Лифия

То, что происходило внутри святилища, не имело ничего общего с войной. Это была бойня. Ферийцы, прорвавшиеся через купол, били с тупой, сокрушительной силой. Их тяжелые топоры и булавы превращали лифийские щиты в щепки, а сами щиты — в кровавое месиво вместе с руками, которые за ними прятались. Лифийцы, загнанные в угол, бились с отчаянной, звериной яростью. Молодой солдат по имени Катон, потеряв шлем, вцепился зубами в горло ферийцу, пока тот не разрубил ему позвоночник. Рядом двое братьев-копейщиков проткнули насквозь огромного легионера, но тот, даже с древками копий, торчащими из груди, успел придавить их своим телом, ломая ребра. Солдаты падали, скользили по внутренностям врагов, вставали на колени и продолжали бить кинжалами, пока их самих не добивали сапогами.

Лу Кри перешагнул через отрубленную руку в латной перчатке и мысленно произвел подсчет.

Семьсот. Минус тридцать, убитые у дверей. Минус сорок, раздавленные упавшими решетками. Минус те, кого скосили в первые минуты прорыва… Его разум, холодный как ледник, выдал неумолимый итог: Максимум триста. Из семи сотен в строю осталось едва ли триста человек. Остальные — просто мясо на полу.

Советник нырнул за массивную каменную чашу, уклоняясь от летящего копья, и пробежал вдоль нефа. И тут он увидел того, кого искал. Маркус.

Старый генерал стоял у подножия четвертой колонны, и это зрелище заставило сердце советника пропустить удар. Маркус был плох. Его седая борода была черной от крови, левая нога неестественно вывернута. Ферийский легионер с тяжелой секирой только что нанес ему страшный удар: лезвие рассекло бедро генерала почти до кости, а следом удар тяжелым железным щитом сломал Маркусу два ребра справа. Старик рухнул на одно колено, опираясь на свой посох, чтобы не упасть лицом в грязь. Перед ним уже стояли двое ферийцев, поднимая мечи для последнего, добивающего удара.

Лу не стал кричать и бросаться в лобовую атаку. Он просто сделал три быстрых, скользящих шага по скользкой от жира и крови поверхности, оказавшись в мертвой зоне за спинами ферийцев.

Первый легионер занес меч. Лу Кри вложил весь свой вес в короткий, точный выпад. Его тонкий, как игла, стилет вошел точно в узкую щель между шлемом и наплечником, пронзив основание черепа и перерубив спинной мозг. Фериец мгновенно обмяк, выронив оружие.

Второй враг обернулся, оскалившись под шлемом, и замахнулся на советника. Но Лу уже был в движении. Он бросил в лицо ферийцу горсть едкой алхимической пыли, которую выхватил из пояса, и пока тот ослепленно закричал, закрывая лицо руками, советник нанес второй удар — вспорол ему живот. Горячие, скользкие кишки вывалились на мрамор, и легионер рухнул, захлебываясь собственной кровью.

Лу Кри схватил Маркуса за плечо и, напрягая все свои невеликие физические силы, рывком оттащил старого генерала в глубокий карман между колонной и стеной, где их не могли достать случайные удары.

— Дыши, Маркус. Дыши, черт возьми, — процедил Лу Кри, разрывая свой собственный серый кафтан на широкие полосы. Он с силой перетянул изуродованное бедро генерала, останавливая фонтанирующую кровь. Маркус зашипел от боли, его лицо стало цвета старого пергамента, но он не потерял сознания.

Генерал тяжело опирался на колонну, его грудь ходила ходуном, каждое дыхание давалось ему с кровавым хрипом. Он посмотрел на советника, который без дрожи в руках завязывал узел на импровизированном жгуте.

— Спасибо, Лу, — хрипло, с трудом выдавил из себя Маркус, вытирая окровавленной рукой пот со лба.

Лу Кри закончил с жгутом и спокойно вытер руки о чистый край своего уцелевшего рукава. Он посмотрел в усталые, мудрые глаза генерала. В этом взгляде не было сентиментальности.

— Ты— фундамент этой армии. А я не позволяю тебе погибнуть.

Маркус медленно кивнул, принимая эту суровую, лишенную иллюзий правду. Ему не нужны были ложные клятвы в братстве. Ему нужен был этот холодный, расчетливый ублюдок, который только что без колебаний вспорол живот врагу, чтобы спасти его.

