Лифия

Марен Несс, стоявший рядом и разматывающий толстую пеньковую веревку, даже не поднял головы. Его движения были плавными и точными.

— Богиня ушла, брат, — тихо ответил он, проверяя узел. — А ферийцы придут сюда не молиться, а резать нам глотки. Лучше разозлить мертвую богиню, чем сдохнуть от их топора. Помоги мне поднять этот бочонок.

Рано утром, еще до рассвета, вернулись последние разведчики. Они ползли по грязи, истекая кровью, но принесли то, чего все ждали и боялись: ферийский легион вышел из ущелья. К вечеру они будут у стен храма.

Братья Несс превращали священный зал Великой в мясорубку.

— Сюда, мать твою неси! — рявкнул Ирен на двух солдат, которые тащили огромную каменную чашу для благовоний. — Ставьте ровно у третьей колонны! Нет, левее! Вы что, слепые?

Ирен командовал грубо, с надрывом, постоянно матерясь и пиная тех, кто медлил. Он был грубой силой, тупым и тяжелым ударом. Марен же был его тенью. Он молча ходил между колоннами, проверяя каждый узел, каждую петлю. Его пальцы, покрытые шрамами, безошибочно находили слабые места в камне и дереве.

Ловушки были простыми, жестокими и идеальными для узкого пространства храма.

Во-первых, вход. Тяжелые дубовые двери, обитые железом, были подпилены у петель. Когда ферийцы начнут их выбивать тараном, двери не просто упадут — они рухнут внутрь, но Марен привязал к их верхним краям тугие канаты, перекинутые через блоки под потолком. Как только первая волна врага ворвется внутрь, солдаты, спрятавшиеся на балках, перережут веревки-удержатели, и двери с грохотом захлопнутся обратно, отрезая передовой отряд от основных сил и ломая им кости.

Во-вторых, пол. Ирен и его люди вылили на центральный неф, прямо перед алтарем, бочки с густой, липкой сосновой смолой, смешанной с битым стеклом и песком. Сверху они аккуратно присыпали это тонким слоем пыли и сухой соломы, чтобы скрыть блеск смолы. Когда тяжелая ферийская пехота в железных сапогах ступит туда, они не просто поскользнутся. Они приклеятся к полу, а битое стекло вспорет их подошвы, превратив стройное наступление в беспомощную, визжащую давку.

В-третьих, колонны. У подножия каждой из двенадцати гигантских колонн стояли тяжелые каменные чаши для огня. Марен подвесил над ними, привязав к скрытым в резьбе крюкам, массивные железные решетки, набитые камнями и горящими углями. Тонкие волоски конского волоса, натянутые на уровне колен, тянулись от решеток к колоннам. Когда враг, пытаясь обойти скользкий центр, прижмется к стенам, они зацепят эти нити, и многотонные каменные чаши и горящие решетки обрушатся прямо на головы легионеров.

— Натяни эту веревку, болван! — крикнул Ирен, хватая за шиворот молодого солдата, который возился с узлом у пятой колонны. — Если она провиснет хоть на палец, фериец просто перешагнет через нее!

Солдат, бледный от страха, дернул веревку так, что она врезалась в камень. Ирен удовлетворенно хмыкнул и отошел.

— Ты слишком громкий, брат, — тихо заметил Марен, подходя к нему. — Ферийцы услышат тебя еще за милю.

— Пусть слышат, — огрызнулся Ирен, сплевывая. — Пусть боятся. А где Волк? Он уже на позиции?

Марен кивнул в сторону левого фланга, где в глубоких тенях между колоннами скрывались лучшие бойцы Арена.

— Он там. Ждет.

Ирен тяжело вздохнул и провел рукой по лицу.

— Знаешь, Марен, я иногда смотрю на него и не верю, что это тот самый мальчишка, который плакал, когда Маркус впервые заставил его убить человека на плацу.

