Пепел вместо имени

— Откуда это у тебя? — голос её стал едва слышным шепотом.

— У Кабана забрал. Витя теперь не скоро будет носить чужие сувениры. Но дело не в этом. Кабан сказал… точнее, я нашел записку. Лёха жив, Марин. По крайней мере, он не там, где мы думали десять лет.

Марина вдруг начала смеяться. Это был сухой, лающий звук, от которого у Артёма мороз прошел по коже. Она смеялась, закрыв лицо руками, и плечи её ходили ходуном.

— Жив… — она всхлипнула, переходя на крик. — Какая разница, жив он или нет?! Ты посмотри вокруг! Посмотри на эту кухню! Посмотри на мои руки!

Она рванула ящик кухонного стола с такой силой, что он вылетел из пазов, рассыпав по линолеуму старые чеки, квитанции и пожелтевшие листки бумаги. Марина опустилась на пол, лихорадочно разгребая этот мусор.

— Вот! — она швырнула ему под ноги пачку документов, скрепленных ржавой скрепкой. — Читай! Читай, герой!

Артём поднял бумаги. Это были долговые расписки. Десятки. Напечатанные на плохой бумаге, с печатями каких-то микрофинансовых организаций, названия которых менялись от страницы к странице: «Заречье-Займ», «Вектор-Плюс», «Кредит-Гарант». Но подписи везде были одни и те же. И суммы… Суммы в совокупности составляли цифру, которую Марина не заработала бы и за три жизни.

— Что это? — Артём листал страницы, чувствуя, как холод в животе превращается в ледяную глыбу.

— Это цена Даниила, — Марина сидела на полу, привалившись спиной к холодильнику, который натужно гудел, словно сочувствуя. — Ему нужно было учиться. Ему нужны были куртки, кроссовки, учебники. Он хотел быть как все. А я… я не могла. Когда ты сел, Громов пришел и сказал, что поможет. Сказал, что ты бы так хотел. И я брала. По чуть-чуть. Сначала на операцию маме — помнишь? Ты тогда уже сидел полгода. Маму не спасли, а долг остался. Потом проценты. Потом проценты на проценты.

— Почему ты мне не сказала? В письмах… ты писала, что всё нормально.

— А что бы ты сделал?! — она сорвалась на визг. — Стены бы грыз в своей камере? Или Громову оттуда угрожал? Он платил за нас, Артём. Все эти десять лет он кормил твоего племянника и платил за мою квартиру. А теперь… теперь он хочет вернуть долг.

— Сколько? — Артём сжал бумаги так, что костяшки пальцев затрещали.

— Всё, — Марина подняла на него глаза, и в них была такая безнадежность, что он не выдержал и отвел взгляд. — Он сказал, что если ты не отдашь ему то, что он просит, он заберет квартиру. И Даниила. Сказал, что парень отработает. Ты понимаешь, как они «отрабатывают», Артём? На седьмом причале, в портах, в этих притонах, которые он держит по всей области.

Артём встал. Ребро снова напомнило о себе вспышкой боли, но сейчас это было кстати — боль помогала не сойти с ума. Он подошел к окну. За стеклом, в густой синеве предрассветного часа, спал Зареченск. Тихий, покорный, поделенный на доли. Громов не просто купил город. Он купил его семью, пока Артём считал дни до свободы. Каждое письмо от сестры, каждый привет от племянника — всё это было оплачено деньгами человека, который убил его лучшего друга.

— Он не заберет Даниила, — Артём говорил не ей, а самому себе, вглядываясь в отражение своего разбитого лица в темном стекле. — И квартиру не заберет.

— Как ты его остановишь? — Марина поднялась с пола, вытирая руки о халат. Она выглядела постаревшей еще на десять лет за эти полчаса. — У него всё. Полиция, суды, деньги. У тебя — только этот блокнот и разбитые кулаки. Ты думаешь, ты в кино? Это жизнь, Тёма. Здесь плохие парни выигрывают, потому что они пишут правила.

— Я не собираюсь играть по правилам, Марин. Я их сожгу.

Он почувствовал в кармане флешку, которую дала ему Елена. Кровеносная система пепла. Теперь он понимал, почему Громов так спокоен. Он знал, что у Артёма нет выбора. Или блокнот, или сестра с племянником. Идеальная вилка.

