Путь Хайдеггера. Том 4. Путеводитель по GA 21–24.

Часть A. Предварительное рассмотрение: Современное положение философской логики, психологизм и вопрос об истине (§§6—10)

Эта часть посвящена анализу ситуации в логике начала XX века, сложившейся под влиянием работы Эдмунда Гуссерля «Логические исследования». Хайдеггер рассматривает гуссерлевскую критику психологизма, чтобы, прояснив ее предпосылки и границы, подготовить почву для более радикальной постановки вопроса об истине. Он отмечает, что «Логические исследования» выросли из потребности философского прояснения чистой математики, что привело Гуссерля к необходимости разработки нового метода — феноменологии, принцип которой есть требование «к самим вещам», то есть исследовать предметы философии так, как они сами себя показывают, в отвлечении от предрассудков.

§6. Понятие психологизма

Хайдеггер начинает параграф с замечания о том, что суффикс «-изм» всегда указывает на чрезмерное, оправданное или нет, подчеркивание приоритета чего-либо. В случае «психологизма» это означает приоритет психологии, причем в отношении логики и её задач. Прежде чем говорить о самом психологизме, необходимо прояснить, как психология и логика вообще могут вступить в такие отношения и откуда у психологии может взяться притязание на первенство.

Чтобы это понять, Хайдеггер напоминает о проведенном в начале курса традиционном разделении философских дисциплин на Логику, Физику и Этику. В этом перечне психология как отдельная дисциплина отсутствует. Это не значит, что древние ее не знали. В античности психология, как наука о живой природе, относилась бы к «Физике» — учению о мире в самом широком смысле. Точнее, греческая «психология» примерно соответствовала бы сегодняшней биологии, науке о жизни (ζωή) в смысле растительного и животного бытия. Но наряду с этим, существовало и понимание «психологии» как учения о человеческой экзистенции, о личностном бытии (βίος), что относило бы ее к «Этике». Таким образом, уже в античности наметилась фундаментальная двусмысленность в понимании психологии: является ли она естественной наукой о жизни или наукой о человеческой экзистенции, о психическом в узком смысле. Эта двойственность, как подчеркивает Хайдеггер, не преодолена и по сей день; более того, сегодня никто не может с уверенностью сказать, что такое психология. В Новое время, особенно начиная с Декарта, психология все больше концентрировалась на изучении сознания, на психических переживаниях, и при этом попадала под влияние естественно-научной методологии, что привело ко второму «вторжению» естественно-научного метода в исследование психического. Сегодня ситуация стала еще более запутанной из-за вторжения в психологию этнологии, антропологии, парапсихологии, психопатологии, так что психология превратилась в хаотичную дисциплину, о которой можно сказать, что она — «ничто и всё». Эта хаотичность, по Хайдеггеру, есть лишь отражение процесса внутреннего самораспада современной экзистенции. Для целей же данной лекции достаточно того традиционного понятия психологии, которым оперировал Гуссерль.

Итак, как же логика и психология вступают во взаимосвязь? Это становится очевидным, если обратиться к традиционному определению логики. Логика есть учение о мышлении, а именно о правильном мышлении. Она есть «технология» правильного мышления, Kunstlehre, «искусство» или учение, предписывающее, как следует мыслить, чтобы мышление было правильным. Как нормативная дисциплина, она формулирует нормы, которым мышление должно следовать. Правильность мышления состоит в его соответствии этим нормам, а нормы суть формулировки законов, присущих самому мышлению. Следовательно, основной темой логики становится закономерность мышления.

Далее встает вопрос: откуда берутся эти законы? Чтобы их определение было предметным, они должны быть извлечены из самого мышления. Причем не из какого-то произвольно сконструированного, а из действительного, фактически совершающегося мыслительного процесса. Живое мышление — это не что иное, как психическое событие, поток мышления. Психическая же действительность является предметом психологии. Таким образом, делается вывод, что фундаментальная задача логики — получение законов мышления и характеристика самого мышления как психического процесса — относится к компетенции психологии. Психология, следовательно, становится фундаментальной дисциплиной для логики. Логика, в свою очередь, есть часть или ветвь психологии, отличающаяся от нее как искусство от науки, или как часть от целого.

В подтверждение этой позиции Хайдеггер приводит два программных высказывания. Первое — Дж. Ст. Милля, который прямо утверждает, что логика не является отдельной от психологии наукой; она есть ее часть или ветвь, и все свои теоретические основания она целиком заимствует из психологии, включая в себя ровно столько из этой науки, сколько необходимо для обоснования ее практических правил. Второе — Теодора Липпса, который заявляет, что именно то, что логика является особой дисциплиной психологии, и отличает их друг от друга. Логика — это психологическая дисциплина, так как познание существует только в психике, а мышление, завершающееся в нем, есть психическое событие.