— Маркус воспитал из него генерала, — спокойно ответил Марен, проверяя остроту своего короткого меча. — Но война сделала из него зверя.

— Зверя? — Ирен криво усмехнулся. — Он не зверь. Зверь убивает, чтобы съесть или защитить территорию. А наш Дикий Волк… он убивает, потому что ему это нравится, когда дело доходит до крови. Ты видел, что он сделал с тем шпионом? Он же не просто резал его, а наслаждался каждым миллиметром кожи.

— Он защищает Лу, — тихо сказал Марен. — И нас. Для Арена нет ничего святого, кроме тех, кого он считает своими. Если ферийцы прорвутся к советнику или к тебе, Арен не просто убьет их. Он будет играть с ними, ломать по одной кости, медленно, методично, с той самой холодной, мальчишеской улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах.

— Я бы не хотел оказаться на его пути, если он решит, что я его предал, — пробормотал Ирен, поправляя перевязь топора. — Ни в жизни, ни после смерти.

— Поэтому мы и не предаем, — Марен вложил меч в ножны. Его серые глаза, такие же, как у брата, но лишенные белесого бельма, холодно блеснули в свете факелов. — А теперь пошли. Нужно проверить западню у алтаря. К вечеру у нас будет много гостей, и я хочу, чтобы они почувствовали себя как дома.

Братья Несс, два сапога, два лезвия, две половины одной смертоносной машины, зашагали вглубь храма. Оскверняя святыню, они спасали свою жизнь. И если Великая Богиня и смотрела на них с каменных колонн, ее взгляд был полон не гнева, а бесконечной, тихой скорби.

В главном зале храма царила тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя за стенами и ритмичным, гипнотическим шорохом точильных камней. Шшш-кх. Шшш-кх. Семь сотен солдат сидели на холодном мраморном полу, у стен и между колоннами, и готовились к смерти.

Они точили мечи, копья и топоры. Проверяли ремни на доспехах, перетягивали их потуже, чтобы железо не болталось. Мазали кожаные наручи остатками сала, чтобы клинок врага соскользнул. Запах в зале стоял тяжелый: пот, мокрая шерсть, ржавое железо и едкая, липкая сосновая смола, которой братья Несс покрыли центральный неф.

Страх был здесь. Он висел в сыром воздухе, густой и осязаемый, заставлял руки дрожать, когда солдаты завязывали шнурки на сапогах. Сжимал желудки ледяными тисками. Многие из этих людей никогда не видели такой масштабной войны. Они были городской стражей, ополченцами, новичками, которых Брон в панике вытащил из столицы. Они понимали, что многие из них не увидят завтрашнего рассвета. Некоторые не доживут даже до заката.

Но они не бежали. И не потому, что верили в божественное наследие фиолетовых глаз принца, который сейчас рыдал в своей норе. Они стояли здесь из-за тех, кто ходил между ними.

Генералы были их якорем.

Старый Маркус медленно шел по центральному проходу, опираясь на свой посох. Он не произносил пафосных речей, а просто останавливался возле каждого солдата. Поправлял криво застегнутый нагрудник у молодого парня, который дрожал всем телом. Тяжело, по-отцовски, клал руку на плечо ветерану. Смотрел в глаза и тихо кивал. И этого было достаточно. В его спокойном, мудром взгляде солдаты читали обещание: Я здесь. Я буду стоять рядом. Мы умрем вместе, если придется, но мы не оставим вас одних.

В глубоких тенях левого фланга, там, где были спрятаны лучшие бойцы, стоял Арен. Дикий Волк. Солдаты поглядывали на него с суеверным ужасом и благоговением. Они знали, что на поле боя он превращается в безжалостного демона. И это знание давало им странное, извращенное чувство безопасности. Пока Волк рычит и рвет глотки врагам, пока он прикрывает фланг, у них есть шанс. Арен был их щитом, выкованным из чистой, беспощадной ярости.

