Лифия

Он шагнул ближе к костру, глядя на укрытое старым плащом тело.

— Маркус был самым упрямым ослом, которого я когда-либо встречал, — голос Лу Кри дрогнул, но он усмехнулся сквозь подступающие слезы. — Он мог часами спорить со мной из-за каждой медяшки для его солдат, называл мои реформы «дворцовой мазней» и отказывался носить шелка, потому что они «шуршат и пугают лошадей».

Лу сглотнул ком в горле.

— Прости меня, старый друг, — прошептал Лу так, что услышали только ближайшие. — Прости, что я не смог уберечь тебя.

Он выпрямился, кивнул Арену. Генерал молча подошел, взял из рук факелоносца горящую смоляную ветку и, не колеблясь ни секунды, бросил ее в просмоленные дрова.Огонь вспыхнул жадно и высоко, взметнувшись к темнеющему небу. Солдаты, четверо генералов и советник Лу Кри стояли на берегу, глядя, как пламя пожирает старого, честного человека, а в воздухе над рекой смешивались дым, запах сосны и тихий, наконец-то вырвавшийся наружу плач.Позже того же дня, когда последний солдат ушел и советник, тяжело опираясь на трость, исчез в мареве раскаленного воздуха, Арен остался.Он у того места, где еще час назад горел погребальный костер. Теперь от него остался лишь холм серого пепла, в котором местами поблескивали обугленные кости и черные, скрученные осколки железа. Жара все еще поднималась от земли, искажая воздух, но Арен не чувствовал ее. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая мертвый лес в кроваво-красные тона. Пересохшая река казалась теперь еще более жалкой — мутные лужи на ее дне поблескивали, как глаза умирающих животных. Ветер, горячий и сухой, срывал пепел с холма и кружил его в воздухе, словно прах отца хотел улететь прочь из этого проклятого места.Арен опустился на колени прямо в пепел. Он не чувствовал, как прожигается ткань штанов и обжигает кожу. Он смотрел на этот серый холм и наконец, впервые за все эти часы, позволил себе то, что прятал так глубоко. Слеза.Одна, единственная, горячая слеза скатилась по его щеке, оставляя светлый след на покрытом пылью лице. За ней — вторая, третья. И вдруг он понял, что плачет. Тихо, беззвучно, как плачет не в силах больше ничего сделать.Он протянул руку и коснулся теплого еще пепла. Пальцы оставили в нем след, и Арен заговорил. Голос его был задумчивым, грустным, но каждое слово было тяжелым, как камень.

— Я буду помнить, отец, каждое твое слово и каждый твой урок. Я хочу надеяться, что хоть в сотой части похож на тебя. В мире, где брат идет на брата, мать бросает своего ребенка, что бы была возможность выжить, каждому нужен свой Маркус. Прощай, отец, и прости, что я не смог тебя защитить. Но я обещаю — я проживу жизнь так, чтобы ты гордился мной. Даже оттуда, где ты сейчас.

Арен выпрямился и, не оглядываясь, пошел прочь. Его шаги были твердыми, спина прямая.

