не-ухождение из начала, потому что Отрешение оставило позади себя всякий приступ продолжения. Этому изначальному Оставанию соответствует единственно устойчивость присутствия. Изначально Остающееся есть само начало как приятие Отрешения. Всякий смысл «длительности» теряет здесь свой вес.

11. Die Unerklärbarkeit des Seyns (Необъяснимость Бытия) Признание необъяснимости Бытия — акт, в котором мысль отказывается от последней претензии на то, чтобы укоренить Бытие в чём-то ином, — и есть подлинное знание начала. В этом признании начало перестаёт быть объектом объяснения и становится тем, что удерживает мысль в своём просторе. Знать начало здесь значит знать Отрешение: не как утрату или дефект, а как способ, каким Бытие отпускает само себя, не растворяясь в сущем.

Именно начинательность — то, что Бытие всегда начинается и никогда не сводится к наличному результату, — служит глубинным основанием для его поэтического характера. Этот характер не имеет отношения к поэзии как роду искусства; он указывает на то, что Бытие есть изначальное сказывание, учреждающее смысл без опоры на предшествующую причину. Отрешение же, со своей стороны, обосновывает совершенную безразличность Бытия к воздействию на сущее: Бытие не нуждается в эффектах, не проявляет себя через силу, не вступает в каузальные связи, ибо его существо — чистое давание, которое ничего не производит и ничего не меняет в порядке сущего.

Эта изначально-отрешенческая сущность Бытия — которая укладывает и само слово «сущность» обратно в событийную сущностность начала и Отрешения — остаётся герметичной для метафизики. Метафизическое мышление, нацеленное на схватывание сущности как устойчивого «что», неизбежно проскальзывает мимо. Сущностность же, понятая как воля к власти, чьё существо прячется за махинацией (Machenschaft) — тотальным орудным изготовлением всего сущего, включая смыслы, — отделена от Бытия бездной. Здесь невозможен переход, шаг или мост. Из горизонта воли к власти, равно как из любого определения Бытия как действительности, нельзя даже предощутить Бытие, не говоря уже о том, чтобы помыслить его вступление в перебарывание — в тот оборот, где Бытие находит своё убережение в интимности начала. Тем самым изначальная сущность Бытия перемещает вопрос об отношении Бытия к человечеству и божественности в совершенно иную область: речь идёт не о причинной зависимости и не об иерархии сущего, а о событийной принадлежности, которая только и может быть помыслена из самого начала.

12. Das Ereignis des Anfangs und die Ortschaft des Menschenwesens Что такое местность человеческой сущности? Это не географическая локация и не антропологическая константа, а «где», в котором сущность человека впервые обретает свою собственную определённость. Решающий тезис заключается в том, что это «где» не выводится из самого человека, а отводится ему — отводится самим началом. Акт передачи (Übereignung) есть событийное препоручение человеческой сущности началу как началу, то есть не как истоку во времени, а как длящемуся простору, в котором только и может совершиться истина Бытия.

Эта местность — само Da-sein. Присутствие здесь не есть антропологически понятое человеческое существование. Оно не является «сущим», в которое задним числом впадает или вселяется Бытие. Присутствие само по себе событийно; его способ быть — не субстанциальное наличие, а совершение. Присутствие принадлежит Бытию, но эта принадлежность асимметрична: Бытие никогда не оказывается функцией или производной присутствия, не существует по его милости. Равным образом присутствие не существует по милости какого-либо человечества, не есть его проект или экзистенциальная конструкция. Скорее наоборот: человеческая сущность впервые вступает в своё собственное достоинство тогда, когда впускается в эту местность — в то «где», которое есть начало и событие одновременно.