Но Громов не учел одного. Артём уже потерял десять лет жизни. Ему больше нечего было ставить на кон, кроме самой этой жизни, которая и так казалась ему затянувшимся кошмаром.

Он повернулся к сестре.

— Собери вещи. Самое необходимое. Завтра утром ты уедешь к тетке в область. Тихенько, через автовокзал.

— Он найдет меня, Артём. Он везде.

— Не найдет. Ему будет не до тебя. Завтра в Зареченске станет очень жарко.

Артём подошел к столу и взял ладанку. Серебро холодом отозвалось в ладони. Если Лёха жив, если он действительно где-то там, под сваями седьмого причала, то это единственный шанс. Единственный свидетель, которого Громов не смог купить — потому что думал, что убил.

— Ложись спать, — бросил он Марине, направляясь к двери. — И закройся на все замки. Если придет Кабан… хотя нет, Кабан не придет. Если придут другие — не открывай. Я вернусь к рассвету.

— Артём! — окликнула она его уже в коридоре.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Лёха… он ведь любил меня тогда. Ты знал?

Артём замер. В памяти всплыл какой-то вечер в гаражах, запах дешевого вина и смех Лёхи, когда тот рассказывал о какой-то девушке, которую он «никому не отдаст». Артём тогда не догадался.

— Знал, — соврал он. Голос прозвучал хрипло. — Он и сейчас любит. Где бы он ни был.

Он вышел в подъезд и запер дверь снаружи. Ветер в разбитом окне на лестничной клетке выл, как голодный пес. Артём спускался вниз, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается, освобождая место для чистой, дистиллированной ярости. У него было несколько часов, чтобы найти седьмой причал и того, кто должен был быть мертв.

Глава 17: Судья с лопатой и известью

Воздух в подвале не просто пах сыростью — он имел вкус. Тяжелый, металлический привкус ржавых труб, смешанный со сладковатой вонью гниющей ветоши и едким, химическим щипком свежей краски. Надпись на стене «Даня ждет» еще не успела подсохнуть; красные капли лениво ползли вниз по шероховатому бетону, напоминая слезы или небрежно пущенную кровь. Артём стоял на нижней ступеньке, вслушиваясь в утробное гудение дома. Где-то наверху захлебывался в кашле старый лифт, а здесь, внизу, тишина имела плотность ваты.

Ребро отозвалось резкой, электрической болью, когда он попытался сделать глубокий вдох. Каждый сантиметр его тела протестовал против этого спуска. Куртка, пропитанная запахом гари и пота, казалась невыносимо тяжелой. Он нащупал в кармане фонарик — дешевый, китайский, с треснувшим стеклом. Тонкий луч разрезал темноту, выхватывая из небытия скелеты старых велосипедов, нагромождения ящиков и пыльные паутины, похожие на клочья грязной марли.

Он шел вглубь, стараясь не задевать плечом влажные стены. Подвал был лабиринтом, где время остановилось где-то в середине девяностых. Здесь догнивали артефакты ушедшей эпохи: поломанные санки, банки с мутными соленьями, которые давно превратились в биологическое оружие, и стопки газет, чьи заголовки кричали о реформах, которых никто не дождался. Артём знал, где искать. В самом конце коридора, за массивной дверью теплоузла, был закуток, который когда-то они с Лёхой использовали как тайник.

Дверь поддалась с тоскливым, надрывным стоном. Внутри было жарко. Трубы отопления, обмотанные рваным стекловатом, шипели, выпуская тонкие струйки пара. Артём опустился на колченогую табуретку, которую кто-то бросил здесь вечность назад. Он вытащил блокнот Лёхи. Старая кожа обложки согрелась от его тела, став мягкой, почти живой.

Его пальцы, сбитые в кровь и распухшие, дрожали, когда он открывал сорок вторую страницу. Здесь почерк Лёхи менялся. Исчезала привычная размашистость, буквы становились мелкими, острыми, словно он колол ими бумагу, стараясь уместить как можно больше информации в узкие строчки. Это не был обычный шифр. Лёха использовал систему ассоциаций, понятную только им двоим — имена учителей, номера гаражей, клички дворовых собак.

— Давай, Лёх, шепни мне… — прохрипел Артём. Свой голос показался ему чужим, надтреснутым.