Этот подход, по замечанию Хайдеггера, казался особенно убедительным в XIX веке, когда экспериментальные методы естественных наук были перенесены в психологию, что, как тогда считалось, впервые возвело психологию в ранг строгой, точной науки. Казалось, что именно эта точная наука о психическом и должна предоставить логике точный и надежный фундамент. Аргументация в пользу включения логики в психологию выглядела настолько безупречной и самоочевидной, что эта позиция получила широкое признание.

Свою характерную форму, однако, психологизм обретает в трактовке и обосновании самих фундаментальных законов мышления. Для иллюстрации Хайдеггер выбирает закон противоречия в его общей формулировке: «одно и то же предложение не может быть одновременно истинным и ложным».

В качестве первого примера психологистской интерпретации он приводит позицию Дж. Ст. Милля. Для Милля этот закон есть не что иное, как одна из самых ранних и наиболее очевидных генерализаций из опыта. Его изначальное основание Милль видит в простом внутреннем наблюдении: вера (Glaube) и неверие (Unglaube) суть два различных, исключающих друг друга душевных состояния. Мы познаём это из простейшего самонаблюдения. Более того, обращая взгляд вовне, мы обнаруживаем ту же самую несовместимость в мире физических явлений: свет и тьма, звук и тишина, движение и покой, равно как и любое позитивное явление и его отрицание, суть различные, полярно противоположные феномены, где одно всегда отсутствует там, где присутствует другое. Таким образом, закон противоречия есть для Милля обобщение всех этих физических и психических фактов несовместимости.

Хайдеггер указывает, что Сигварт в целом разделяет этот подход к обоснованию. Он также трактует закон противоречия как закон природы, который гласит, что невозможно в какой-то момент сознательно утверждать «A есть b» и «A не есть b». Именно потому, что это «закон природы», он одновременно может быть использован как нормативный закон для практической регуляции мышления, применимый ко всей области постоянных понятий. Значимость этого принципа, таким образом, покоится, по Сигварту, на непосредственном сознании того, что мы, будучи теми же самыми, всегда действуем одинаково, когда отрицаем.

Эта редукция законов мышления, истинности предложений и, следовательно, самой истины к природной организации психического процесса может быть понята и более узко, как обусловленная специфически человеческой природой. Законы мышления тогда обладают материальной антропологической необходимостью, и в этом случае психологизм переходит в антропологизм.

В качестве крайнего, но внутренне последовательного представителя такого антропологизма Хайдеггер приводит Бенно Эрдмана. Традиционно, начиная с Аристотеля, утверждалось, что необходимость логических законов безусловна, а их значимость вечна. Однако, возражает Эрдман, решающее доказательство этому видят лишь в немыслимости противоречащих суждений. Но из одной этой немыслимости следует лишь то, что эти законы выражают сущность нашего представления и мышления. Поскольку они связаны с условиями, которые определяют любое наше мышление, противоречащие им суждения просто не могут быть нами осуществлены.

Из этого Эрдман делает вывод: значимость этих законов относительна к нашей человеческой организации, и говорить об их безусловной значимости бессмысленно. Безусловной эта необходимость была бы только в том случае, если бы мы знали, что сущность мышления, которую мы находим в себе, является неизменной или даже единственно возможной. Но мы знаем только наше собственное мышление. Мы не в состоянии сконструировать иное, отличное от нашего мышление, а тем более некое «мышление вообще», родовое по отношению к разным видам. Всякая попытка описать такое мышление обречена на бессмыслицу, поскольку она остается скованной условиями нашего собственного представления и мышления.

Таким образом, заключает Эрдман, необходимость логических основоположений не абсолютна, а лишь гипотетична. Они значимы «при условии, что наше мышление остается тем же самым». Он подчеркивает, что мы не можем доказать неизменность нашей психической организации как абсолютной, мы привязаны к этому факту, а значит, к его случайности и обусловленности. Эта позиция, как отмечает Хайдеггер, открывает возможность для фантастических допущений, например, что через тысячу лет люди, возможно, должны будут мыслить, что 2×2=52×2=5, или что уже сейчас на других планетах существуют существа с иной психической организацией, которые обходятся без этих законов и регулируются другими.