Золок Орос сидел у входа, огромный, как скала. Он молча чистил свой боевой топор. Солдаты знали его историю. Они знали, что он потерял жену в Аэлории, и что в его сердце осталась только пустота и жажда мести. Идти в бой рядом с человеком, которому нечего терять, было страшно, но надежно. Генерал не отступит. Он будет рубить, пока не упадет, и они вместе с ним.

— Держись, парень, — тихо сказал один из ветеранов, сидящий рядом с юным новобранцем, у которого никак не получалось застегнуть пряжку шлема. Руки у мальчишки тряслись так сильно, что металл звенел. — Просто не смотри им в глаза, когда они побегут. Смотри на их горло и бей.

— Я… я боюсь, — прошептал новобранец, и по его щеке скатилась грязная слеза. — Я не хочу умирать.

Ветеран вздохнул, достал из-за пояса флягу с теплой, вонючей водой и протянул ему.

— Мы все боимся, — хрипло сказал он. — Страх — это нормально, он держит тебя живым, пока ты не начинаешь паниковать. А панику оставь принцу. Мы сражаемся за Лифию.

Новобранец сделал глоток, его дыхание немного выровнялось. Он посмотрел на ветерана, потом перевел взгляд на Маркуса, который как раз помогал поднять упавший щит другому солдату.

— Да, — тихо сказал парень. — И за генералов.

Вокруг, в полумраке зала, солдаты обменивались короткими взглядами, сжимали плечи друг друга, передавали последние куски сухарей. Они были напуганы до тошноты, но они были вместе. Они понимали, что их жизни висят на волоске, ферийская машина войны сотрет их в порошок, если они дрогнут. Но они также знали, что предают не корону, а своих командиров. А предать своих в Лифии было страшнее, чем умереть.

Подготовка была завершена. Солдаты заняли свои позиции, затаившись в тенях колонн и за каменными баррикадами. В главном зале воцарилась тишина.

Пятеро генералов отошли в небольшую, скрытую от глаз нишу в скале, где горел маленький, тщательно замаскированный костер. Они сидели на камнях, грея руки над огнем. Советника Лу Кри не было с ними. Он остался в подземелье, рядом с принцем Броном. Лу был политиком, архитектором интриг и стратегом, но не воином. На поле боя, среди крови и железа, ему делать было нечего. Его место было рядом со знаменем, даже если это знамя дрожало от страха.

Здесь, у огня, в последний час перед смертью или победой, генералы были просто братьями по оружию.

Ирен подбросил в костер сухую ветку, искры взметнулись вверх, и он усмехнулся, глядя на Маркуса.

— Знаешь, старик, я до сих пор обижаюсь. Ты всегда любил Арена больше нас. Признавайся.

Арен, сидевший напротив, поднял глаза, но не стал спорить. Он лишь тихо улыбнулся.

Маркус медленно повернул голову, и в свете огня его морщинистое лицо стало мягче.

— Я любил вас всех одинаково, Ирен, — спокойно ответил он. — Но Арен пришел в королевскую гвардию, когда ему было всего шестнадцать. Он был ребенком и ему нужен был не просто командир, а отец. А у меня не было своих детей.

— Мы все ревновали, — тихо добавил Марен, не отрывая взгляда от пламени. — Помнишь, как ты заставлял нас стоять в строю по восемь часов, а Арена отпускал раньше, потому что у него «слишком тонкие запястья»?

— У него и правда были тонкие запястья! — фыркнул Маркус, и в его глазах мелькнуло тепло. — Но вы, братья, и так были крепкими, как горные быки. Вам нужно было выбить дурь из головы, а Арену нужно было дать уверенность. И посмотрите на него теперь.

Ирен хмыкнул и кивнул.

— Да, теперь он рвет глотки лучше любого из нас. Ты вырастил хорошего зверя, старик. И мы рады этому. Если бы не ты, он бы сгорел в первых же боях.