Он достал из кармана огрызок карандаша и начал выписывать на полях газеты разрозненные слова. «Завуч», «седьмой причал», «синий кит». В голове щелкнуло. «Завуч» — это не Фролова. Это был их старый позывной для Крылова. Десять лет назад Олег Петрович еще не был подполковником, он был молодым и жадным капитаном, который читал им нотации о законе, одновременно пересчитывая деньги в бардачке своей «Лады».

Артём вглядывался в цифры. Рядом с инициалами «О.П.К.» стояли даты. Десятое, пятнадцатое, двадцатое число каждого месяца. И суммы. Они были не слишком велики для Громова, но огромны для обычного мента. Но самое страшное было не в деньгах. Рядом с суммами стояли краткие пометки: «чистка», «транзит», «утилизация».

«Утилизация». Слово ударило Артёма под дых сильнее, чем кулак Кабана. Он вспомнил дело о пропавших свидетелях по первому крупному наезду Громова на местный рынок. Тогда все думали, что люди просто уехали, испугались. Блокнот говорил об обратном. Крылов не просто брал взятки. Он руководил процессом исчезновения людей. Он был тем, кто убирал за Громовым кровавые ошметки, легализуя его власть через протоколы и отказы в возбуждении дел.

Свет фонарика начал тускнеть, батарейки сдавали. Артём потряс его, и луч на мгновение вспыхнул ярче, освещая страницу, залитую старым пятном от кофе. Там, в самом низу, была запись, датированная ночью их последнего дела.

«Крылов взял ключи от склада №4. Сказал, что это для „инвентаризации“. Громов смеялся. Я видел в багажнике Крылова пакеты с известью. Господи, Артём, если ты это читаешь, значит, я не успел».

Артём почувствовал, как к горлу подкатывает кислая тошнота. Десять лет он сидел, считая Крылова просто исполнительным винтиком, который «честно» выполнял свою работу. А на самом деле он был соавтором этого кошмара. Человек в погонах, который должен был защищать Даниила, Марину, весь этот проклятый город, самолично возил известь, чтобы растворять в ней их будущее.

Он вспомнил лицо Крылова на допросе. Одутловатое, с вечно влажными губами и фальшивой заботой в голосе. «Ты пойми, Волков, закон — он как дышло. Ты парень крепкий, отсидишь, выйдешь человеком». Артём сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Гнев был холодным, как лед на дне колодца. Это была не та ярость, что заставляет крушить всё вокруг. Это была ярость хирурга, который нашел опухоль и теперь знает точно, где делать надрез.

В тишине подвала раздался странный звук. Как будто кто-то наступил на сухую ветку или осколок стекла. Артём мгновенно выключил фонарик. Тьма навалилась тяжелым одеялом. Он замер, перестав дышать, игнорируя протестующий стон в ребрах. Гудение труб стало громче, пульсирующее, как сердце огромного зверя.

Шаги. Осторожные, мягкие. Кто-то крался по коридору, стараясь не шуметь. Артём нащупал на полу тяжелый кусок арматуры. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В голове мелькнула мысль о Данииле. «Даня ждет». Неужели они привели его сюда? Или это ловушка, чтобы закончить всё здесь, в этом бетонном склепе?

Слабый отблеск света скользнул по щели под дверью. Кто-то стоял снаружи. Артём поднялся, стараясь не скрипеть табуреткой. Он чувствовал, как по спине течет холодная струйка пота. Каждый мускул был напряжен до предела.

— Артём… — голос был едва слышным, надтреснутым. — Я знаю, что ты там. Не бей.

Это был не Громов и не Кабан. Голос принадлежал старику. Артём помедлил секунду, затем рывком открыл дверь, занося арматуру для удара.

В свете керосиновой лампы, которую он держал в дрожащей руке, стоял Козлов. Старый механик выглядел ужасно: осунувшееся лицо, глаза, полные слез, и грязная фуфайка, накинутая на плечи.

— Они забрали его, Артём… — прошептал Козлов, оседая на пол. — Я пытался помешать, но Крылов… он лично его увез. Сказал, что пацан пойдет по твоим стопам, если ты не замолчишь.

Артём опустил арматуру. Весь мир сузился до этой маленькой коморки, до запаха керосина и горячих труб. Теперь у него были имена, цифры и факты. Но у них был Даниил. И Крылов, который перестал прятаться за маской закона, став открытым палачом.

— Где они, Козлов? Куда он его повез?

