Путь Хайдеггера. Том 4. Путеводитель по GA 21–24.

Ответ Хайдеггера, который он будет разворачивать в следующих параграфах, уже предрешен: «я мыслю» не есть нечто вневременное, к чему время добавляется извне. Напротив, «я мыслю» само в своей глубочайшей сути есть время, а именно — один из его фундаментальных экзистенциальных модусов, модус чистого Gegenwärtigen. Чистое самосознание есть не что иное, как высшая, наиболее формальная форма того самого «допущения встречи», которое мы уже обнаружили в основе времени как Selbstaffektion. «Я есмь» значит «я есмь присутствующий-для-мира»; мое бытие есть само Gegenwärtigen.

Кант, как утверждает Хайдеггер, не эксплицирует эту связь в виде тезиса, но он фактически ею пользуется. Его конкретные исследования в учении о схематизме и основоположениях (Аналогиях опыта) целиком построены на том, что время и «я мыслю» вступают в некую конститутивную связь, что «я мыслю» определяет время. Именно этот процесс определения времени чистым рассудком и составляет центральную тему последующей части «Критики». Задача хайдеггеровской интерпретации — проследить, как Кант реализует эту связь, имплицитно понимая время гораздо более изначально, чем это дозволяет его собственная теория о «двух стволах», и как именно в этом пункте, не будучи в состоянии осмыслить изначальное единство времени и «я», его философия достигает своей роковой границы.

§30. Интерпретация первой аналогии опыта в свете истолкования времени

В этом параграфе Хайдеггер переходит к конкретному анализу того, как у Канта функционирует связь времени и «я мыслю» на примере Первой аналогии опыта. Его цель — показать, что уже здесь время выступает не как пустая форма, а как активное, конститутивное условие, и выявить его фундаментальный характер — постоянство (Beharrlichkeit).

Хайдеггер начинает с общего вопроса: что значит «определять время» эмпирически и объективно? Чтобы приписать какому-либо природному событию определенное временное место («когда»), недостаточно просто констатировать его сосуществование с каким-то другим событием. Такое определение было бы лишь субъективным (например, «когда упал нож, я почувствовал боль»). Для объективного же определения времени необходимо иметь возможность вернуться к чему-то такому, что «всегда уже есть», что присутствует постоянно (jederzeit) и является общезначимым ориентиром.

Этим постоянным ориентиром, по Канту, не может быть само время как чистая форма, ибо время само по себе не воспринимаемо. «Время само по себе не может быть воспринято», — неоднократно подчеркивает Кант. Следовательно, заключает он, в самих явлениях должно быть дано нечто, что «репрезентирует» время, что делает его эмпирически представимым. Это «нечто» есть субстанция в ее постоянстве (Beharrlichkeit). Основоположение о постоянстве субстанции является, таким образом, не эмпирическим обобщением, а априорным правилом, которое только и делает возможным осмысленный вопрос о временном порядке явлений.

Хайдеггер феноменологически проясняет этот аргумент. Всякое определение «теперь» имеет структуру «теперь, когда происходит то-то и то-то». Мы определяем события, соотнося их друг с другом во времени. Но чтобы сама эта система отсыланий была возможна, чтобы время было единым вместилищем всех событий, в нем должно быть нечто абсолютно постоянное, что само не возникает и не исчезает, а является неизменным субстратом всякой смены. Это постоянное Хайдеггер и называет фундаментальным темпоральным определением: время как таковое есть постоянство (Beharrlichkeit). Оно не течет, а, напротив, есть то спокойное «в-чем», в чем только и может быть замечено течение. Именно потому, что Dasein в своем бытии заранее «держится» этого постоянного горизонта (что есть фундаментальный модус Gegenwärtigen), оно может констатировать изменение.

Таким образом, в Первой аналогии, по Хайдеггеру, Кант демонстрирует, что время не есть пассивная рамка, а есть активное априорное условие, которое, будучи соотнесено с единством апперцепции (требованием общезначимости), с необходимостью предписывает природе наличие в ней постоянной субстанции. Время как Beharrlichkeit есть первое и фундаментальное явление того, что Хайдеггер называет темпоральностью — оно есть модус Gegenwart в ее наиболее стабильной, «субстанциальной» форме, которая делает возможным научное познание как объективное определение сущего.