Золок Орос, сидевший чуть поодаль, молча смотрел на огонь. Его огромное тело казалось высеченным из камня, но в глубине его глаз плясали грустные отблески пламени.

Маркус перевел взгляд на него.

— А помнишь, Золок, как Элара пекла свои пироги с медом и орехами? — тихо спросил старый генерал. — Она всегда приносила их в казармы, когда ты заступал в ночной караул. Вся гвардия объедалась, а ты сидел и смотрел на нее так, будто она сама сошла с небес.

Золок медленно поднял голову. Его суровое лицо дрогнуло.

— Она была светом, Маркус, — его низкий голос звучал глухо, как камни, катящиеся по дну реки. — Я был грязью, кровью и железом. А она… она была теплом. Когда ферийцы ворвались в наш дом… я не успел. Я слышал ее крик, но не смог добежать.

Он сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

— Но я знаю, что она ждет меня. И когда я встречу ее там, по ту сторону, скажу ей, что отомстил за нее. Я вырезал столько ферийцев, сколько смог. И сегодня я вырежу еще больше.

В нише повисла тяжелая, но светлая тишина. Никто не стал его утешать. Они просто сидели рядом, разделяя его боль.

Ирен Несс, чтобы разрядить атмосферу, громко сплюнул и усмехнулся.

— А вот нас с Мареном родители воспитывали по-другому. Никаких пирогов и тепла.

— О да, — ухмыльнулся Марен. — Наши родители были богаты, как короли, и жестоки, как палачи. Они с рождения вбивали в нас мысль, что мир — это яма с ядовитыми змеями, и чтобы выжить, нужно быть самой большой и злой гадюкой. Они хотели сделать из нас важных придворных интриганов. Учили нас лгать, подставлять, улыбаться в лицо и вонзать кинжал в спину.

— Но мы оказались тупыми, — хохотнул Ирен. — Мы поняли, что вонзать кинжал в спину — это скучно и нечестно. Гораздо интереснее разрубить череп топором лицом к лицу! Родители были в ярости, лишили нас наследства, когда мы ушли в армию. И знаете что? Это было лучшим, что они для нас сделали. Мы стали воинами, а не дворцовыми крысами.

Все засмеялись, даже Золок тихо хмыкнул.

Арен посмотрел на Маркуса, и его темные глаза стали серьезными.

— Мы все здесь благодаря тебе, Маркус, — тихо сказал он. — Ты собрал нас и сделал из нас генералов. Если мы умрем сегодня, я хочу, чтобы ты знал: для меня ты был лучшим отцом, чем тот, кто дал мне жизнь.

Маркус медленно кивнул, и в его старых глазах блеснула влага. Он провел рукой по своей седой бороде.

— Я сделал лишь то, что должен был сделать, — сказал он. — Я знаю, покойный король сделал бы точно так же. Отец Брона был великим человеком.

При упоминании мертвого короля все генералы невольно выпрямились.

— Энд был не просто королем, — продолжил Маркус, и его голос зазвучал с глубоким, благоговейным уважением. — Он был сердцем Лифии. Он знал каждого капитана по имени. Он спускался в казармы, пил с нами кислое пиво и слушал наши жалобы. Он любил свой народ больше, чем свою корону. Когда он умер… Лифия потеряла свой свет.

Маркус посмотрел в сторону темного коридора, ведущего в подземелье, где прятался его сын.

— Мы сражаемся за его кровь, — тихо сказал старый генерал. — Но в наших сердцах мы сражаемся за его память. За ту Аэлорию, которую он создал. За ту Лифию, где люди не боялись своих королей, а любили их.

Генералы молча кивнули. Они все помнили Энда ва Фарта. Они все любили его. И именно эта любовь, эта тоска по прошлому, держала их сейчас в этом сыром, холодном храме.