А позади него ветер подхватил пепел и понес его над мертвой рекой, над умирающим лесом, к темнеющему небу, где уже зажигались первые, слабые еще звезды.Высоко над умирающей землей, там, где воздух становится тонким и холодным, где нет ни жары, ни пыли, ни криков умирающих, горели древние звезды.Они были здесь всегда. Задолго до того, как первые люди научились плавить железо, как были заложены стены Аэлории, и задолго до того, как Ферия и Лифия разделили континент кровью и ненавистью. Звезды помнили время, когда леса были зелеными, а реки полноводными. Видели первую войну и тысячную. Для них все это было лишь краткой вспышкой, мгновением в бесконечности.Звезды видели, как люди рождаются, смеются, любят, строят дома и сажают деревья. А потом видели, как те же самые руки разрушают то, что создали. Как братья убивают братьев за клок земли, который через сто лет забудут даже их внуки. Для звезд все души были священны и едины. Не было лифийцев и ферийцев, не было принцев и наемников, не было генералов и рядовых. Были лишь искры, на мгновение вспыхивающие во тьме, и возвращающиеся обратно в вечность. Каждая мертвая душа, покидая тело, поднималась на небеса. Сначала слабые, прозрачные, как утренняя дымка над рекой. Потом, по мере того как они поднимались выше, они становились ярче, обретая ту форму, в которой их помнили живые. Солдаты приходили в своих доспехах, наемники — с клинками у пояса, ремесленники со своими творениями. На небесах не было ни Ферии, ни Лифии, а лишь бескрайний, светлый покой.И вот, среди этого бесконечного потока душ, на краю звездного поля, сидел старый генерал.Маркус выглядел так, каким его помнили в лучшие годы. Не изможденным стариком с седыми висками, а сильным воином лет сорока, с прямыми плечами и ясным взглядом. Его старый, потертый плащ был цел, без прожженных дыр и кровавых пятен. Он сидел, поджав ноги, как сидел когда-то у костра в кругу своих солдат, и смотрел вниз, на землю. Взгляд генерала был прикован к одной точке.Внизу, у пересохшей реки, среди умирающего леса, шел юноша. Он был один и его плащ развевался на горячем ветру, шаги были твердыми, несмотря на усталость. Это был Арен. Но здесь, на небесах, его знали под другим именем. Волк.Так прозвали его солдаты, за то, как он сражался. Одиноко, молча, не отступая ни на шаг. За то, как он защищал своих людей, даже когда они этого не заслуживали. За тот взгляд — холодный, цепкий, не знающий страха. Волк не воевал за славу или золото. Маркус смотрел на него, и по его щеке катилась слеза. Но он улыбался.

— Ты стал таким, каким я хотел тебя видеть, — прошептал он, и его голос был тихим, как шелест звезд . —Живи ради того, что я любил в тебе больше всего, ради преданности близким.

Внизу Арен остановился, поднял голову, глядя на небо, где уже зажглись первые звезды. На мгновение ему показалось, что одна из них — самая яркая, самая теплая — мигнула ему.Он не знал, что это отец смотрит на него. Не знал, что старый генерал плачет от гордости и улыбается сквозь вечность. Но он почувствовал что-то теплое, родное. Словно кто-то невидимый положил руку ему на плечо и сказал: Иди дальше. Даже если ты меня не видишь, я всегда буду с тобой.Арен кивнул, хотя не знал, кому. И пошел в темнеющий лес, к своим людям, своей судьбе.И древние звезды горели над землей, молчаливые и вечные, не понимая войн людей, но храня каждую их душу в своем бесконечном свете.

Совет четырёх.

После того как последние ямы братских могил были засыпаны, а дым от погребальных костров рассеялся в мертвом, сухом воздухе, Лу созвал совет. В храме жить было больше невозможно: своды почернели, мрамор потрескался, а из каждой щели сочился тошнотворный, сладковатый запах тлена, который не могли перебить даже самые густые благовония. Храм стал склепом, и советник перенес свою резиденцию на площадь. Его главная палатка была не похожа на шатры знати. Это было суровое, сооружение. Каркас держали не деревянные жерди, а изогнутые стальные дуги. Тяжелая, промасленная парусина была сшита внахлест, скреплена железными скобами и прошита по краям сыромятными ремнями. Внутри не было ни ковров, ни балдахинов, ни позолоченных сундуков. Пол был устлан грубым камышом. В центре стоял массивный дубовый стол, испещренный ножевыми порезами, чернильными кляксами и выжженными кольцами от кружек. На столе лежали карты, исчерченные углем, стопки казначейских отчетов и черный ларец с печатью Лифии. Угол палатки занимала низкая койка с плотно свернутым шерстяным одеялом и железная жаровня, в которой тлели угли. Воздух здесь был тяжелым, пахнущим дымом, старой бумагой, ламповым маслом и тем самым неуловимым запахом смерти, который въелся в одежду советника. Лу Кри сидел во главе стола. Бесконечно уставшие глаза и безжизненное выражение лица теперь были его спутниками. В палатку вошли по одному. Первым вошел принц Брон, стараясь держать спину прямо, но взгляд его скользил по полу. За ним вошли четверо генералов: суровые братья Несс, массивный Золок и молчаливый Арен. Последними вошли Вэлла и ее верные помощники. Вэлла скользнула внутрь бесшумно, ее желтые глаза холодно блеснули в полумраке. Но внимание невольно приковывали те, кто шел за ней.Первым был Горран. Худой, жилистый, с острой, хищной физиономией и бледной кожей. На левом виске змеился шрам от ожога, а кончик левого уха был срезан ровным клинком. Он постоянно ковырял в зубах костяной рукоятью кинжала, а его губы были искривлены в полуулыбке, полной презрения. Именно он неделю назад обозвал Лу Кри «бумажным червем», и лишь вмешательство Золока спасло наемника от немедленной расправы. Вторым вошел Карпэн. Увидев его, даже закаленные генералы невольно отвели взгляды. Карпэн был безобразен собой до крика. Огромный, тучный, его бледная, дряблая кожа была покрыта странными красными пятнами и мелкой сыпью. Он тяжело дышал, и его маленькие, бегающие глазки дергались в нервных тиках. Он был родным братом Вэллы, но если она была холодной сталью, то Карпэн был гниющим мясом. Он был глубоко, неисправимо болен. Ему нравилось видеть кровь и насилие, он был не в себе. Карпэн тихо хихикал, обводя взглядом присутствующих, и шептал странные, обрывистые фразы: — Кровь поет… когда остывает… кап-кап-кап… жилы лопаются, как спелые ягоды… хе-хе…