Старик поднял глаза, и в них Артём увидел не только страх, но и искру той самой старой, пацанской правды, которую нельзя было вытравить даже годами безнадеги.

— На седьмой причал. Там, где известь. Крылов сказал, что «инвентаризация» должна быть закончена к рассвету.

Артём посмотрел на часы. До рассвета оставалось два часа. Два часа, чтобы проехать через весь город, мимо патрулей Крылова, и вырвать племянника из рук системы, которая решила, что она бессмертна. Он спрятал блокнот во внутренний карман.

— Иди домой, Козлов. Закройся и не выходи. Что бы ты ни услышал в порту — не выходи.

Он рванулся к выходу, игнорируя боль, которая теперь казалась чем-то посторонним, мелким. Зареченск ждал своего рассвета, но для Артёма Волкова солнце сегодня должно было взойти только после того, как он погасит огни в кабинете подполковника Крылова.

Снаружи ветер завыл с новой силой, швыряя в лицо ледяную пыль. Артём бежал к старой «девятке» Козлова, стоявшей в тени деревьев. Город спал, но в его чреве уже начал ворочаться пожар, который невозможно было потушить протоколами или деньгами. Инвентаризация гнили закончилась. Пора было переходить к дезинфекции.

Глава 18: Архив, который не сгорел

Подъездная вонь была густой, почти осязаемой. Она не просто била в нос, она липла к одежде, как кухонный жир к холодным тарелкам. Артем стоял перед дверью квартиры номер сорок восемь, чувствуя, как пульсирует в такт сердцу раненое плечо. Кожа под бинтом, который он кое-как намотал в подвале у Соловьева, зудела. Повязка пропиталась сукровицей, и теперь край куртки неприятно цеплял засохшую корку.

Он не звонил. Просто нажал на ручку — открыто. В Зареченске те, кто по-настоящему боится, редко запираются: они знают, что замок лишь создает иллюзию, которая рассыпается от первого же удара берца.

В прихожей пахло старой бумагой, дешевым растворимым кофе и чем-то кислым — так пахнет жилье одинокого мужчины, который перестал замечать быт. Роман Зайцев сидел на кухне. Свет единственной лампочки над столом был желтым и болезненным, как белок глаза у заядлого желтушника. Журналист выглядел плохо. Тонкая шея, торчащая из воротника несвежей рубашки, казалась слишком слабой, чтобы держать голову. Его пальцы, желтые от никотина, непрерывно теребили край газетной вырезки.

— Ты долго шел, Волков, — не поднимая глаз, сказал Зайцев. Голос у него был сухой, ломкий, как пересохший пергамент. — Я думал, Кабан тебя вчера в бетон закатает. Весь город гудит, что ты устроил на заводе бойню.

Артем прошел на кухню, отодвинул ногой стопку старых журналов и сел напротив. Стул под ним жалобно скрипнул, словно умоляя о пощаде. На столе, среди крошек и пятен от чая, лежала папка. Потертая, со следами пальцев по краям.

— Город всегда гудит, когда кто-то хлопает дверью громче обычного, — Артем достал сигарету, но прикуривать не стал, просто мял фильтр, чувствуя вкус табачной пыли на губах. — Ты звал меня не для того, чтобы обсуждать мои манеры, Роман.

Зайцев наконец поднял взгляд. Его глаза, обведенные темными кругами бессонницы, лихорадочно блестели. В них не было страха в привычном понимании — это был азарт обреченного человека, которому уже нечего терять, кроме своих призраков.

— Громов не просто бандит, Артем. Бандиты — это Кабан и его шестерки. Громов — это раковая опухоль. Он пророс в этот город так глубоко, что теперь непонятно, где заканчивается мэрия и начинается его общак. Ты ведь нашел блокнот? — он подался вперед, и Артем почувствовал запах его несвежего дыхания, смешанного с мятой.

Артем не ответил. Он смотрел на Зайцева, пытаясь понять, что движет этим человеком. Журналист в провинциальном городке — это обычно либо обслуга, либо труп. Зайцев не был похож на первого, но очень активно стремился стать вторым.

— У меня есть то, чего нет в твоем блокноте, — Зайцев потянул папку к себе, но не открыл. — У меня есть цифры. Реальные поставки через терминал «Северный». Десять лет назад, когда твой друг… погиб, Громов провернул схему с госкомрезервом. Известь, Артем. Тонны извести, которые списали как некондицию, но которые растворились в фундаментах новых складов.