— Тогда помоги мне встать, Лу, — глухо сказал старый генерал, сжимая рукоять своего посоха. — Фундамент еще не сломан. И пока я дышу, ферийцы не получат принца.

Лу Кри молча подставил ему плечо. И они, хромой старик и холодный советник, снова шагнули из укрытия в кровавый ад, чтобы продолжать свою работу.

Бойня шла до самой ночи. Храм Великой богини превратился в кровавое месиво, освещаемый лишь вспышками стали и отблесками горящих факелов, которые отражались в лужах крови.

Солдаты Лифии были на пределе. Физическом и моральном. Молодой Тэр, споткнувшись о скользкую кучу внутренностей, упал на колени и его вырвало прямо на пол. Он вытирал рот дрожащей, окровавленной рукой, не в силах больше смотреть на изуродованные тела. Рядом с ним солдат по имени Джейс, чей меч давно превратился в зазубренный обрубок, хрипло ругался как сапожник, плевался в сторону ферийцев и бессильно бил кулаком по колонне. Их руки онемели, голоса сорвались, а в глазах читалось только одно: они мертвы. Они просто еще не упали. Ферийцы, чувствуя это, начали стягивать кольцо, готовясь к последнему, добивающему удару.

И вдруг, когда казалось, что конец неминуем, раздался звук.

Это был низкий, вибрирующий, протяжный гул, от которого задрожала каменная пыль на сводах храма. Звук, который не пугает, а парализует. Звук неизбежности.

Ферийцы, замахнувшиеся для последнего удара, замерли и обернулись к главному входу.

Массивные, полуразрушенные дубовые двери, которые ферийцы так и не смогли выбить до конца, внезапно взорвались наружу. От концентрированного удара тяжелой алхимической бомбы, которая превратила дерево и железо в щепки и горящий металл.

В образовавшийся пролом, разгоняя густой дым и пыль, шагнула смерть.

Лифийцы уже не ждали подмоги, считая, что наемники предали их, но они пришли. Их было двадцать тысяч мужчин и женщин, выстроившихся за стенами храма в идеальные, бесконечные каре. Они не кричали, не били в грудь и не издавали боевых кличей, просто шли. И этот молчаливый, синхронный топот двадцати тысяч пар сапог был страшнее любого крика.

Их доспехи были шедевром военной мысли. Их латы были выкованы из редкого, темного метеоритного сплава, который поглощал свет, делая воинов почти невидимыми в ночной тени. Матовая, вороненая сталь не бликовала от огня. Каждый наплечник, каждый нагрудник был украшен тончайшей гравировкой в виде переплетенных черных лоз и серебряных рун, которые тускло мерцали в свете факелов. Их плащи были цвета пепла, короткие и практичные, не мешающие движению. Шлемы с узкими Т-образными прорезями скрывали их лица, превращая каждого воина в безликую, идеальную машину для убийства.

Впереди шли те, чье имя заставляло врагов мочиться в штаны еще до начала боя. Сильнейшие воины Черной сотни, элита элиты.

За ними в храм хлынул основной поток Черной сотни. Двадцать тысяч безупречно обученных убийц ворвались в залы храма, и ферийцы, еще минуту назад чувствовавшие себя победителями, вдруг осознали, что они загнаны в ловушку.

Сотня не знала жалости, усталости и страха. Они пришли за золотом, но сегодня они принесли Лифии спасение, окрашивая священный мрамор в черный цвет своих доспехов и красный цвет вражеской крови.

А в это время звезды, вечные и неизменно прекрасные, безмолвно наблюдали за землей из своей холодной, бархатной бездны. Их тусклый серебряный свет падал на величественный храм Великой Богини, который теперь тонул в густом дыму и алой крови, оскверненный слепой человеческой яростью. Внизу, на священном мраморе, люди резали друг друга, словно одичавшие псы, рвущие добычу; сталь впивалась в плоть, ломались кости, а воздух густел от предсмертных хрипов и запаха железа. Звезды, помнившие рождение миров, не могли постичь этой бессмысленной жестокости: зачем эти хрупкие, смертные существа так упорно и бессмысленно уничтожают друг друга, превращая дар жизни в грязную бойню? Но даже сквозь хаос и копоть их всевидящий взор оставался чист. Звезды видели каждую мертвую душу. В тот миг, когда жизнь покидала изуродованные тела, тысячи тонких, мерцающих искр отрывались от окровавленного пола и устремлялись ввышь, к небесам, где вечные стражи молча принимали их в свои бесконечные, равнодушные объятия.

Тот, кто умеет слушать.

