Лифия

—Они сверху! — закричал кто-то, но его голос утонул в боевом кличе ферийцев.

Началась настоящая резня. Дым слепил глаза, воздух пах гарью и медью. Враг бил со всех сторон.

— Ко мне! — взревел генерал Золок Орос. Его низкий голос прорезал шум битвы, как удар грома.

Огромный генерал встал спиной к алтарю. Он увидел, как фериец, спрыгнув с колонны, замахнулся тяжелым топором на молодого солдата по имени Роран, который в панике уронил щит и упал на колени. Золок сделал шаг вперед, его боевой топор описал широкую, свистящую дугу. Лезвие разрубило ферийца пополам, от плеча до бедра. Кровь хлынула фонтаном, окрасив каменный пол.

— Поднимайся, щенок! — рявкнул Золок, хватая Рорана за нагрудник и грубо ставя на ноги. — Не смотри наверх!

Золок встал в центре прохода, его массивное тело заслоняло собой троих раненых. Он рубил, не останавливаясь, топор вздымался и опускался с пугающей, жестокостью, круша шлемы и ломая щиты. Он был живой стеной, якорем, за который цеплялись его люди.

В другом конце зала Арен, Дикий Волк, полностью отбросил человеческий облик. Он сражался двумя короткими клинками, его движения были быстрыми и безжалостными. Он не блокировал удары, а уклонялся и наносил ответные, вспарывая животы и перерезая горла. Его лицо было забрызгано кровью, а в темных глазах горел холодный, безумный огонь.

Маркус, опираясь на свой тяжелый железный посох, действовал как опытный пастырь. Он парировал удары ферийских копий, сбивая врагов с ног, и кричал, направляя своих солдат.

Вокруг бушевал ад. Белый алхимический дым ел глаза, воздух был густым от запаха меди, горелой шерсти и человеческих испражнений, но в самом центре этого хаоса, у подножия третьей колонны, царила своя, идеальная гармония.

Братья Несс не просто сражались. Они танцевали.

Это был древний, кровавый танец, которому их учили с пеленок, но отточенный до абсолютного совершенства в сотнях битв. Они не смотрели друг на друга, им это было не нужно. Они чувствовали присутствие друг друга кожей, слышали дыхание, знали траекторию каждого удара.

Ирен вращал свой тяжелый, зазубренный топор, словно это была легкая трость. Его глаз горел безумным весельем, а слепое бельмо было залито кровью врага. Марен двигался вокруг него, как тень, как хищная кошка. В его руках плясали два коротких, широких меча, оставляя в воздухе серебряные дуги.

К ним ринулись трое ферийских легионеров.

Ирен сделал широкий, размашистый шаг вперед, его топор описал горизонтальную дугу. Лезвие с чудовищным хрустом врезалось в бок первого ферийца. Закаленная сталь не выдержала. Топор рассек кольчугу, ребра и легкое, выйдя с другой стороны. Фериец захрипел, но Ирен уже дернул топорище на себя, вырывая из раны куски мяса и легочную ткань, и тут же, не останавливая инерции, нанес обратный удар рукоятью по шлему второго врага. Череп ферийца вмялся внутрь с тошнотворным звуком ломающейся кости, и он рухнул на колени, из шлема хлынула черная, смешанная с мозговой тканью жижа.

В этот момент Марен проскользнул под занесенной рукой Ирена. Он двигался так низко, что его плащ чиркал по скользкому от внутренностей полу. Младший брат вонзил левый клинок в пах третьего ферийца, вспарывая живот до самой грудины. Из широкой раны наружу вывалились горячие, дымящиеся кишки, скользя по мрамору с влажным хлюпающим звуком. Фериец завыл, хватаясь за свои же внутренности, но Марен уже был в движении. Он развернулся, и его правый клинок, сияющий в свете факелов, вошел точно в щель между наплечником и шлемом, перерезая сонную артерию. Кровь ударила струей, заливая лицо генерала, но он даже не моргнул.

— Знаешь, брат, — хрипло крикнул Ирен, перешагивая через дергающееся в агонии тело и сбивая щитом очередного врага, — я всегда говорил, что отец зря тратил деньги на учителей танцев!

Марен уклонился от колющего удара копья, шагнул внутрь защиты врага и коротким, хлестким ударом снизу вверх вскрыл ему живот. Из раны обильно хлынула кровь и выпали скользкие, синеватые петли кишечника. Он брезгливо отступил на шаг, чтобы не испачкать сапоги.