Его нужно было бы отправить к лекарям, связать и лечить годами, но Вэлла держала его при себе. Он был ее братом и самым страшным палачом сотни.

— Садитесь, — тихо сказал Лу Кри.

Когда все расселись, советник обвел их взглядом.

— Вэлла получит Пепельный предел, — ровно продолжил Лу Кри. — Полный контроль над перевалом, заставами, дорогами и пошлинами. Навсегда.

— Это наша земля! — рявкнул Золок, его массивные кулаки легли на стол. — Лифийская кровь пролита на этих камнях! Ты не можешь просто отдать ее наемникам!

— Могу. И должен, — Лу Кри открыл черный ларец. — Потому что золото ее не интересует, в большего нам предложить нечего.

Он посмотрел на генералов.

— И более того, оно нам понадобиться, посмотрите вокруг. Страна мертва. Города в руинах. Поля заросли полынью. Если мы отдадим золото наемникам, нам нечем будет кормить тех, кто выжил. Не на что восстановить мосты, не на что закупить зерно к зиме. Элдар прятал его для мира и восстановления.

Вэлла молчала, ее глаза были неподвижны. Но Рогар хмыкнул, сплюнув.

— Красивые слова для бумажного червя, — протянул он. — Лифия проиграла бы без нас. А теперь вы хотите откупиться отрезанной горной дорогой? Этого мало старик, плати монетой!

— Золото нужно найти, — перебил его Лу Кри, и его голос стал жестче. — Тайники утеряны. Карты частично уничтожены. Арен отправляется вместе с Броном искать золото. Принц нужен для того, чтобы открыть замок, а Арен умеет выживать там, где другие гибнут.

Брон дернулся, его лицо побледнело, но он промолчал, судорожно сглотнув.

Вэлла наконец подала голос.

— Ты отправляешь бесполезного в бою юношу и безжалостного волка, который теряет контроль на поле боя искать сокровища старого короля? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Они не найдут его. Или принц сбежит, а Волк увязнет в песках. Я не доверю золото Лифии этой паре. С ними пойдет Рогар. Он мой доверенный боец.

Лу Кри кивнул, будто этого и ожидал.

— Согласен.

Он перевел взгляд на массивную фигуру генерала.

— Золок. Ты отправляешься на Пепельную границу.

Генерал нахмурился. Его челюсть ходуном ходила.

— Зачем, советник? Я генерал и мое место — в строю.

— Потому что мне нужно, чтобы ты был там, — Лу Кри посмотрел ему прямо в глаза. —Доверься мне.

Генерал смотрел на советника долго. В его глазах не было сомнения. Он помнил, как Лу Кри годами тянул на себе логистику, пока они рубились в грязи и верил ему.

— Хорошо, — глухо произнес Золок. — Я выдвигаюсь завтра.

Горран, который до этого момента лениво крутил кинжалом, вдруг усмехнулся и пнул ногой табурет Золока.

— Слышал, ублюдок? Иди играй в сторожевую собаку на границе, — его голос был полон яда. — Только будь наготове, вдруг еще кому-то из твоих близких понадобиться помощь, а ты будешь слишком занят другими делами?Генерал Маркус, да, хотел бы я с ним встретиться в бою, а твоя возлюбленная, как ее звали?