Ферийские знамена дрогнули и поползли назад, растворяясь в густой пыли. Лифия выстояла. Ферии пришлось отступить, бросая осадные башни и тяжело раненых. Но победа была бы незавершенной, если бы на поле не вышла Черная сотня.Столетия назад в их рядах действительно было ровно сто солдат. Наемники прошедшие пол-континента, заключили кровный договор и дали отряду имя. Годы шли, и его ряды росли. К основателям приходили ученики, затем ученики учеников, беглые солдаты, изгнанники и те, для кого клинок стал единственным хлебом. Отряд превратился в армию из трех тысяч человек, но название «Сотня» так и сохранилось. Это были исключительно опытные бойцы. Никаких призывников и ополченцев. В их строю стояли люди, которые знали, как ломать строй за десять секунд и читать движение глаз противника, как экономить силы на марше. Черная, затертая кожа, кольчуги без блеска, арбалеты с выверенными спусками, мечи без гард и украшений. Они двигались молча, синхронно, как один организм. Ныне же их двадцать тысяч. Во главе шла главнокомандующая. Ее звали Вэлла. Глядя на нее, можно было подумать, что она случайно оказалась среди солдат: маленькая, с узкими, казалось бы хрупкими плечами, ростом едва выше подростка. Каштановые волосы были туго стянуты в низкий пучок, чтобы не мешать обзору. Но стоило ей вступить в схватку, иллюзия рассыпалась. Ее желтые глаза, холодные и цепкие, мгновенно выхватывали уязвимые точки. В бою Вэлла была невообразимо быстра. Она не делала лишних шагов, проскальзывая между ударами, как тень, и наносила один, безжалостный выпад. Никаких колебаний. Хрупкость была обманкой. За ней стояла отточенная годами машина для убийства.Вэлла остановилась у края поля, вытирая клинок о траву. К ней подошел советник Лу. Его мундир был в пыли, лицо осунулось.

— Не хочу вас обманывать, поэтому скажу сразу, сейчас золота у нас нет.

— Значит, контракт нарушен, мы не работаем за идею. Что вы можете предложить мне ценнее денег советник? — ровно сказала Вэлла.

— Земли. Как на счет соляной пустоши?

— Зачем мне моря соли? Если монеты нет, а мне выдается шанс самой решать, за что будут умирать мои люди — я выбираю Пепельный предел.

— Это независимые земли, и ты это знаешь Вэлла.

— Либо золото, либо предел.

— Хорошо, значит Пепельный перевал. Вся граница. Форпосты, ущелья, дороги. Навсегда, в ваше полное распоряжение.

Пепельная граница — суровые горы, вечный ветер, вулканическая пыль. Но это единственный проход с севера. Контроль над ним означал контроль над торговлей.

— Пошлины?

— Полностью ваши. Любые сборы и договоры с купцами.

— И никаких налогов в нашу казну?

— Вы будете независимы.

— Хорошо, — кивнула Вэлла. — Когда мы освободим Аэлорию, будет подписан указ.

Брон просидел в темноте не один час. Холодные каменные стены маленькой кельи в глубине Храма Великой давили на него. Когда казалось, что у него снова началась истерика — он уже начал царапать ногти о камень, а из горла вырывался сухой, надрывный визг, — потайная дверь со скрипом отворилась.За ним пришел Арен.Брон сорвался. Он вскочил, швырнул в него деревянной чашей которую нащупал в темноте и начал истошно кричать, ругаясь, плеваясь слюной. Он обвинял Арена во всем: в том, что его заперли, в том, что вокруг предатели, в том, что Арен смотрит на него с осуждением. Генерал стоял неподвижно. Он молча принял удар чашей в плечо, даже не моргнув. Когда Брон наконец выдохся, тяжело опираясь о стену и сотрясаясь от рыданий, Арен лишь тихо произнес:

— Идемте, принц. Советник ждет.

Брон был на свободе. Он шел за Ареном по главному нефу Храма, вытирая дрожащими руками лицо. И тут он увидел их. У алтаря, среди статуй древних святых, стояли солдаты Черной сотни.Вэлла, стоявшая в первом ряду, медленно повернула голову. Ее ярко-желтые глаза встретились с глазами Брона. В этом взгляде не было ни уважения к короне, ни подобострастия. Там был лишь холодный, оценивающий взгляд хищника, который смотрит на кусок мяса, решая, с какого места удобнее начать рвать. Брон вдруг с пугающей ясностью понял: для этих людей он не принц. Он просто еще одна цель, если за него заплатят. Его накрыл такой животный, парализующий ужас, что колени подогнулись.Спустя час, когда Лу Кри официально, с натянутой вежливостью, познакомил Вэллу и Брона в боковом приделе Храма, принц уже не мог дышать. Формальности тяготили его, а равнодушное лицо главнокомандующей сводило с ума.