— Тебе бы стоило еще поучиться, ты наступаешь мне на ногу, Ирен, — спокойно, почти скучающим тоном сказал Марен, вытирая клинок о плащ убитого. — И ты слишком размахиваешь. Отец бы сказал, что у тебя нет грации.

— Грация — это для дворцовых! — взревел Ирен, принимая на свой топор удар тяжелого ферийского меча. Металл скрежетнул, искры брызнули в дым. Ирен ухмыльнулся, его лицо было перекошено от напряжения и ярости. — А это, братец, чистая, незамутненная жестокость! Помнишь, как он заставлял нас убивать собак?

— Помню, — кивнул брат. Он резко развернулся, его локоть с хрустом врезался в горло подошедшего сзади ферийца, ломая гортань. Пока враг захлебывался собственной кровью, Марен вонзил клинок ему в глаз, по рукоять. — Ты тогда плакал.

— Я не плакал! У меня в глаз попала собачья желчь! — огрызнулся Ирен, выдергивая топор из разрубленного плеча очередного легионера. Кровь брызнула ему в лицо, смешиваясь с потом.

К ним ринулась новая волна. Пятеро ферийцев, увидев, что два генерала задерживают их натиск, решили раздавить их числом.

Братья мгновенно встали спина к спине. Их движения слились в единый, смертоносный вихрь. Ирен был грубой силой, его топор крушил кости, разрывал плоть и сносил головы. Каждый его удар сопровождался мясным хрустом и фонтанами багровой жидкости. Марен был хирургом смерти. Он не тратил силы на разрушение брони. Он искал щели, вонзал клинки в подмышки, в пах, в горло, вспарывал животы, из которых на священный мрамор храма вываливались теплые, пульсирующие внутренности.

Один из ферийцев, огромный с двуручным молотом, занес оружие над головой Ирена. Ирен был слишком занят, отбивая удар копья.

Марен даже не обернулся. Он просто сделал шаг в сторону, подставившись под удар Ирена, и метнул свой короткий клинок. Нож вращаясь вонзился ферийцу прямо в горло, пробив трахею. Детина захрипел, выронил молот и схватился за шею, из которой между пальцев хлынула темная, пульсирующая кровь. Он упал на колени, роняя на пол шлем, а генерал подошел и спокойным, выверенным движением перерезал ему горло от уха до уха, добивая.

— Хороший бросок, — кряхтел Ирен, вытаскивая свой топор из грудины убитого и пинком отшвыривая труп. — Но ты испачкал мой любимый наплечник. Мать бы тебя отругала.

—Прекрати ей жаловаться на меня.

Ирен и Марен Несс, два сапога, две половины одного чудовища, продолжали свой танец. Они были жестоки, сломаны, порождением злобы своих родителей. Но в этот момент, стоя по колено в крови и кишках врагов, прикрывая спины друг другу, они были самыми живыми людьми в этом храме.

Белый алхимический дым клубился у пола, смешиваясь с красной пылью и запахом свежего мяса. В центре нефа, где мрамор был настолько скользким от внутренностей и крови, что солдаты теряли равновесие, стояли два гиганта.

Генерал Золок тяжело дышал. Его огромная грудь вздымалась под помятым нагрудником, с которого стекала чужая кровь. В руке, сжимаясь в окровавленной, мозолистой ладони, был его боевой топор — тяжелое, почерневшее от ударов лезвие на длинном, обмотанном кожей древке.

Перед ним, разгоняя дым широким взмахом руки, стоял Орион. Генерал Ферийского легиона.

Орион был не просто высок — он был шире в плечах, чем сам Золок. Его тело было заковано в массивные, грубо кованые латы из черного железа, украшенные шипами и черепами. На его шее висел тяжелый железный горжет, защищающий горло, а в руках он сжимал чудовищную двуручную булаву с шипастым, как морская еж, оголовьем. Лицо Ориона, обрамленное рыжей, спутанной бородой, было перекошено от ярости и азарта. Его левый глаз был закрыт шрамом, но правый горел безумным огнем.

— Лифийская собака! — проревел Орион, его голос перекрывал крики умирающих.

Фериец ринулся вперед. Его булава описала в воздухе тяжелую, свистящую дугу. Золок успел поднять топор, скрестив древко с рукоятью булавы.

Удар был чудовищным.

Металл взвыл, искры брызнули в дым, как фейерверк. Золока отбросило назад, его сапоги заскользили по кровавой жиже. Удар прошел по рукам, и Золок почувствовал, как в его запястьях хрустнули суставы. Но он устоял.