13. Das Sein und der geschichtliche Mensch (Бытие и исторический человек) Исторический человек есть тот, кто стоит в некой истине сущего и тем самым, хотя и не ведая того, вступает в притязание истины Бытия. Бытие отличает человека как исторического. Бытие способом событийного припадения (Zu-falls) вступает в притязание при-бывания-меж-ду человека, и притом необходимо. Тем не менее, Бытие не становится от человека зависимым или даже всего лишь его изделием в смысле предметности человеческого представления. В Бытии вершится притязание на человека как на стража истины сущего. Бытие сущностно есть Слово — как Событие и, значит, как Начало. Бытие есть Начало и имеет свою сущность в начинательности. Через это сущностное отношение Бытия к историческому человеку Бытие никогда не делается антропоморфным, ведь отношение состоит не в том, что человек, взятый сам по себе, фабрикует Бытие. Напротив, сущность человека определяется Бытием как принадлежная ему; в этом можно было бы усмотреть зависимость Бытия от «человека», поскольку Бытие нуждается в человеке — но оно нуждается в нём как в исторически сущем, а таковым он является лишь в припадении Бытия. Всякое вычисление зависимостей, которое молчаливо уже подсунуло некоего наличного «человека» и некое «Бытие в себе» и отдаёт предпочтение либо одному, либо другому в ущерб иному, всякое диалектическое блуждание взад-вперёд в некоей сфере представимости — всё это не находит здесь никакой опоры. Здесь всё, что принадлежит метафизическому способу мысли, должно быть отпущено. Здесь нужно мыслить из изначального, а это всякий раз требует отказа от близлежащей уловки — объяснять изначальное с помощью производного. В Событии начала человеческая сущность как animal rationale идёт ко дну. Изначально существует лишь присутствие. Но и присутствие остаётся лишь бытийно-историческим отзвуком к начинательности начала как заката. Человечества и божественности в своей сущности и в притязании сущности сотрясены изначально. Поскольку в закате о человеке вообще ещё вспоминают, это всё бездонно отлично от всякого рода хлопот о человеке на один из многих ладов «гуманизма» (имя это берётся здесь бытийно- и метафизико-исторически). Гуманизм или антропологизм суть по-человечески последние формы явления планетаризма; в них приходит к вы-несению давно запрятанная сущностная тождественность «истории» и «техники» в образе опустошения земного шара.

14. Die Sage des Unterschieds (Сказ различия) Сказ, по Хайдеггеру, есть: 1) именование начала; 2) происхождение из интимной начинательности начала (сказообразно); 3) поэтическое творение (Dichten), изначальнее всякого «поэтического» и всякого «метафизического» слова; 4) само событийно, а не сфабриковано; 5) неисчерпаемо, каждый раз изначально. Слово «Сказ» употребляется здесь безотносительно и не подразумевает некий вид сообщения. Именование замалчивает; озаглавливание как снабжение именами обнародует. В Сказе, который закатен, всегда даруется некая возможность хранения, всегда сохраняется сокрытие, причём оно сохраняется специально как таковое и тем самым изначальнее, чем в первом начале. Так, «различие» есть слово «Отрешения» и заката. Слово Сказа никогда не есть высказывание в том смысле, что оно могло бы исчерпать и выложить то, что подлежит именованию. Но неисчерпаемость не означает и того, что всегда остаётся некий остаток, уменьшающийся со временем сказывания. Сказ есть «вы-сказ»; это значит: он всякий раз изначально укутывая сказывает начало изначально. Во всяком истолковании лежит каждый раз некая единственность, чья истина имеет свой сущностный вес в том, что толкование основывает историю, т.е. делает необходимым другое толкование, столь же изначальное и при этом иное по отношению к нему. (Историческая же интерпретация, напротив, усердствует сделать всякое дальнейшее объяснение излишним.) Слово Сказа само никогда не знает, «что» оно говорит, если под «что» подразумевается представленная совокупность тех единственностей, которые таит в себе начало. Однако слово Сказа может быть пронизано голосом Несказанного. Так Сказ и его слово есть собственно слышащее — слышащее Несказанное, послушное началу, закатное в него, историческое. Хайдеггер призывает осознать, что в ответе на сущностное отношение между Бытием и человеческой сущностью с необходимостью требуется вникание в не-сущность этого отношения, исторически сложившуюся на исходе метафизики. Поэтому из того же самого основания, которое делает сказывание начала «необходимым», сначала и даже всегда должен быть со-назван и «человек». Поначалу неустранимую видимость антропологизма приходится принимать, а с нею и постоянное ослабление Сказа, даже его временное извращение в «экзистенциальное». Последнее есть лишь одна из многих форм гуманизма. Сказ ошеломляющ по сущности и тем не менее должен оставаться доступным как задача. Здесь нет высказывания как в некоей обеспеченной и признанной области. Однако здесь не имеет силы и произвольное выставление того, что без намёка и указания остаётся лишь «непонятным». Но здесь нет и намерения добиться понятности, которая овладевает понятым лишь для того, чтобы тотчас от него отделаться. Здесь — переход в начало.