§7. Гуссерлевская критика психологизма

Хайдеггер подчеркивает, что гуссерлевская критика нацелена на то, чтобы быть принципиальной, то есть поразить саму суть позиции психологизма. Эту критику можно рассмотреть в двух основных направлениях: а) как выявление внутренней противоречивости, абсурдности (Widersinn), лежащей в самом ядре психологизма, и б) как демонстрацию фундаментальных ошибок этой позиции в ее попытке самообоснования.

а) Выявление внутренней противоречивости позиции

Цель этого этапа критики — разоблачить психологизм как форму скептического релятивизма. Чтобы сделать это строго, необходимо сначала зафиксировать формальное понятие скептицизма, для чего нужно оттолкнуться от позитивного — от идеи теории.

Понятие «теория» у Гуссерля, как его излагает Хайдеггер, берется не в современном естественно-научном смысле (как система гипотез для объяснения фактов), а в более строгом, греческом смысле (θεωρία). Теория — это единство замкнутой в себе системы обоснования истинных предложений, то есть, прежде всего, дедуктивная система, подобная математической. Для любой теории как таковой существуют условия ее возможности, то есть условия, без которых невозможна разумная, оправданная теория. Примером такого условия является закон тождества, понимаемый как требование сохранения одной и той же значимости аксиом теории на протяжении всей цепочки дедуктивных шагов. Другим примером служит само требование необходимой значимости аксиом.

Если некоторая конкретная теория или наука нарушает эти условия возможности теории вообще, то она тем самым подрывает то, что делает ее саму возможной. Такая теория противоречит тому смыслу, который она должна иметь как теория. Она теряет всякий разумный, или, как говорит Гуссерль, «консистентный» смысл.

Более того, если в самом содержании теории (в том, что она утверждает) прямо заложено отрицание условий возможности любой теории, то такая теория в самой своей сердцевине абсолютно абсурдна и тотально неконсистентна. В ней происходит отказ от всякой разумности, от любой возможности оправданного утверждения и обоснования. Характерной чертой любой скептической теории является именно то, что она по своему собственному теоретическому содержанию утверждает: «Условия возможности теории вообще являются ложными».

Далее для определения релятивизма Хайдеггер поясняет: релятивизм утверждает, что всякая истина значима лишь относительно случайно выносящего суждение субъекта. Этот субъект может пониматься либо как индивидуальный субъект (этот конкретный человек здесь и сейчас), либо как вид (Spezies) — не данный человек, а «человек как таковой», в отличие, например, от ангелов. Специфический релятивизм, который ставит значимость познания в зависимость от человеческого вида, называется антропологизмом.

После прояснения этих основных понятий Хайдеггер переходит к самой критике. Антропологизм как специфический релятивизм утверждает: истинным считается то, что должно признаваться таковым в соответствии с психической организацией соответствующего вида и его законами мышления. Из этого следует, что одно и то же предложение может быть истинным для одного вида и ложным для другого. Но одно и то же предложение не может быть одновременно истинным и ложным — это абсурдно. Столь же абсурдна и речь об истине «для того или иного».

В подтверждение Хайдеггер приводит известный тезис Гуссерля: «Что истинно, то абсолютно, истинно „само по себе“; истина тождественно едина, воспринимают ли ее в суждениях люди или чудовища, ангелы или боги». Логические законы и мы сами, если только мы не впали в релятивистское заблуждение, говорим именно об истине в этой идеальной единственности, противостоящей реальному многообразию рас, индивидов и переживаний. Хайдеггер замечает, что Гуссерль неоднократно варьирует этот аргумент, но, хотя формально он и является наиболее принципиальным, указывая на само-противоречие в теории психологизма, настоящую пробивную силу имеет лишь второй ряд аргументов.

б) Демонстрация фундаментальных ошибок

Суть этого этапа критики — показать, что психологизм пытается доказать логические принципы, исходя из фактов. По формулировке Лейбница, на которую здесь ориентируется Гуссерль, психологизм пытается обосновать verités de raison (истины разума, истины из понятий) с помощью verités de fait (истин факта).

α) Первая фундаментальная ошибка иллюстрируется на примере психологистской трактовки закона противоречия. Как было показано, Дж. Ст. Милль понимал его как обобщение фактов. В такой интерпретации невозможность одновременной истинности двух противоречащих предложений сводится к невозможности сосуществования соответствующих психических актов. Гуссерль же, как показывает Хайдеггер, вскрывает полное извращение смысла закона противоречия в этой трактовке. Речь в законе идет вовсе не о наличии или сосуществовании актов суждения как психических происшествий. Закон говорит о принципиальной невозможности совместного существования тех положений дел (Sachverhalte), которые подразумеваются в этих суждениях. Это объективная, закономерная несовместимость самих значимых предложений, а не субъективная психическая неспособность. Закон противоречия в своем прямом смысле утверждает невозможность совместной значимости смысла, подразумеваемого в каждом из предложений: несовместимость «бытия-b для A» и «не-бытия-b для A» сама по себе ничего не говорит о психических актах и их сосуществовании. Вынесенный в суждении смысл, содержание суждения 2×2=42×2=4 — это не нечто психическое, что течет в потоке переживаний наряду с ощущениями и настроениями. Это содержание суждения, или «само предложение» (Satz), есть то, что значит, сама истина. Психическим может быть лишь акт вынесения суждения, акт высказывания. Сам же высказанный смысл, само истинное, не есть реальное событие, оно есть не-реальное, идеальное бытие, «значимость» (Geltung).