Как только церемония закончилась, Брон, бормоча отговорки о необходимости помолиться Великой, сбежал. Он решил уединиться. Единственным местом, где он чувствовал себя в относительной безопасности, были старые катакомбы под Храмом.Внизу было темно и пахло сыростью. Брон шел, прижимаясь к стене, когда из ниши шагнула фигура. На ней был полный доспех лифийского солдата, но забрало опущено. В руке блестел короткий меч.Брон закричал. Страх полностью отключил разум, остался лишь голый инстинкт. Он схватил с пола тяжелый камень и замахнулся, пытаясь отбиться, пятясь назад. Убийца легко ушел от удара и занес меч для смертельного удара.Внезапно из бокового коридора прихрамывая вышел генерал Маркус. Он услышал крик принца и не раздумывая, бросился на убийцу, перехватывая его руку. Завязалась короткая, яростная схватка. Маркус был опытным воином, он выбил меч из рук нападавшего и с размаху ударил его рукоятью в шлем, отправляя на пол.

— Ваше высочество, за мою спину! — рыкнул генерал, не оборачиваясь.

Но в этот момент из тени на потолочной балки спрыгнул второй солдат. Он бесшумно приземлился прямо за спиной Маркуса как раз возле принца и занес тяжелый клинок, целясь в шею наследника.Брон увидел это. И в эту секунду его трусость оказалась сильнее всего на свете. Он не попытался толкнуть убийцу, не позвал на помощь. В слепой, животной панике Брон метнулся назад, туда где стоял генерал. Но не чтобы убежать. Он с размаху ударил ладонями в грудь Маркуса, с нечеловеческой силой толкая генерала назад, закрываясь им, как живым щитом.Короткий меч с хрустом вошел в спину генерала, пробив кольчугу и выйдя через грудь. Маркус даже не успел вскрикнуть. Он лишь тяжело осел, а убийца, выдернув клинок, растворился в тенях катакомб, выполнив свою задачу.Брон стоял над падающим телом. Маркус хрипел, захлебываясь кровью. Брону стало так страшно от того, что он только что сделал, что он издал сдавленный всхлип, развернулся и побежал. Он бежал вверх по лестнице, спотыкаясь, оставляя умирать человека, который только что спас ему жизнь.Боковые двери зала распахнулись с грохотом. Брон ворвался внутрь, его лицо было перекошено, глаза безумны.

— Генерал ранен! — заорал он на весь зал, тыча пальцем в сторону двери. — Убийцы! В катакомбах! Маркус ранен!

Лу Кри, Вэлла и лекари мгновенно сорвались с мест. Спустившись в подземелье, они нашли Маркуса в луже крови. Лекари бросились к нему, разрезая доспехи, но было уже поздно. Рана была смертельной, клинок прошел навылет, задев сердце.Генерал лежал на холодном камне, его дыхание было прерывистым и хриплым. Рядом на коленях стоял Арен — он успел сбежать вниз по главной лестнице. Молодой лейтенант Пак пытался остановить кровь, но она уже текла сквозь его пальцы. Маркус слабо повернул голову. Его взгляд, мутнеющий и угасающий, нашел в полумраке фигуру Брона, который стоял в дверях, дрожа и пряча глаза. Он перевел взгляд на Арена. Маркус судорожно сглотнул кровавую слюну, его пальцы слабо сжали рукав туники сына. Собрав последние крохи жизни, он прохрипел, глядя прямо в глаза, но не узнавая того, кому он это говорил:

— Арен… Передай ему… что я его люблю.