Золок попытался уклонился от очередного удара, но не полностью. Шипастое оголовье булавы зацепило его по ребрам. Раздался тошнотворный, глухой хруст. Три ребра сломались мгновенно, вонзившись острыми концами в легкое. Золок захрипел, из его рта брызнула алая, пенистая кровь. Он рухнул на одно колено.

Орион рассмеялся, поднимая булаву для добивающего удара прямо в череп.

Но он недооценил боль. Для Золока физическая боль была ничем по сравнению с той агонией, что жила в его сердце последние шесть месяцев.

Когда булава понеслась вниз, Золок не стал блокировать. Он собрал всю свою огромную, первобытную силу, всю ярость утраты и рванулся вперед, прямо под удар.

Булава снесла ему часть наплечника и глубоко врезалась в левое плечо, раздробив ключицу и рассекив мышцы до самой кости. Золок взвыл от боли, но его тело уже было в движении. Он оказался вплотную к Ориону, игнорируя то, что его левая рука безвольно повисла, а из раны хлынула темная, пульсирующая кровь. Он перехватил свой топор здоровой правой рукой, занес его высоко над головой и, вложив в удар вес своего тела, вес своей ненависти и вес самой смерти, обрушил лезвие на шею ферийского генерала.

Топор вгрызся в толстый железный горжет Ориона. Металл завыл, сопротивляясь, но закаленная сталь лифийского оружия, ведомая безумной силой, начала резать. Лезвие прорвало железо, вонзилось в плоть, рассекло трахею и с чудовищным, влажным хрустом врезалось в шейные позвонки.

Орион замер. Его глаза расширились от ужаса и непонимания. Он попытался вдохнуть, но из его перерезанного горла вместо воздуха вырвался лишь хлюпающий, булькающий звук.

Золок, оскалив зубы, покрытые кровью, с силой дернул топорище на себя.

Раздался тошнотворный звук разрываемых связок, сухожилий и ломающейся плоти. Голова Ориона, все еще закованная в тяжелый шлем, медленно, неохотно отделилась от тела.

Фонтан горячей, алой крови ударил в потолок храма, окропив каменный лик Великой. Кровь брызнула на лицо Золока, залила его глаза, но он не моргнул.

Тело Ориона, все еще сжимавшее булаву, судорожно дернулось, колени подогнулись, и оно тяжело рухнуло на мраморный пол, подняв брызги кровавой жижи. Отрубленная голова покатилась по скользкому камню, оставляя за собой широкий, темный след, и остановилась у ног Золока. Из перерубленного горла шеи продолжала бить пульсирующая струя, окрашивая белый дым в розовый цвет.

Золок медленно опустил топор. Лезвие было покрыто кусками мяса, волосами и осколками железа. Его левая рука висела под неестественным углом, из плеча текла кровь, а каждое дыхание давалось ему с хрипом и болью в сломанных ребрах.

Он посмотрел на отрубленную голову генерала Ферии. Рыжая борода Ориона была залита кровью, а его мертвый глаз смотрел в потолок с застывшим выражением шока.

Золок медленно поднял свой топор и тяжелым, окровавленным сапогом наступил на голову, вдавливая ее в мраморный пол храма.

Вокруг него бой все еще кипел, но солдаты Лифии, увидев, как их генерал обезглавил командира врага, словно обрели второе дыхание. Они закричали, бросаясь на ферийцев с новой, неудержимой яростью.

Пока наверху, в главном зале, генералы сошлись в смертельной схватке с Ферией принц Брон ва Фарт сидел на краю кровати, вцепившись в тяжелый серебряный подсвечник. Его глаза были расширены до предела, зрачки дрожали.

За тяжелой дубовой дверью раздался глухой удар. Потом еще один, тишина. Слишком долгая, мертвая. Каэлен, Варг и Йорик не подавали голоса.

— Они мертвы, — прошептал Лу, он медленно встал, его рука скользнула в широкий рукав кафтана. — Дверь взломают.

Брон вскочил, его лицо исказилось гримасой, в которой смешались животный ужас и истеричная, бессильная жестокость.

— Убей их! — взвизгнул он, размахивая подсвечником. — Или заплати им! Скажи, что я дам им золота! Нет, скажи, что я сожгу их деревни! Я прикажу снять с них кожу заживо, если они только переступят этот порог! Слышите?! — Крикнул принц в сторону двери.

Тяжелый железный засов согнулся, и дерево пошло трещинами. Снаружи послышался грубый ферийский смех и звон стали.