Таким образом, коренная ошибка психологизма заключается в том, что он толкует закон противоречия как высказывание о реальных психических событиях и остается слеп к его подлинному смыслу: он высказывает нечто об идеальном бытии, о том, могут или не могут истины быть значимыми совместно. Именно потому, что закон имеет в виду идеальные отношения истин, а не реальные отношения фактов природы (физических или психических), он никогда не может быть законом природы, законом реального бытия.

β) Из этой подмены вытекает и следующая ошибка: искажение характера самой закономерности. Закон противоречия не является законом реальности (Realgesetzlichkeit); его необходимость — это не необходимость реального принуждения. Это закон идеальный, и его необходимость — это необходимость нормирующего правила. Закон ничего не говорит о причинной зависимости актов мышления друг от друга. Он не говорит о закономерном бытии конкретных психических событий во времени. Это не закон факта, а закон о вечном и неизменном составе истин и о вечной несовместимости их совместного бытия-истинными, независимо от того, осуществляются ли они кем-либо актуально. Эти законы не регулируют психические процессы и даже не предполагают их существования.

γ) Третья ошибка касается способа обоснования и вытекающего из него характера достоверности. Законы природы по самому своему смыслу направлены на факты и могут получать свое обоснование только из них — через наблюдение и обобщение, то есть через индукцию. Все такие законы, включая самые общие (как закон гравитации), в отношении своей значимости принципиально лишь вероятны, даже если эта вероятность имеет высочайшую степень. Они никогда не избавляются от оговорки «насколько до сих пор было наблюдаемо» и всегда допускают возможность опровержения новым опытом. Фундаментальные же законы мышления, напротив, являются безусловными законами, которые усматриваются непосредственно, вне опыта, через «идеацию» или «из чистых понятий». Они не стоят под ограничительным условием «если». Значимость закона противоречия не зависит от того, сколько людей и какие именно люди его признают. Его смысл не в том, что противоречащие предложения несовместимы по значимости, если все психические индивиды мыслят согласно этому закону. Наоборот, если мышление вообще должно быть закономерным, оно должно подчиняться этому правилу, основание которого лежит в абсолютном составе самой несовместимости противоречащих предложений. Значимость закона противоречия не затрагивается и не может затрагиваться психической организацией человека, потому что в самом этом законе об этой организации ничего не говорится. Изменяться может лишь психическая способность его постигать и степень его понимания, что фактически и происходит.

δ) Из всего этого становится ясным различие в способе данности и достоверности (Gewißheit) реальных законов психологии и идеальных законов. Идеальные законы, или, точнее, их постижение, обладают характером аподиктического усмотрения (apodiktische Einsicht): они безусловно несомненны. Достоверность же познания реальных законов — ассерторическая, она констатирует лишь фактическое, предположительное «это-так-а-не-иначе». Аподиктическое усмотрение, напротив, дает очевидное, строгое «это-не-может-быть-иначе».

Таким образом, становится очевидной фундаментальная ошибка, которой жив психологизм. Он пытается с помощью познания фактических происшествий в сфере временного и изменчивого сделать выводы об идеальном бытии и отношениях значимых предложений. Но любое познание фактов обладает лишь характером достоверности вероятности. Фундаментальные же законы мышления по своему смыслу и притязанию значимы не для того или иного случая и не «на время», а безусловно и абсолютно. Вероятностное познание фактов, следовательно, неспособно ничего решить относительно безусловных связей значимости. Более того, ассерторическая достоверность фактуального познания принципиально неадекватна тому аподиктическому усмотрению, которое присуще абсолютно значимым предложениям. Фундаментальные законы, которые не подразумевают никаких фактов, не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты фактами. Психологизм во всем своем рассмотрении даже не вступает в то поле, в котором только и может быть решено то, что он претендует сделать своей темой.