Голова генерала безжизненно опустилась на камень. Рука разжалась.В храме повисла мертвая тишина. Желтые глаза Вэллы, стоящей в тени колонны, холодно блеснули, скользнув по трусу-принцу. Она ничего не сказала, лишь едва заметно усмехнулась уголками губ. А Брон, прижавшись к холодной стене Храма, тихо заплакал, понимая, что теперь ему придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. И ни одно золото Черной сотни не сможет это искупить.Арен сидел на холодном каменном полу траурного зала Великой, не отрывая взгляда от неподвижного тела отца.Маркус лежал на массивном дубовом столе, накрытый до самой шеи простым темным сукном. Лицо генерала было умыто, раны зашиты, но та смертельная, неестественная бледность, которая ложится на кожу только после того, как душа покидает тело, уже начала проступать на его скулах.Внутри Арена не было слез, а лишь звенящая, оглушительная пустота, которая с каждой минутой заполнялась чем-то тяжелым и холодным, похожим на расплавленный свинец. Он смотрел на руки отца, и не мог поверить, что эти руки еще вчера крепко сжимали рукоять меча, а сегодня они холоднее камня, на котором лежат. Арен чувствовал, как к горлу подступает удушающий ком, как дрожат пальцы, но он стиснул зубы так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Он был сыном генерала. Он был бойцом лифийской армии, и не мог позволить себе слез. Не здесь и не сейчас. Но глаза невыносимо блестели, отражая свет сотен погребальных свечей, и казались мокрыми, как стекло под дождем.Маркус был самым старомодным генералом Лифии. В эпоху, когда командиры прятались за спинами наемников, покупали чины и считали солдат расходным материалом, Маркус верил в присягу. Он верил, что генерал должен есть тот же хлеб, что и рядовые, и спать на той же земле, он презирал политику. За тяжелыми бронзовыми дверями зала слышался шум. Это были солдаты. Все выжившие бойцы, те, кто прошел с Маркусом через грязь и кровь последних месяцев, хотели еще раз увидеть своего генерала.Двери тихо отворялись, и внутрь заходили по одному или по трое. Закаленные вояки, убийцы и ветераны, подходили к столу. Они не плакали в голос, но каждый из них замирал на мгновение, глядя на лицо Маркуса и уходили. Этот бесконечный поток прощания длился часами. Для них Маркус был не просто командиром. Он был тем самым стержнем, на который держалась вся армия. И теперь, когда стержень сломался, они чувствовали себя сиротами.Арен смотрел на уходящих солдат и на скорбящих генералов. Он впитывал их горе, но его собственное трансформировалось. Тоска медленно, но верно уступала место ледяной, кристально ясной ярости.В его голове, как колокол, звучали последние слова названного отца, сказанные хриплым, умирающим голосом в сырых катакомбах: «Передай ему… что я его люблю».Арен медленно поднялся с каменного пола. Его ноги затекли, но он стоял прямо, расправив плечи. Блестящие, сухие глаза смотрели на лицо отца с нежной, разрывающей душу болью, но когда он перевел взгляд на двери, в них уже не было слез. Там была только клятва.Четверо генералов — братья Несс, Золок и Арен — стояли у кромки погибающего леса, и их молчание было тяжелее любого крика. Братья Несс, всегда державшиеся с вызывающей бравадой, теперь выглядели постаревшими на десять лет. Золок беззвучно плакал, уткнувшись лбом в ладонь. Арен же стоял с каменным лицом, но желваки на скулах ходили так быстро, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Они тосковали не просто по командиру. Они тосковали по человеку, который был для них последним маяком чести в мире, где эта самая честь давно стала разменной монетой.В отдалении, прямо у стен Храма Великой, раскинули свой лагерь бойцы Черной сотни. Их темные, низкие палатки из пропитанной воском кожи сливались с вечерними тенями. От их лагеря не исходило ни звука: никаких песен, споров, даже треск костров был минимальным. Наемники Вэллы чистили оружие и чинили сбрую с пугающей спокойностью. Для них смерть была просто частью контракта, но их молчаливое присутствие рядом с местом скорби создавало гнетущий, давящий контраст.К Арену подошел квартирмейстер, держа в руках испачканный кровью и грязью пергамент. Он зачитал итоги пересчета. Из семисот солдат в живых осталось всего лишь двести восемнадцать душ на пепелище целого поколения.