Вдруг шум дождя за стенами снова изменился. Гулкий, ритмичный стук барабанов Ферии прорвался сквозь толщу камня. Он был ближе. Намного ближе. Земля под ногами начала едва заметно дрожать.

Маркус медленно встал. Он опирался на свой посох, но его спина была прямой, как у юноши. Тени плясали на его лице, делая его похожим на древнего бога войны.

— Во славу короля!— сказал он, и в его голосе не было страха, только спокойная, стальная решимость. — Занимайте свои позиции. Покажите ферийцам, что такое гнев Лифии.

Ирен, Марен, Золок и Арен встали следом за ним. Они не обнимались, не говорили напутственных слов, а просто кивнули друг другу. Пять генералов. Пять братьев. Они развернулись и шагнули из теплой ниши в холодный, пахнущий смолой и кровью мрак храма. Ждать врага.

В то время, как генералы вели беседы в сырой, промозглой келье под алтарем время тянулось медленно, как густая смола. За толстыми стенами царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием принца и редким треском догорающей свечи.

Принц ходил из угла в угол. Он старался держаться прямо, заложив руки за спину, и его лицо выражало скучающее пренебрежение. Он изо всех сил пытался показать — в первую очередь самому себе, — что ему совершенно не страшно и он просто ждет, когда его великие генералы разберутся с врагом.

Советник сидел на единственном стуле у стола, сложив руки в рукавах. Его глаза спокойно, почти равнодушно следили за принцем. В тени у двери, слившись с темнотой, неподвижно стояли трое доверенных людей Маркуса: худощавый Каэлен, угрюмый гигант Варг и незаметный Йорик. Они не смотрели на принца, а слушали тишину за дверью, готовые в долю секунды перерезать горло любому, кто попытается войти. Но даже они, закаленные в боях и привыкшие к жестокости, порой не могли скрыть отвращения к своему господину.

— Знаешь, Лу, — вдруг сказал Брон, останавливаясь у стены и проводя пальцем по влажному камню. Его голос звучал нарочито небрежно. — Я сейчас подумал о Пепельном перевале. Я был там всего однажды, но мне хватило. Помнишь как он выглядит?

— Помню, мой принц, — ровным тоном ответил советник.

— Ветер там такой, что сдирает кожу с лица, — Брон поморщился, словно от неприятного воспоминания, хотя в его фиолетовых глазах плясала скука. — И люди там такие же. Серые, грязные, вонючие. Я всегда удивлялся, как в этой каменной дыре вообще можно вырастить воинов. Но, видимо, голод и холод делают свое дело.

Он подошел к столу и налил себе воды из глиняного кувшина. Его рука слегка дрожала, но он быстро спрятал это, сделав глоток и брезгливо посмотрев на мутную жидкость.

— Черная сотня, — продолжил Брон, садясь на край кровати и небрежно закидывая ногу на ногу. — Говорят, они лучшие наемники на севере. Но они хорошо грызут кости, правда? Я даже не спрашиваю, сколько ты им пообещал. Три тысячи? Пять? Пусть будет десять тысяч золотых. Мне всё равно. Главное, что бы они пришли.

Лу Кри едва заметно кивнул.

— Золото найдется, мой принц. Но у наемников есть свои правила. Они требуют аванс. А наши казны пусты.

Брон фыркнул, отмахнувшись от этих слов, словно от назойливой мухи.

— Лу, ты меня смешишь. Какие правила для наемников? — Он усмехнулся, и эта улыбка исказила его лицо, сделав его почти уродливым. — Это просто инструменты. Собаки. Если они начнут качать права после битвы, или попросят больше… просто отравишь их командиров. Или скажешь моим солдатам, что ферийцы спрятали золото в их лагере.

В углу тени Варг едва заметно напрягся, его огромная рука медленно сжалась в кулак. Каэлен чуть повернул голову, и его зеленые глаза блеснули в полумраке холодным осуждением. Но Брон этого не заметил или ему было плевать.