Быстрее, чем мог двигаться человек его размера, Золок схватил Горрана за горло одной рукой и с нечеловеческой силой впечатал его в массивный дубовый стол. Карты полетели на пол, чернильница перевернулась. Наемник даже не успел вскрикнуть — пальцы Золока сомкнулись на его горле, как стальные тиски. Лицо Горрана мгновенно стало багровым, глаза вылезли из орбит. Он хрипел, его руки беспомощно царапали железное предплечье Золока. Вэлла не шелохнулась. Она просто наблюдала, как хищник оценивает другого хищника. Карпэн, сидящий в углу, тихо захихикал, облизывая толстые губы.

— Красиво… да-да… хрустит… как сухие ветки… кап-кап-кап…

Золок разжал пальцы. Горран рухнул на пол, жадно глотая воздух и массируя шею, на которой уже проступали темные синяки. Он посмотрел на Золока с ненавистью, но больше не сказал ни слова.

— Совет окончен, — спокойно произнес Лу Кри, словно ничего не произошло. — Завтра на рассвете начинаем движение. Рогар, Арен и принц Брон выступают за сокровищами. Золок идет на Пепельную границу.

Советник обвел взглядом братьев Несс и Вэллу.

— А все остальные солдаты Лифии и основные силы Черной сотни отправляются на север. В заброшенные шахты. Мы уходим в горы, чтобы переждать ферийское подкрепление и подготовиться к освобождению Аэлории.

Вэлла кивнула. Горран, поднявшись с пола, сплюнул кровью, но промолчал. Карпэн продолжал тихо напевать себе под нос про «красный дождь».

Тяжелый полог командирского шатра упал, отрезая шум ночного лагеря, последние распоряжения генералов и запах гари. В шатре остался только советник.

В тусклом, дрожащем свете единственной масляной лампы советник выглядел совершенно иначе, чем привыкли видеть его солдаты, генералы и даже сам принц. Сбросив с плеч свой безупречный, тяжелый серый камзол, Лу остался в простой, грубой рубахе из темно-коричневого льна и таких же темных, потертых кожаных брюках, заправленных в мягкие сапоги. Рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая острые, напряженные ключицы и тонкие, жилистые мышцы шеи. Без официальных, тяжелых тканей его худощавая, сухощавая фигура казалась почти хрупкой, но в каждом его движении чувствовалась сила хищника, который снял парадное оперение. Его смуглое лицо в полумраке казалось еще более острым, скулы выступали резче, а короткие, волосы были растрепаны. Длинные, тонкие пальцы, нервно барабанили по деревянному столу. Его серые глаза, холодные и неподвижные, смотрели в пустоту, просчитывая варианты, которые не пришли бы в голову ни одному генералу.

Советник медленно выдохнул, подошел к тяжелому кованому сундуку в углу шатра и отпер его небольшим ключом, который всегда носил на шее. Внутри, среди карт и отчетов шпионов, лежал тубус с сургучной печатью Пепельной границы — серый горный пик, пронзенный черным клинком.

Советник достал тубус, вернулся к столу и медленно вынул оттуда несколько плотных пергаментных свитков. Он развернул самый верхний, прижал края тяжелыми камнями и склонился над текстом. Его взгляд скользил по строчкам с пугающей внимательностью.

В самом верху свитка, выведенным четким, острым почерком, стояла дата и заголовок:

«14-й день месяца Мертвого Ветра, 844 год от основания Аэлории. Тайный доклад разведки Пепельного Предела. Объект: Княгиня Онора Альтаир»

Ее внешность была описана в донесении с почти пугающей детализацией, и Лу Кри мысленно восстановил ее облик. Онора была невероятно, почти пугающе красива, но ее красота была хищной, ледяной и абсолютно безжалостной, как красота отравленного стилета. У нее была бледная, почти прозрачная кожа, на которой резко выделялись острые, высокие скулы и тонкий, прямой нос. Ее губы были полными, но всегда сжатыми в жесткую, насмешливую линию, и казались неестественно темными, цвета спелой, перезревшей сливы. Глаза были цвета оникса. В этом взгляде не было ни капли человеческого тепла, только холодный, оценивающий интеллект хищника. Ее густые, черные как смоль волосы всегда были собраны в сложную, тугую косу, перевитую серебряной проволокой, а на висках лежали две тонкие пряди, обрамляющие лицо. Она носила легкие, но безупречно скроенные доспехи из черной кожи и стали, которые больше напоминали ювелирное украшение, чем защиту.