§31. Схематизм чистых рассудочных понятий

Хайдеггер переходит к тому разделу кантовской «Критики чистого разума», который он считает ее подлинным центром и от понимания которого зависит судьба всего кантовского предприятия. Этот раздел — учение о схематизме чистых рассудочных понятий. Именно здесь, по Хайдеггеру, конкретно, а не просто в общих декларациях, становится темой функция времени и его связь с «я мыслю». Весь замысел «Критики» — показать, как чистые понятия могут относиться к предметам, — стоит или падает вместе с учением о схематизме.

Хайдеггер подчеркивает, что большинство кантоведов, включая таких авторитетных, как Адикес, не поняли значения этого раздела, считая его темным, запутанным и искусственно вставленным. Хайдеггер, напротив, видит в нем не барочную архитектонику, а попытку Канта пробиться к фундаментальным феноменам, с которыми он не смог до конца совладать, но которые составляют ядро всей проблематики.

Центральный вопрос схематизма можно сформулировать так: как возможно априорное «очувствление» (Versinnlichung) чистых рассудочных понятий? Как категории, которые суть лишь чистые, пустые формы единства, функции синтеза, могут получить отношение к чувственно данному, к явлениям, и тем самым — объективную значимость? Это не психологический вопрос о том, как мы «применяем» категории, а трансцендентальный вопрос о том, что делает их применение вообще возможным.

Общее условие такой возможности, по Канту, состоит в том, что должно существовать нечто «третье», что было бы однородно (gleichartig), с одной стороны, с категориями (как нечто априорное), а с другой — с явлениями (как нечто чувственное). Это третье Кант и называет трансцендентальной схемой.

Чтобы прояснить это сложное понятие схемы, Хайдеггер предпринимает обширный феноменологический анализ, в котором различает несколько видов «очувствления», или представления в чувственно-наглядном виде. Он выстраивает иерархию способов Versinnlichung, чтобы через отграничение от низших форм прийти к пониманию высшей — трансцендентальной схемы.

a) Versinnlichung явлений (чистое отображение, Abbildung). Самая простая форма — это отображение конкретного эмпирического предмета, например, фотография или портрет. Здесь целью является передать во всей полноте единичный, индивидуальный облик «вот-этого» (Dieses-da) сущего. Это не схематизация.

b) Versinnlichung эмпирических чувственных понятий. Здесь задача усложняется: нужно сделать наглядным не единичный предмет, а общее понятие, например, «собака». Рисунок в зоологическом атласе не изображает конкретную собаку, а служит для иллюстрации понятия «собака вообще». Такое изображение всегда, с одной стороны, единично, а с другой — принципиально не может охватить всей полноты возможных вариаций признаков. Тем не менее, оно управляется правилом, которое исходит от самого понятия и предписывает, как должен осуществляться отбор признаков. Этот метод, это правило построения наглядного представления для эмпирического понятия, Кант уже называет схемой, отличая ее от конкретного «образа» (Bild), который по этому правилу создается.

c) Versinnlichung чистых чувственных понятий (математических). Следующая ступень — изображение геометрического понятия, например, треугольника. Нарисованный треугольник еще в большей степени, чем рисунок собаки, не является отображением понятия, ибо линии имеют толщину и цвет, которых лишено геометрическое понятие. Рисунок всегда единичен (прямоугольный, равнобедренный) и не может передать всеобщность понятия «треугольник вообще». Схема здесь есть правило, метод воображения, который предписывает, как построить в пространстве любую фигуру, подпадающую под это понятие.

d) Образ и схема. В этом разделе Хайдеггер углубляет различие между Bild и Schema. Он вводит важное терминологическое уточнение, разбирая кантовский пример с «образом числа пять» (•••••). Эти пять точек не есть ни Abbild (число не выглядит как точки), ни схема; это — Bild в смысле наглядного представления, в котором демонстрируется определенное количество (Soviel). Схемой же числа является не этот наглядный образ, а метод, правило последовательного прибавления единицы во времени, то есть само чистое Zählen (счет). Schema — это всегда «представление о методе, чтобы доставить понятию его образ». Так, пять точек на бумаге — это Bild числа пять, а само правило счета, происходящее во времени, — это его Schema.