Артем почувствовал, как в желудке ворочается холодный склизкий ком. Воспоминания о той ночи в порту, о криках и запахе гари, который он пытался отмыть десять лет, снова начали проступать через пелену настоящего.

— Зачем тебе это? — тихо спросил Артем. — Ты ведь понимаешь, что как только ты это опубликуешь, твой жизненный цикл сократится до минут.

Зайцев вдруг криво усмехнулся. В этой улыбке было столько горечи, что Артему на секунду стало не по себе.

— У меня была дочь, Волков. Света. Ей было семь, когда Громов решил, что старая детская площадка в «Северном» — отличное место для его новой автомойки. Стройка не была огорожена. Плита сорвалась.

В кухне повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Слышно было только, как на лестничной клетке кто-то громко ругается, и как капает кран в раковине — методично, безжалостно, отсчитывая секунды чужих жизней.

— Экспертиза сказала — несчастный случай, — продолжал Зайцев, его голос теперь был ровным, почти бесцветным. — Крылов лично приносил мне бумаги. Соболезновал. Дал денег на похороны. Я эти деньги не взял, Артем. Я их сжег прямо у него в кабинете. С тех пор я собираю всё. Каждую бумажку, каждый чих этого города, в котором есть запах громовских денег.

Он открыл папку. Внутри были не только документы. Там были фотографии. Смазанные кадры ночных встреч, снимки каких-то контейнеров, лица людей в форме, которые Артем узнавал с трудом.

— Нам нужно объединиться, — Зайцев ткнул пальцем в один из снимков. — У тебя — сила и доступ к «пацанским» делам. У меня — архив и связи в области. Громов сейчас нервничает. После твоего возвращения он начал совершать ошибки. Он пытается зачистить хвосты слишком быстро.

Артем взял одну из фотографий. На ней был запечатлен старый архивный корпус администрации. Тот самый, в который он пытался проникнуть.

— В этом здании, — Зайцев указал на фото, — на цокольном этаже есть сейфовая комната. Там хранятся оригиналы тендеров десятилетней давности. Те самые, которые Крылов якобы «потерял» при пожаре. Они не сгорели, Артем. Они там. И там есть подпись не только Громова.

Артем чувствовал, как пазл начинает складываться, но картинка, которая получалась, была слишком уродливой даже для него.

— Если я пойду туда, это будет война, Роман. Не та, где стреляют из-за угла, а настоящая зачистка. Громов поднимет всех — и полицию, и своих бойцов.

— Она уже идет, эта война, — Зайцев встал и подошел к окну. Он отодвинул серую штору, открывая вид на темный двор. — Ты думаешь, ты просто вернулся домой? Ты — триггер. Ты — то, чего Громов боится больше всего. Свидетель, который не сдох.

Артем подошел к окну и встал рядом. Внизу, в свете тусклого фонаря, стояла черная «Лада» с тонированными стеклами. Двигатель работал, из выхлопной трубы шел густой пар.

— Это за тобой? — спросил Артем.

— За нами, — просто ответил Зайцев. — Они пасут меня третьи сутки. Ждали, когда ты придешь. Крылов не дурак, он понимает, что мы будем искать друг друга.

В этот момент дверь в подъезд внизу хлопнула. Артем инстинктивно пригнулся, уводя Зайцева от окна.

— У тебя есть черный ход?

— Через чердак, — Зайцев лихорадочно начал собирать бумаги в папку. — Там выход на крышу соседнего дома, лестница ведет в проходной двор. Но они наверняка перекрыли выезды.

— Нам не нужно выезжать, — Артем перехватил руку журналиста, когда тот едва не выронил папку. — Нам нужно в архив. Прямо сейчас. Пока Громов думает, что мы будем отсиживаться и обсуждать стратегию. Лучшая оборона — это когда ты бьешь первым в самое больное место.

Они вышли в коридор. Артем проверил нож за поясом и рукоять пистолета, который он забрал у одного из бойцов Кабана. Холодный металл немного успокаивал, но внутри всё равно всё дрожало от напряжения. Это была не трусость — это была реакция организма на предчувствие большой крови.