— В конце концов, люди — это расходный материал, — продолжал принц, его голос приобрел мечтательные, садистские нотки. — И наемники, и наши солдаты. Главное, чтобы трон остался цел. Если Черная сотня потребует слишком много, мы просто не заплатим им. А если они обидятся… ну, так и быть, я разрешу тебе использовать их как пушечное мясо в первом же бою за Аэлорию. Пусть ферийцы убьют их. Это сэкономит нам золото. Разве это не гениально, Лу?

В комнате повисла тяжелая, тошнотворная тишина. Далеко наверху, в главном зале, глухо прогремел ферийский таран, ударивший в дубовые двери. Каменная пыль посыпалась с потолка кельи, оседая на плечах принца.

Лу не изменился в лице. Его взгляд оставался холодным, как ледяная галька. Он смотрел на этого красивого, избалованного мальчика, который прятался и с детской жестокостью планировал предать и убить тех, кто должен был спасти его жизнь. Советник чувствовал тошноту, но его воля была крепче стали. Он знал, что Черная сотня не пойдет в бой без золота, и ему придется отдать им не только последние королевские реликвии, но и, возможно, заложить саму душу Лифии. Но он не стал спорить.

— Ваша мудрость не знает границ, мой принц, — тихо и бесстрастно ответил Лу Кри. — Я учту ваши… пожелания.

Брон самодовольно кивнул, явно довольный тем, что произвел впечатление. Он встал и снова начал ходить по комнате, но теперь его шаги были чуть более уверенными. Он снова чувствовал себя королем, который вершит судьбы.

— А когда мы вернем Элейм, — добавил Брон, глядя в пустоту, — я прикажу сжечь Пепельный перевал. Пусть там больше никто не живет. Слишком много грязи для моей страны.

Лу медленно опустил глаза, скрывая в них темную, бездонную усталость. Он слушал болтовню принца, но его разум уже был наверху, в холодном зале храма, где семь сотен солдат готовились умереть за это чудовище.

За дверью снова гулко, словно удары огромного молота по наковальне, прогремел таран. На этот раз звук был ближе. Двери выдержат еще немного, но время уходило.

— Они близко, — тихо сказал Лу, вставая со стула.

Брон вздрогнул всем телом, его глаза расширились от ужаса и вся его показная жестокость и надменность мгновенно испарились, оставив лишь голого, дрожащего от страха ребенка. Он попятился к стене, сжимая в руках кубок с водой так сильно, что пальцы побелели.

— Они здесь, — прошептал он, и его голос сорвался на визг. — Лу… они здесь. Скажи им, чтобы они не подпускали их ко мне!

— Я скажу, мой принц, — спокойно ответил Лу Кри, не отводя взгляда от двери, за которой уже слышались крики и лязг железа. — Держитесь. Самое страшное только начинается.

Глухой, ритмичный грохот, который эхом отдавался в сырой келье принца Брона, наверху превратился в оглушительный ад.

Ферийцы привезли с собой «Молот Севера» — чудовищный таран, сделанный из цельного ствола векового дуба, окованного черным железом. Его подвешивали на толстых цепях к массивной деревянной раме на колесах. Двадцать огромных, полуголых ферийских воинов, чьи мускулистые спины лоснились от пота и дождя, раскачивали бревно.

БУМ.

Тяжелый удар пришелся в центр древних дубовых ворот. Каменный пол храма дрогнул. С высокого свода посыпалась мелкая известковая пыль, оседая на шлемах солдат Лифии.

БУМ.

Дерево застонало. Скрежет разрываемых волокон был слышен даже сквозь шум дождя. Железные петли, вбитые в камень сотни лет назад, начали медленно выламываться из гнезд, оставляя в граните глубокие трещины.

БУМ.

Ворота не просто открылись — они взорвались внутрь. Тяжелые створки, обитые железом, рухнули на мраморный пол, подняв тучу пыли и щепы.