Ключевая способность, которая осуществляет этот синтез, — это не рассудок (он лишь дает правило) и не чувственность (она дает материал), а воображение (Einbildungskraft). Синтез, создающий наглядный образ по правилу, Кант называет «фигурным синтезом» (synthesis speciosa). Schema есть продукт и одновременно правило этого фигурного синтеза воображения.

e) Versinnlichung чистых рассудочных понятий (трансцендентальный схематизм). Наконец, Хайдеггер подходит к главной проблеме. Если даже для эмпирических понятий невозможно найти адекватный чувственный образ, а схема есть лишь правило построения, то как быть с чистыми категориями (субстанция, причина и т.д.), которые не содержат в себе ничего чувственного? Можно ли категории «очувствить»? Ответ Канта, который Хайдеггер считает гениальным, гласит: схема категории не может быть никаким эмпирическим образом. Трансцендентальная схема «не может быть дана ни в каком образе вообще».

Но это не означает, что схематизм категорий невозможен. Это означает, что единственным «образом», в котором категория может себя явить, является само чистое время как априорная форма чувственности. Время и есть то искомое «третье», которое одновременно и априорно (как форма), и чувственно (как созерцание). Трансцендентальная схема есть не что иное, как правило фигурного синтеза времени (synthesis speciosa temporis), которое совершается в соответствии с единством, предписанным той или иной категорией.

Таким образом, схема есть «категория, ставшая явлением» (categoria phaenomenon), или, как формулирует сам Кант, «чувственное условие, при котором только и могут быть применены чистые рассудочные понятия». Категории, эти пустые формы единства, получают свое «значение» (Sinn und Bedeutung) и отношение к предметам исключительно через свою временную схему, через то, как они определяют само время. Исследование этих «трансцендентальных временных определений» для каждой из категорий и составляет, по Хайдеггеру, подлинное ядро кантовской онтологии, к анализу которого он и переходит.

§32. Число как схема количества

Хайдеггер переходит к конкретному анализу первой из трансцендентальных схем — схемы количества, которой, согласно Канту, является число. Этот анализ призван на конкретном феноменологическом материале показать, что значит «трансцендентальное временное определение» и как категория (в данном случае — количество) через время получает свой смысл и отношение к предмету.

Хайдеггер сразу же предупреждает о необходимости различать два принципиально разных уровня схематизации. В предыдущем анализе (в §31) уже шла речь о числе, а именно о схематизации самого понятия числа (например, числа «пять»), где схемой выступал метод счета. Теперь же, на более фундаментальном уровне, само число как таковое выступает в роли схемы для категории количества. Число есть то «третье», в чем чистое рассудочное понятие количества (die Quantität) впервые получает чувственную наглядность.

Центральный вопрос этого параграфа: как в схеме числа время подвергается фигурному синтезу (synthesis speciosa) так, что в результате этого синтеза становится зримой сама категория количества? И, соответственно, каков характер этой временной определенности?

Кантовское определение гласит, что схема количества есть «порождение (Erzeugung) самого времени в последовательном схватывании (Apprehension) предмета». Хайдеггер разворачивает феноменологическую интерпретацию этого тезиса.

Процесс схематизации начинается с чистого созерцания времени как последовательности «теперь». В этой последовательности каждое «теперь» не есть просто точка, но, как было установлено ранее, имеет характер указания: «теперь — это, теперь — это». В данном случае синтез управляется категорией количества, то есть взглядом на Vielheit (множественность). Это значит, что синтез схватывает каждое «теперь» не в его материальном содержании («что»), а в его формальном моменте «этости» (Dieses). Каждое «теперь» дает некое Dieses, которое, однако, в аспекте количества воспринимается как тождественное с любым другим Dieses. Все они суть равноценные единицы.

Таким образом, в фигурном синтезе времени, совершающемся «ввиду количества», то есть множественности, последовательно схватываются и суммируются эти равноценные Dieses: одно Dieses, и еще одно Dieses, и еще одно Dieses. Этот акт последовательного прибавления, это чистое «и… и… и…» (Und), этот синтез Dieses как однородных единиц и есть, по Хайдеггеру, первичное Zählen (счет), который порождает Zahl (число). Число конституируется именно в этом временном акте синтеза.

Решающее уточнение, которое делает Хайдеггер, состоит в том, что в этом процессе считаются не сами «теперь» как временные точки. Если бы это было так, то схемой количества было бы число самих моментов времени, и мы не получили бы категорию количества как таковую. Считаются, поясняет он, те Dieses, которые даются каждым «теперь» и которые благодаря синтезу Gleichartigkeit становятся безразличными единицами. Время здесь выступает не как объект счета, а как то «чистое зрелище» (reines Bild), которое, само оставаясь нетематическим, впервые предоставляет Dieses для счета.