— Боги, нет, — Брон попятился, споткнулся о край кровати и упал на колени, прижимая к груди подсвечник как щит. — Я не хочу умирать… Лу, сделай что-нибудь!

С оглушительным треском дверь вылетела из петель, ударившись о каменную стену. В проем, перешагивая через безжизненные, изрубленные тела Каэлена и Варга, ворвались трое ферийских легионеров. Их волчьи шлемы были забрызганы кровью, в руках они сжимали короткие, широкие мечи.

Первый фериец шагнул к Брону, оскалившись под шлемом, предвкушая легкую добычу.

Но Лу Кри не стал прятаться за спиной у принца. Советник сделал молниеносный шаг вперед. Из его рукава блеснуло лезвие тонкого, скрытого стилета. С хриплым всхрипом он вонзил клинок прямо в узкую щель между шлемом и нагрудником ферийца, перерезав сонную артерию. Фонтан алой крови ударил в потолок, и легионер рухнул, хватаясь за горло и выпуская пузыри крови. Двое других уже замахивались мечами на безоружного советника. И в этот момент в проеме двери появилась тень.

Арен.

Дикий Волк двигался с пугающей, бесшумной скоростью. В его руках плясали два коротких клинка, покрытые свежей кровью.

Он скользнул внутрь комнаты, уклоняясь от удара первого ферийца, и его левый клинок вспорол тому живот снизу вверх. Из раны обильно хлынули горячие, дымящиеся кишки, скользя по каменному полу с влажным хлюпающим звуком. Фериец завыл, хватаясь за свои внутренности, но Арен уже был в движении. Он развернулся, и его правый клинок с хрустом вонзился в основание черепа второго врага, перерубив спинной мозг.

Легионер обмяк и рухнул на колени. Арен резким движением выдернул меч, и темная кровь брызнула на стены кельи, окропив бледное, перекошенное лицо Брона.

Третий фериец, тот, которого ранил Лу Кри, еще дергался на полу, хрипя и выпуская последние пузыри крови. В маленькой комнате запахло медью, гарью и испражнениями.

Арен медленно поднял голову. Его глаза были абсолютно пустыми, лишенными всякого человеческого тепла. Он тяжело дышал, на его щеке и шее алели брызги чужой крови.

— Вставайте, — холодно бросил он принцу, даже не протягивая руки. — Если не хотите, чтобы они вернулись и разделали вас на куски.

Брон, дрожа всем телом, с трудом поднялся на ноги. Его фиолетовые глаза смотрели на Арена с благоговейным ужасом. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Вся его показная жестокость и угрозы мгновенно испарились, оставив лишь голого, дрожащего от страха ребенка.

— Советник — Арен кивнул Лу, вытирая клинки о плащ убитого ферийца. — Есть тайные комнаты, выхода из них нет, но на время там можно укрыться. Сейчас у нас меньше минуты, пока сюда не прибежала подмога.

Лу молча кивнул, его лицо оставалось каменным. Арен взял Брона за плечо — не бережно, а жестко, как мешок с зерном, — и потащил к задней стене кельи, где за старым, пыльным гобеленом скрывался узкий, темный проход, о котором знал только Маркус.

Принц Брон ва Фарт, последний наследник престола, спотыкаясь и всхлипывая, бежал за своим генералом в сырую, темную бездну, оставляя за собой трупы и лужи крови. Он был жив и это главное.

Черная сотня.

Тайные комнаты находились в самом глубоком, забытом чреве скалы, еще ниже кельи принца. Сюда не проникал даже слабый свет факелов из верхних залов. Это был узкий, низкий коридор, заканчивающийся крошечной каменной камерой без единого выхода. Воздух здесь был спертым, пахнущим вековой пылью, сырой землей и чем-то неуловимо древним. Это была идеальная ловушка, но в то же время — единственное место в храме, где толстые, метровые стены могли заглушить любые звуки и запахи.

Арен втолкнул Брона и Лу Кри внутрь, тяжело дыша. На его темных руках и лице алели брызги свежей крови, а грудь быстро вздымалась под кожаным доспехом. Он быстро запер за собой тяжелую каменную плиту, служившую дверью, и задвинул ее массивным железным засовом. Щелкнул скрытый механизм, и плита слилась со стеной, не оставив даже намека на щель.

В полной темноте послышался дрожащий звук кремня. Арен зажег небольшой масляный фитиль, вставленный в расщелину стены. Тусклый, желтоватый свет выхватил из мрака фигуры троих мужчин.