Лу Кри читал дальше, вникая в ее биографию, и его губы сжались в тонкую, бескровную линию.

«Родилась в суровых условиях Пепельного Предела. Проявляла исключительный интеллект и абсолютное отсутствие эмпатии. Превратила Пепельный Предел в неприступную крепость. Жестока, но педантична в своей жестокости: никогда не нарушала данного слова. Не поддавалась подкупу золотом. Единственное, что имело для нее значение — это абсолютная власть и контроль».

Но дальше текст переходил к тому, что в официальных хрониках тщательно замалчивалось. К позору, который Альтаир смыла только кровью.

«В возрасте девятнадцати лет умерла, оставив после себя незаконнорожденного мальчика. Мальчик воспитывался на Пепельной границе до двенадцати лет, затем отправлен в Аэлорию для дальнейшего обучения. Не претендует на трон Пепельного предела»

Лу Кри медленно свернул пергамент. Его длинные пальцы сжали край свитка так сильно, что пергамент жалобно хрустнул.

— Альтаир, — тихо произнес он в пустоту шатра, и его голос прозвучал с редкой для него нотой уважения и ужаса. — Ты создала идеальное оружие, княгиня и даже не представляешь, какую боль ты в него вложила.

За стенами шатра шумел ночной лагерь, спал перепуганный принц Брон, отдыхали измученные генералы. Где-то там, у затухающего костра, сидел огромный, молчаливый Золок, чистил свой топор и думал о своей мертвой жене. И только Лу Кри теперь знал, что в душе этого гиганта навсегда застыл мальчик, который понимает, что он в этом мире совершенно один.

Советник погасил лампу. Ему больше не хотелось читать свитки. Он всегда знал абсолютно все о враге, но впервые за много лет ему стало жаль своего союзника.

Советник лег спать, погасив лампу в своем шатре, но лагерь еще долго не затихал.

Костры горели невысоко, но их тепла хватало, чтобы согреть дрожащих от холода и усталости людей. Завтра их ждал долгий, изматывающий переход к старым шахтам, где, по словам Лу, можно было укрыться и перегруппироваться. Сейчас всем нужно было отдохнуть.

У одного из костров, сложенного из сырых поленьев, сидели вперемешку солдаты Лифии и наемники Черной сотни. Контраст между ними был разительным. Лифийцы выглядели как призраки: их доспехи были помяты, лица — в копоти и синяках, а в глазах застыла глубокая, тоска. Наемники же, даже после битвы в храме, сидели ровно, их матовые черные доспехи из метеоритного сплава почти не отражали огонь. Они чистили оружие, ели вяленое мясо и пили разбавленное водой вино из фляг.

— Эй, парень, — хрипло произнесла наемница по имени Сира. Она была высокой, жилистой женщиной с коротко стриженными рыжими волосами и длинным шрамом, пересекающим подбородок. Она кивнула в сторону молодого лифийского солдата, Ториана, который сидел, обхватив колени и глядя в огонь. — Рассказывай.

Ториан вздрогнул и поднял на нее испуганные глаза.

— Что… что рассказывать?

— Про вашу Лифию, — Сира усмехнулась, но в ее голосе не было насмешки, только грубое любопытство. — Мы идем за золотом, это понятно. Но вы… вы деретесь так, будто за вашей спиной горит сам ад. Так скажи мне, за что?

Ториан помолчал, глядя на пляшущие языки пламени. Потом тихо начал:

— Лифия была не просто страной. Она была волшебной. Там жили… феи.

Наемники переглянулись. Кто-то хмыкнул, но Сира махнула рукой, и все замолчали.

— Не такие, как в детских сказках, — продолжил Ториан, и его голос стал мягче. — Не крошечные существа с крылышками. Они были… другими. Их называли Сильване. Они были ростом с человека, но тонкие, как тростник, с кожей цвета лунного света и глазами, которые меняли цвет в зависимости от времени суток. Утром — как роса, днем — как небо, ночью — как звезды.

— И где они теперь? — спросил кто-то из наемников.

— Исчезли, — горько ответил старый Джейс, подбрасывая в костер сухую ветку. — Когда Великая Богиня ушла из этого мира, они начали угасать. Последних видели за сто лет до правления Эриана, а он прапрадед Брона. Говорят, они жили в хрустальных гротах под водопадами в горах Пепельного Предела. Их дома были сотканы из паутины и росы, а песни были так прекрасны, что заставляли цвести даже мертвые камни.