Но что же тогда означает кантовское выражение «порождение самого времени»? Хайдеггер интерпретирует это так: фигурный синтез подводит само чистое время к данности, он его «производит» (her-stellt) так, что оно может функционировать как Bild. Синтез не создает время как таковое, но он «поднимает» (hebt) чистую последовательность «теперь», делает ее зримой в определенном аспекте. Точнее, поднимается не вся полнота Jetzt-феномена, а лишь его Dieses-момент. Эта «теперь-теперь» -структура, это последовательное полагание Dieses, и есть Zeiterzeugung, которая и есть Zahl.

Число, таким образом, не есть нечто вне времени; напротив, в самом числе, в его собственном бытии, «заключено» время. Именно поэтому число способно быть правилом для любого эмпирического счета и измерения. То, что в эмпирическом счете мы считаем вещи, в чистом счете мы считаем Dieses самих «теперь». Время дает саму возможность квантификации, так как только оно предоставляет ту однородную и в то же время различную множественность чистых «Dieses», которая необходима для того, чтобы вообще могло быть дано нечто как «Soviel».

В заключение Хайдеггер подчеркивает, что в этой трансцендентальной функции время понимается уже не как «мировое время» (Weltzeit), не как то, «в чем» протекают процессы. Здесь оно выступает в гораздо более изначальной роли — как условие возможности самой предметности в аспекте количества. Тем самым Кант, сам того, возможно, не осознавая до конца, демонстрирует темпоральность самой категориальной структуры предмета.

§33. Ощущение как схема реальности

Хайдеггер переходит к анализу второй фундаментальной схемы, которую Кант рассматривает более или менее подробно, — схемы реальности. Если схемой количества было число, то схемой категории качества, а именно ее первого момента — реальности (Realität), является, согласно Канту, ощущение (Empfindung). Хайдеггер сразу же замечает, что это отождествление на первый взгляд кажется ошеломляющим и совершенно непонятным, однако оно имеет строгий смысл в рамках кантовской системы.

Прежде всего необходимо прояснить, что Кант понимает под «реальностью» как чистой категорией. Реальность — это не действительность (Wirklichkeit) в смысле существования, а содержательная определенность вещи, ее «чтойность» (Washeit, Sachheit). Реальность — это то, что соответствует ощущению вообще. Это то, что «наполняет» время, в противоположность пустой форме времени. «Реальность, — цитирует Хайдеггер кантовское определение, — есть то, что соответствует ощущению вообще». Это некое «что» (ein Was), которое дает о себе знать в ощущении. В отличие от пустой формы времени, которая есть лишь последовательность «теперь», реальность есть то, благодаря чему в этой последовательности является некое содержательное наполнение, некая «материя» в трансцендентальном смысле.

Схема реальности, то есть правило, по которому эта категория получает чувственную наглядность во времени, и есть ощущение. Хайдеггер разъясняет эту связь через структуру временного синтеза.

В предыдущем анализе схемы количества время было «порождено» в аспекте чистой последовательности Dieses. Теперь же в синтезе, управляемом категорией реальности, время схватывается не как пустая последовательность моментов, а как то, в чем может присутствовать некое «что». Каждое «теперь» имеет структуру не просто «теперь — Dieses», но «теперь — Das». Это Das и есть то, что репрезентирует реальность в чувственном созерцании. Время здесь схватывается не в модусе счета, а в модусе наполнения (Erfüllung). Синтез воображения, соответствующий этой схеме, Кант определяет как «синтез ощущения (восприятия) с представлением времени», то есть как синтез, который «заполняет» время.

Это наполнение имеет темпоральный смысл. Реальное, в отличие от пустого Dieses, всегда длится; оно наполняет собой не одно «теперь», а некоторую длительность (eine Zeitlang). В синтезе ощущения схватывается не просто Das в отдельном Jetzt, а длящееся присутствие этого Das сквозь череду «теперь». Этот синтез, который «отсчитывает» последовательность «теперь», удерживая при этом тождество наполняющего их содержания, и есть то, что делает возможным восприятие чего-либо как реально длящегося. Ощущение, таким образом, есть не мгновенный укол, а Zeit-erfüllende Gegenwart, длящееся присутствие.