Хайдеггер завершает этот раздел замечанием о крайней, но логически вытекающей из общих предпосылок позиции Эрдмана. Если уж психология назначена инстанцией для решения вопроса о характере и значимости законов мышления, то тогда и сами эти законы низводятся до уровня всего лишь регуляций фактов. То есть характер подлежащих исследованию «вещей» определяется здесь типом науки, которая их исследует, а не наоборот. Эта процедура возможна только ценой полного искажения смысла самих законов мышления. Они не являются законами-регуляциями протекания психических процессов; они есть основоположения о «предложениях» (Sätze). А «предложения» суть то, что высказано в суждении, сами высказанные положения дел. Несовместимость есть несовместимость этих предложений, невозможность не мышления, а самого мыслимого как такового. Это подтверждается тем, что душевнобольной вполне может объединить в своем сознании оба противоречащих утверждения. Смысл закона противоречия вообще не относится к психическим процессам, а значит, его значимость полностью независима от возможного изменения психической природы человека.

Возможность психологизма, подводит итог Хайдеггер, коренится в господстве натуралистической установки по отношению к разуму и духу, в которой все духовное, всякий смысл, доступен лишь как психическая реальность. С самого начала, еще в ведущем пред-мнении о том, что предположительно должно быть темой, происходит подмена: вместо самого «мыслимого» (Gedachtes) темой делают «мышление» как реальный психический процесс. Эта подмена смысла темы логики и есть очаг всех нелепостей психологизма. Господство же натурализма, его стремление все истолковать как природную реальность, в конечном счете объясняется слепотой к не-реальному — к содержанию предложения как таковому, к смыслу, к идеальному бытию.

§8. Предпосылки критики: определенное понятие истины как ведущая идея

Хайдеггер начинает с утверждения, что всякая подлинная критика должна исходить из позитивного. В случае с критикой психологизма это означает, что ошибка и абсурдность психологизма могли быть выявлены и доказаны только потому, что Гуссерль заранее, «заранее прочно утвердился» на фундаментальном различении бытия как реального и идеального. Содержание всей критики, по сути, есть не что иное, как строгое и бескомпромиссное проведение этого различия применительно к мышлению: мышление как психический процесс (Denkgeschehen) и мышление как мыслимое содержание, как «мысль» (Gedachtes).

Та закономерность мышления, которая должна быть темой логики, есть закономерность не процесса мышления, а самого мыслимого содержания. Правильность и истинность мышления, возникающая из следования этим законам, также есть характеристика именно мыслимого. Тем самым, как подчеркивает Хайдеггер, мы получаем общее указание на то понятие истины, которое лежит в основе критики психологизма и которое затем, начиная с «Логических исследований», последовательно утвердилось как «значимость» (Geltung).

Истина, таким образом, не есть реальное свойство психического события (как, например, усталость или заторможенность), а есть отличительная черта «содержания мышления». Первично истинным является не само полагание и его связи, а положенное как таковое — само предложение (Satz). Именно в предложении самом по себе обитает истина; предложение как таковое и называется «истиной», «истиной самой по себе», как, например, «2 x 2 = 4». Хайдеггер, переводя это на греческий лад, замечает: истинным является не λέγειν (сама речь как действие), а λεγόμενον — сказанное как таковое, то, что всегда может быть высказано как тождественное, το λεκτόν. В подтверждение он приводит свидетельство Секста Эмпирика о том, что одни философы помещали истинное и ложное в обозначаемом, то есть в бестелесном «высказываемом», другие — в звучании, третьи — в движении мысли. Гуссерлевская позиция однозначно относит истину к характеристике идеального бытия.

Далее, чтобы прояснить это различие и показать, как оно определяет трактовку истины, Хайдеггер обращается к анализу конкретного высказывания: «Доска черная» (Die Tafel ist schwarz). Это высказывание можно представить как последовательность актов полагания: полагание доски (того, о чем высказываются), выделение «черноты» из данного предмета и ее приписывание субъекту. То, что в этой последовательности артикулировано, то есть само высказанное как таковое, можно назвать «высказанным содержанием» (das Geurteilte) или «самим предложением»: «чернота доски». Это содержание предложения (Satzgehalt) может быть высказано бесконечным числом разных индивидов в разных обстоятельствах, в разное время, с разной степенью ясности. Во всех этих бесчисленных актах высказывается одно и то же предложение, подразумевается один и тот же идентичный смысл. Предложение есть нечто самотождественное (Selbigkeit), которое сохраняется во всем многообразии реальных актов суждения и их свойств. Это текучее психическое событие отличается от длящегося содержания предложения не просто фактически, но принципиально и сущностно. С одной стороны — временной поток психических актов, с другой — вневременное постоянство идеального смысла.