Принц Брон стоял, прижавшись спиной к холодной, мокрой от конденсата стене. Даже в этом жалком, полусознательном состоянии он оставался неестественно красив. Его черные волосы, обычно безупречно уложенные, теперь были спутаны и мокры от холодного пота, пряди липли к бледному, как полотно, лбу. Огромные фиолетовые глаза, похожие на разбитые в темноте аметисты, были расширены от ужаса, зрачки дрожали.

Он был одет в простую, но качественную одежду. Плотная темно-синяя шерстяная туника без единого узора теперь была испачкана пылью и парой капель чужой крови на рукаве. Гладкие кожаные наручи на его тонких запястьях поблескивали в свете фитиля. Темные штаны были заправлены в высокие сапоги из мягкой кожи, которые он так тщательно натирал маслом. На плечах лежал тяжелый плащ цвета воронова крыла, скрепленный у горла простой серебряной фибулой в форме меча. Но вся эта суровая, аскетичная элегантность не могла скрыть того, что внутри этой красивой оболочки сидел перепуганный до смерти ребенок. Брон сжимал в дрожащих пальцах тот самый серебряный подсвечник, который он схватил в своей комнате, словно это было его последнее оружие.

Рядом с ним, совершенно неподвижно, стоял Лу Кри.

Советник выглядел так, будто только что вышел из своего кабинета, а не из мясорубки. Его простой серый кафтан был безупречно чист, без единой складки или пятна. Лицо Лу оставалось острым и хищным, кожа была смуглой, а тонкие губы плотно сжаты. Его длинные, тонкие пальцы, испачканные чернилами, спокойно лежали в рукавах, и лишь мозолистый нарост на указательном пальце правой руки напоминал о том, что перед солдатами стоит не воин, а архитектор их судеб.

Лу Кри закрыл глаза на долю секунды. Его ноздри едва заметно раздулись, втягивая спертый воздух подземелья. Затем он медленно открыл глаза и посмотрел на Арена.

— Мне нужно уйти, — тихо сказал советник. Его голос прозвучал в тесной камере как удар колокола.

Брон вздрогнул, его фиолетовые глаза метнулись к Лу.

— Куда? — прошептал он.— Ты не можешь меня оставить! Они найдут меня! Лу, не смей уходить!

Советник сделал шаг к принцу. Он не повышал голоса, не стал его успокаивать или ругать. Он заговорил с расстановкой, с тяжелым, неоспоримым весом, который заставил Брона невольно замолчать и вжаться в стену.

— Брон, — произнес советник, и в его тоне прозвучала странная, почти отеческая мягкость, которая пугала больше, чем крик. — Послушайте меня внимательно. У меня есть дело, которое я должен сделать прямо сейчас. Если я не сделаю его, кто-то умрет.

Брон сглотнул, его кадык дернулся на тонкой шее.

— Кто? — прошептал он.

Лу Кри едва заметно улыбнулся. Улыбка была тонкой, загадочной и совершенно не вязалась с его холодными глазами.

— Тот, чья смерть разрушит всё, что мы строили. Доверьтесь мне, мой принц. Я вернусь.

Брон посмотрел в эти серые, бездонные глаза. Он хотел закричать либо потребовать, чтобы Арена оставили с ним, но слова застряли в горле. В интонации Лу Кри было что-то такое, чему невозможно было перечить. Это была не просьба и не приказ.

— Хорошо, — тихо выдохнул Брон, опуская подсвечник. Его плечи поникли. — Иди. Только… только вернись.

Лу Кри кивнул. Он повернулся к Арену.

— Открой дверь. Проводи меня до развилки у старого колодца и возвращайся к нему. Не отходи ни на шаг.

Арен молча кивнул. Его темные глаза внимательно изучили лицо советника, но он не задал ни одного вопроса. Дикий Волк знал: если Лу Кри говорит, что кто-то умрет, значит, счет уже идет на секунды.

Генерал подошел к каменной плите, нажал на скрытый выступ, и засов с тяжелым скрежетом отодвинулся. Он открыл дверь, пропуская Лу Кри вперед.

— Ждите, — бросил Арен через плечо, глядя на Брона.

Принц медленно кивнул. Он снова сел на холодный каменный пол, подтянув колени к груди, и обхватил их руками.