Подъем на чердак был мучительным. Лестница скрипела под весом Артема, а Зайцев дышал тяжело, с хрипом, словно у него в легких застрял кусок наждачной бумаги. Пыль, накопленная десятилетиями, забивала нос, вызывая желание чихнуть, которое приходилось подавлять, кусая губы.

На крыше дул резкий, пронизывающий ветер. Он пах хвоей из ближнего леса и гарью от котельных. Город сверху казался игрушечным, искусственным — россыпь желтых огней на черном бархате ночи. Но Артем знал, что под этой оберткой — гниль, которая пожирает Зареченск изнутри.

Они перелезли через парапет и пошли по скользкому шиферу. Зайцев споткнулся, папка едва не выскользнула из его рук, но Артем вовремя подхватил его под локоть.

— Смотри под ноги, интеллигент, — прошептал Артем. — Твои бумаги нам еще пригодятся.

— Волков… — Зайцев остановился, переводя дух. — Если мы не дойдем… Пообещай, что доведешь это до конца. Ради тех, кто не смог.

Артем посмотрел на него. В темноте лицо Зайцева казалось белой маской с провалами вместо глаз. В этот момент Артем понял, что этот человек уже мертв внутри. Он просто доигрывает свою партию, надеясь утащить Громова с собой в могилу.

— Я здесь не для того, чтобы обещать, Роман. Я здесь для того, чтобы забрать свое. И свое я заберу, даже если придется выжечь этот город до основания.

Они спустились по пожарной лестнице в узкий колодец двора. Здесь было тихо, только где-то вдалеке выла сигнализация. Артем первым выглянул из-за угла. Пусто. Черная «Лада» осталась с другой стороны дома, карауля пустую квартиру.

— Нам нужна машина, — сказал Артем.

— За углом мой старый «Москвич», — Зайцев вытащил ключи. — Он выглядит как кусок металлолома, но мотор я перебрал сам. Его не будут проверять на первом же посту.

Когда они садились в машину, Артем в последний раз оглянулся на дом Зайцева. Ему показалось, что в окне четвертого этажа мелькнул чей-то силуэт. Громов не просто следил. Он вел их. Как охотник ведет дичь к месту, где уже расставлены капканы.

«Москвич» завелся с натужным кашлем, выбрасывая в воздух облако сизого дыма. Они медленно выехали из двора, стараясь не привлекать внимания. Зайцев вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Ты знаешь, что в архиве есть ночной сторож? — спросил Зайцев, когда они проезжали мимо закрытого кинотеатра. — Старик, Петрович. Он пьет безбожно, но Громов ему приплачивает.

— Петрович не проблема, — Артем смотрел в зеркало заднего вида. — Проблема в том, что в блоке «Б», где лежат нужные нам документы, установлена новая сигнализация. Крылов об этом обмолвился на допросе. Хвастался «инновациями».

Зайцев кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— У меня есть код. Один из айтишников в администрации — мой должник. Я помог ему вытащить брата из истории с наркотиками. Он дал мне мастер-ключ. Но он работает только при наличии физического доступа к серверу.

Они подъезжали к центру. Здание администрации возвышалось над площадью как массивный каменный идол. В окнах было темно, только на крыльце горели два фонаря, заливая гранитные ступени мертвенно-белым светом.

Артем чувствовал, как внутри него нарастает холодная уверенность. Это было то самое чувство, которое помогало ему выживать на зоне, когда всё вокруг летело к чертям. Мир сузился до цели. Блокнот в кармане, Зайцев рядом, и гнилой архив впереди, который должен был стать либо их триумфом, либо их эшафотом.

— Останови здесь, — скомандовал Артем за два квартала до площади. — Дальше пешком через сквер. Там есть мертвая зона у камер.

Зайцев заглушил мотор. Машина вздрогнула и затихла. В наступившей тишине их дыхание казалось слишком громким.

— Артем… — Зайцев посмотрел на него в упор. — То, что в блокноте… Там есть упоминание о моем отце? Он работал в порту в ту смену.

Артем на мгновение замер. Он помнил имя. Алексей Зайцев. Диспетчер. Человек, который «пропустил» тот самый груз с известью.

— Мы найдем всё, Роман, — уклонился от прямого ответа Артем. — Просто держись рядом и не лезь на рожон.

Они вышли из машины и растворились в тенях сквера. Город затаил дыхание, готовясь к тому, что должно было произойти.