— Моя бабушка рассказывала, — тихо вмешался Ториан, — что Сильване могли принимать облик животных. Иногда они превращались в белых оленей с серебряными рогами и бегали по лесам. Если ты видел такого оленя и не гнался за ним, не пытался убить — Сильване оставляли у твоего порога подарок. Иногда это был цветок, который никогда не вял. Иногда — камень, который исполнял одно желание.

— А если гнался? — усмехнулась Сира.

Ториан помрачнел.

— Тогда на следующий день ты находил в своей постели сухие листья и паутину. А через неделю умирал от странной болезни, от которой не было лекарства. Сильване не любили жестокость. Они были хранителями памяти о Великой.

Джейс кивнул, пуская кольцо дыма в сырой ночной воздух.

— Была еще легенда о Лунной Деве. Говорили, что в полнолуние, когда туман спускается с гор, она выходила к озерам и танцевала на воде. Ее танец был так прекрасен, что те, кто видел его, забывали обо всех своих бедах и горестях. Но если кто-то пытался поймать ее или причинить ей вред — она превращалась в туман и исчезала, а тот, кто охотился на нее, терял память и бродил по лесам, пока не умирал от голода.

Наемники слушали, затаив дыхание. Даже самые грубые и циничные из них, привыкшие видеть в мире только золото и кровь, невольно поддавались очарованию этих историй.

— А Аэлория? — спросил молодой наемник по имени Кайл. — Правда, что там были сады, которые цвели круглый год?

— Правда, — улыбнулся Ториан, и в его глазах на миг вспыхнул огонек былой гордости. — Сады Элейма цвели даже зимой. Их поливали водой из священного источника, который бил прямо из-под тронного зала. А ночью над садами кружили светлячки размером с кулак, и их свет был таким ярким, что можно было читать книгу без свечи.

— Звучит как сказка, — пробормотал кто-то из наемников.

— Это была правда, — жестко сказал Джейс. — И мы вернем ее. Или умрем, пытаясь.

Постепенно между солдатами и наемниками возникало нечто похожее на дружбу. Они делились едой, вином, историями. Наемники показывали лифийцам, как правильно точить клинки, как накладывать жгуты, как выживать в горах. Лифийцы учили их распознавать съедобные травы, находить воду по звездам, предсказывать погоду по облакам.

Сира научила Ториана биться двумя клинками одновременно, а он рассказал ей, как в Аэлории пекли хлеб с медом и орехами, от которого пахло детством.

— Когда мы вернем город, — пообещал Ториан, — я испеку тебе такой хлеб.

Сира усмехнулась, но в ее янтарных глазах мелькнуло что-то теплое.

— Держи слово, парень.

Но не все в лагере разделяли это братство.

У дальнего костра сидела группа наемников во главе с огромным детиной по имени Борг. Он был известен своей жестокостью даже среди Черной сотни. Его лицо было в ожогах.

— Сказки для детей, — прорычал Борг, сплевывая в огонь. — Какая-то богиня, какие-то феи… Мы идем умирать за призраков. За золотишко? Так хоть честно бы сказали.

— Заткнись, Борг, — тихо сказал один из его людей.

— Не заткнусь, — огрызнулся наемник. — Эти лифийские сопляки думают, что мы их братья по оружию. Мы — наемники. Нам платят — мы режем. Не платят — режем тех, кто не платит. Вот и вся философия.

Он поднялся и направился к тому костру, где сидели Ториан и Сира. Его тень упала на них, заслонив свет огня.

— Эй, мальчик, — Борг навис над Торианом. — Расскажи мне еще про своих фей. Может, они защитят тебя, когда ферийцы догонят нас?

Ториан сжался, но не отвел глаз.

— Они уже не защитят. Они ушли. Но мы защитим себя сами.

Борг рассмеялся — грубо, жестоко.

— Посмотрим.

Он развернулся и ушел обратно к своему костру, оставив после себя тяжелое, гнетущее молчание.

— Не обращай внимания, — тихо сказала Сира, кладя руку на плечо Ториана. — Борг — мусор. Но он хороший боец. Вэлла терпит его, потому что он убивает эффективно.

— Он ненавидит нас, — прошептал Ториан.

— Он ненавидит всех, — поправила его Сира. — Даже своих. Не бойся его. Если он тронет тебя — я перережу ему горло во сне.

Ториан посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула благодарность.