Солнце в этот день не просто светило — оно карало. Оно висело в белесом, лишенном облаков небе раскаленным медным диском, беспощадно выжигая последние краски мира. Жара стояла неестественная, тяжелая и вязкая. Воздух над землей дрожал и искривлялся, словно само пространство плавилось от невыносимого зноя. Пот стекал по лицам солдат, щипал глаза, смешиваясь с дорожной пылью и копотью, но никто не делал попыток вытереться. Они стояли неподвижно, впитывая эту тяжесть, словно она была частью их траура.Местность, которую они выбрали для последнего прощания, умирала вместе с уходящей эпохой.Река, чье имя когда-то означало «серебряная струя», теперь была жалким подобием самой себя. От ее прежней мощи не осталось и следа. Русло превратилось в длинную, уродливую рану на теле земли. Вода не текла — она густо и лениво сочилась по центру, обнажая широкие полосы растрескавшейся в камень глины. Берега, поросшие когда-то сочной травой, теперь представляли собой серые, потрескавшиеся пласты, которые хрустели под сапогами, как битое стекло. В углублениях стояли мутные, теплые лужи, пахнущие тиной, гнилью и мертвой пылью. Даже рыбы всплыли брюхом кверху, застряв в пересыхающих заводях.Лес, который должен был укрывать их от солнца, был болен. Сосны, веками стоявшие стеной, теперь выглядели как скелеты великанов. Их хвоя не была изумрудно-зеленой — она стала ржаво-рыжей, сухой и ломкой. Ветер, горячий и сухой, как дыхание из кузницы, срывал с веток мертвые иголки, и они падали на землю бесшумным, шуршащим дождем. Кора на стволах потрескалась и отслаивалась крупными, похожими на струпья кусками.В лесу не было тени. Тонкая, больная листва не могла задержать палящие лучи. Не было и звука: ни птичьего свиста, ни стрекотания кузнечиков, ни шелеста ветра в кронах. Природа замерла в агонии. Деревья стояли молча, словно понимая, что их корни больше не могут найти воду, что земля под ними выжжена дотла. Это был лес-кладбище, где каждое дерево медленно умирало на корню.Война, прошедная по этим землям огнем и железом, выпила из нее соки, кровь тысяч убитых, пропитавшая почву. Природа умирала, следуя за лучшим из сыновей этой земли.На фоне этого мертвого, выжженного пейзажа погребальный костер из просмоленных дров казался не чужеродным, а единственным живым и честным элементом. Жара от солнца смешивалась с духотой, идущей от сухой земли.Арен стоял у подножия костра. Он чувствовал, как раскаленный воздух обжигает легкие при каждом вдохе, как пыль оседает на ресницах. Он смотрел на мертвую реку, на умирающий лес, на двести восемнадцать изможденных, высохших людей, стоящих вокруг. Они были похожи на этот лес. Такие же выжженные, сломленные, с облезшей от времени и войны «хвоей».Маркус лежал наверху, укрытый старым плащом. Солнце выжигало последние тени с его спокойного лица.

— Прощай, отец, — тихо произнес Арен.

Мертвый генерал лежал на вершине костра. Его не одевали в парадные латы и не украшали золотыми цепями. Он был завернут в простой, некрашеный льняной саван — такой же, как у любого рядового солдата, павшего на поле боя. А сверху, поверх льна, его тело накрывал его старый, выцветший от солнца, потертый на локтях и местами прожженный шерстяной плащ. Тот самый плащ, который он носил в первых своих походах, без генеральских шевронов, скрепленный у горла простой железной застежкой. Он уходил так, как жил: без пафоса, без лишнего золота, как простой солдат своей страны. К краю воды, к импровизировному помосту, подошел Лу. Советник держал в руках сложенный в несколько раз официальный пергамент. Его лицо было непроницаемо, поза — идеально прямой.

— Лифия провожает в последний путь генерала Маркуса, — начал Лу Кри. Его голос был ровным, холодным, отточенным для дворцовых речей. — Корона и Совет выражают глубокую скорбь. Генерал Маркус был ценным активом государства. Он безупречно выполнил свой долг, проявив тактическую грамотность и стойкость, что позволило нам одержать в этот раз победу. Его жертва не будет забыта. Казначейство выделит средства на возведение мемориала, а его имя будет вписано в…

Лу остановился. Он посмотрел на пергамент, затем перевел взгляд на изможденных, грязных солдат, которые смотрели на него с немой, тяжелой укоризной. Затем он посмотрел на Арена, в чьих глазах не было ничего, кроме бездонной, ледяной пустоты.Советник медленно опустил руку. Официальный пергамент выскользнул из его пальцев и упал в мокрый песок.Лу Кри провел дрожащей рукой по лицу, и маска бесстрашного политика рухнула, плечи опустились, а когда он заговорил снова, его голос сорвался, став хриплым и теплым, будто он говорил не с армией, а с давним собутыльником за кружкой эля.

— К черту мемориалы, — тихо сказал Лу Кри, и ветер донес его слова до каждого. — К черту казенные слова. Я не хочу говорить с вами как советник. Я хочу говорить как тот, кто потерял верного товарища.