И в этот пролом, перешагивая через обломки, ворвались они.

Их было ровно тридцать. Это была элитная ударная группа Ферии, известная как «Клыки». Их обмундирование внушало ужас: тяжелые, черненые доспехи из многослойной стали, наплечники, украшенные острыми шипами, и глухие шлемы, стилизованные под оскаленные морды северных волков. В руках они сжимали короткие, широкие мечи и тяжелые круглые щиты с шипами по краям.

Позади них двое знаменосцев вонзили в расщелины каменного пола древки своих штандартов. Тяжелое знамя из глубокой, почти черной малиновой ткани злобно захлопало в сквозняке. На нем была вышита серебряная эмблема: разбитая корона, насквозь пронзенная острием меча, смотрящего вниз. Символ покоренных королей.

— Рубить! — проревел командир тридцатки, его голос глухо гремел из-под волчьего шлема.

Они ринулись в центр зала, прямо в подготовленную ловушку братьев Несс. Но солдаты Лифии, доведенные до отчаяния, не стали ждать, пока враг добежит до скользкой смолы.

— Встречай! — взревел Ирен.

Началась мясорубка. Молодой солдат по имени Ториан, дрожа от адреналина, выставил копье. Фериец налетел на него всем весом, но острие вошло ему прямо под горло, пробив кольчугу. Ториан вырвал копье, и фериец рухнул. Справа от него солдат по имени Джейс, закрываясь щитом, принял на себя удар тяжелого меча, а в ответ вонзил короткий клинок в щель между наплечником и шлемом врага.

Бой был коротким и невероятно жестоким. Лифийцы били с удвоенной яростью, загнанные в угол. Арен и его «волки» вышли из теней, их клинки вспарывали сухожилия и перерезали горла. Братья Несс дернули веревки, и тяжелые каменные чаши рухнули с колонн, ломая кости и черепа.

Меньше чем за три минуты все тридцать «Клыков» лежали мертвыми. Мраморный пол перед алтарем превратился в скользкое, багровое месиво из черного железа, отрубленных конечностей и луж крови.

И вдруг наступила тишина.

Глухой стук тарана за стенами стих. Крики прекратились. В огромном зале слышалось лишь тяжелое, рваное дыхание солдат и капанье крови с лезвий.

— Это всё? — прошептал Ториан, вытирая кровь с лица. — Мы их отбили?

Маркус нахмурился, его старые глаза сузились. Он посмотрел на трупы ферийцев.

— Нет, — хрипло сказал он. — Тридцать человек против храма? Это не атака. Это…

Он не успел договорить.

Тела убитых ферийцев начали шипеть. Броня «Клыков» была не просто сталью. В нагрудниках каждого из тридцати воинов были встроены алхимические капсулы. От ударов и падений капсулы разбились, и из трещин в броне начал вырываться густой, едкий, ослепительно белый дым. Он был тяжелее воздуха и мгновенно заполнил центральный неф храма, лишая солдат Лифии обзора и вызывая удушливый кашель.

— Дым! Маски! — заорал Ирен, но было поздно.

В этот момент сверху раздался оглушительный треск.

Ферийцы не собирались брать храм лобовой атакой. Пока лифийцы смотрели на главные двери и убивали тридцать «Клыков», отряд Ферийцев, используя редкий ливень и скользкие скалы, взобрался на самый верх утеса. Они пробрались к высокому куполу храма, к вентиляционным шахтам и узким окнам.

Тяжелые каменные решетки, закрывавшие шахты, рухнули вниз, давя солдат. А следом за ними, скользя по веревкам, в храм начали спускаться сотни ферийских легионеров. Они падали прямо в центр зала и на фланги, оказываясь у лифийцев за спиной и сверху. Ловушка захлопнулась. Семь сотен солдат, сбившихся в кучу в центре зала, оказались в идеальном мешке.