Арен вышел в темный коридор, и каменная плита с глухим стуком закрылась за его спиной, отрезая Брона ва Фарта от внешнего мира. В крошечной камере снова воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь редким, ритмичным капаньем воды где-то в глубине скалы. Брон остался один на один со своими демонами, в то время как где-то наверху, в окровавленных залах храма, советник Лу Кри шел вершить свое таинственное дело.

Так прошло казалось часа два, не меньше.

Брон так же сидел на холодном полу потайной комнаты, обхватив колени. Он был один.

Страх, липкий и холодный, медленно отступал, уступая место знакомой, разъедающей изнутри злобе.

«У меня есть дело. Иначе кто-то умрет». Эти загадочные, пафосные слова советника звучали в его голове, вызывая тошноту. Кто умрет? Ферийский генерал? Один из его собственных солдат? Или, может быть, Лу Кри просто решил, что принц больше не нужен, и пошел сдавать его врагам в обмен на собственную жизнь? Брон знал Лу. Советник не был предателем в привычном смысле, он был хуже, прагматиком. И если в уравнении выживания Брон ва Фарт перестанет быть полезным для страны, Лу без колебаний вычеркнет его.

Чтобы заглушить стук собственного сердца и мерное капанье воды, Брон закрыл глаза и попытался сбежать из этой сырой могилы. Он мысленно перенесся туда, где всегда чувствовал себя в безопасности. В Элейм.

В его памяти вспыхнул ослепительный, почти болезненный свет. Внутренний двор дворца, залитый золотым полуденным солнцем. Фонтан Плачущей Богини, чьи струи рассыпались миллионом алмазных брызг. Воздух, густой от аромата цветущего жасмина и нагретого мрамора.

Брон восхищался творением великой, и действительно считал это место безопасным, но при этом бывали дни, когда он проклинал все на свете.

«Ты весь в отца, Брон», — говорили придворные, умиляясь его фиолетовым глазам. «Ты будешь таким же великим, как король Энд», — шептала мать, гладя его по иссиня-черным волосам. «Сын своего отца», — повторяли все, от генералов до кухарок.

Эти слова врезались в его сознание, как раскаленные иглы. Сын своего отца, дополнение, тень, копия. Они не видели его. Они видели в нем лишь продолжение Энда ва Фарта и любили его за кровь и сходство. Но никто не любил самого принца.

Я не хочу быть им, — думал маленький Брон, сжимая кулаки в темноте своей комнаты. — Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы они смотрели на меня и видели только меня.

И он начал действовать.

Если отец покорял сердца добротой и милосердием, принц решил покорять их силой и умом. Он начал совершать поступки, удачные, по его мнению. Поступки, которые заставляли двор ахать и шептаться о нем.

Он помнит, как в двенадцать лет с холодным расчетом уничтожил жизнь любимого пажа королевы. Он подбрасывал ему украденные вещи, настраивал против него других слуг, плел интриги с такой изощренностью, что даже взрослые советники не могли распутать его сети. Когда пажа, рыдающего и сломленного, выволокли из дворца за кражу, Брон стоял на балконе и смотрел, как его уводят. Он чувствовал себя богом. Он доказал, что может управлять людьми, ломать их, не прибегая к силе отца.

Ему нравилось возвышаться над окружающими и видеть страх в их глазах, когда они понимали, что маленький принц опаснее, чем кажется.

Но родители не оценили его гениальности.

— Что ты наделал, Брон?! — кричал отец, его глаза, обычно такие спокойные, горели гневом. — Ты оболгал мальчика, отравил любимую птицу дипломата Оро! Из-за тебя казнили хранителя монет. Это жестоко!

— Я сделал то, что не смог бы сделать ты своей добротой! Я заставил их бояться!

— Страх — это путь тиранов, а не королей! — отвечала мать, и в ее глазах стояли слезы разочарования.— Мы любим тебя, Брон. Но мы не понимаем, откуда в тебе эта тьма.

Они ругали его, наказывали и пытались «исправить» его, водили к лекарям и жрецам, молились Великой Богине, чтобы она очистила его душу.

И именно тогда Брон окончательно понял: его будут замечать, помнить и даже боятся. Пусть! Главное, он не будет дополнением своего отца, он будет собой. Пусть жестоким и капризным, трусливым и хитрым. Но он будет собой.

Лу Кри скользил по залу храма, словно призрак, сотканный из дыма и холодного расчета. Вокруг него бушевал настоящий ад. Воздух был настолько густым от алхимического тумана и распыленной в воздух крови, что его приходилось буквально разрезать плечом. Его серые глаза лихорадочно сканировали хаос, фиксируя каждое движение, каждый смертельный танец.