Хайдеггер раскрывает внутреннюю взаимосвязь этой схемы со схемой количества. Чтобы ощутить нечто как длящееся, то есть как реально наполняющее время, я должен уже иметь возможность схватывать последовательность «теперь» как таковых. В этом смысле схема реальности предполагает схему количества. Но эта зависимость, по Хайдеггеру, не является односторонней. В конкретном опыте обе схемы всегда действуют совместно. Уже для того, чтобы считать «теперь» как Dieses, в них должно быть нечто, что их различает, — а именно их разное содержательное наполнение. Таким образом, число и ощущение, количество и реальность, время-как-последовательность и время-как-наполнение суть равноизначальные, взаимодополнительные аспекты одного и того же первичного временного синтеза.

В итоге схема реальности раскрывает вторую фундаментальную функцию времени: время не только предоставляет форму для счета и квантификации (Zeitreihe), но и является тем горизонтом, в котором сущее может встретиться в его содержательной определенности, в его «что» (Zeitinhalt). Время конституирует не только «сколько», но и «что» предмета, поскольку оно есть изначальное Gegenwärtigen, которое всегда есть Gegenwärtigen чего-то. Тем самым и здесь, в анализе схемы реальности, время выступает как активная, конститутивная сила, а не как пустая рамка.

§34. Постоянство как схема субстанции

Хайдеггер переходит к анализу третьей, и самой фундаментальной, по его мнению, из рассматриваемых Кантом трансцендентальных схем — схемы субстанции, которой является постоянство (Beharrlichkeit). Если схемы количества и реальности касались, соответственно, формальной последовательности и содержательного наполнения времени, то схема субстанции затрагивает само бытие времени как устойчивого, длящегося горизонта, в котором только и могут быть даны и последовательность, и наполнение.

Категория субстанции, в ее отличии от других категорий отношения (причинности и взаимодействия), выражает, по Канту, отношение не явлений друг к другу, а самого явления к «самому времени» как постоянному корреляту всякого существования. Именно это отношение и должно быть «очувствлено», представлено в наглядном виде, и этой цели служит схема постоянства.

Хайдеггер подчеркивает, что в кантовском тексте анализ этой схемы представлен гораздо более сжато и менее ясно, чем двух предыдущих. Кант не дает прямого указания на то, какова соответствующая ей synthesis speciosa temporis, то есть каков тот специфический модус временно́го синтеза, который соответствует именно субстанции (подобно тому как числу соответствовало Zeiterzeugung, а ощущению — Zeiterfüllung). Вместо этого Кант говорит, что эта схема «делает наглядным отношение восприятий друг к другу во всяком времени (то есть по правилу временно́го определения)».

Задача Хайдеггера — реконструировать этот недостающий модус синтеза, исходя из общей логики кантовской системы и уже проведенного анализа «Первой аналогии опыта». Ключ к пониманию лежит в том, что схема субстанции призвана обосновать саму возможность объективной временно́й определенности, то есть возможность отличить объективную последовательность и смену от субъективной игры представлений.

В §30 уже было показано, что эта возможность, по Канту, коренится в необходимости постоянного субстрата, к которому можно было бы «привязать» все временны́е определения. Само чистое время, хотя оно и есть это «постоянное», не может быть воспринято непосредственно. Следовательно, в самих явлениях должно быть дано нечто такое, что «репрезентирует» это постоянство самого времени, — и этим нечто является субстанция в ее постоянстве.

Теперь, на уровне схематизма, Хайдеггер ставит вопрос: какой временной синтез лежит в основе этой способности усматривать в явлениях постоянное? Ответ таков: это должен быть такой синтез, который не просто «порождает» время (как при счете) и не просто «наполняет» его (как в ощущении), а который с самого начала направлен на время как на целое и как на длящееся. Это — синтез, который в каждом «теперь» не просто фиксирует Dieses или Das, но удерживает «теперь» как то же самое «теперь», как длящееся настоящее, которое не исчезает в прошлом, а сохраняется как постоянный горизонт.

Хайдеггер характеризует этот синтез как «постоянно-заранее-уже-допускающее-встречу» (ständig vorgängiges Begegnenlassen). Это такой модус Gegenwärtigen, который не привязан к конкретному содержанию того или иного момента, а «держится» за само время как за то, в чем все может встретиться. В этом синтезе время впервые показывает себя не как поток моментов, а как само постоянство. Его структура — не «теперь-это, теперь-то», а «теперь, когда…», где само «теперь» становится универсальным вместилищем для любого возможного «когда». Это и есть synthesis speciosa temporis secundum substantiam — изначальное, постоянное, допускающее встречу Gegenwärtigen самого горизонта присутствия.