Пепел вместо имени

Глава 19: Исповедь палача

Дверь храма захлебнулась протяжным, маслянистым стоном. В Зареченске даже святые места пахли не только ладаном, но и старой, невыветриваемой гарью — этот город пропитал своими метастазами даже церковный притвор. Артем шагнул внутрь, и тяжелый, влажный воздух навалился на него, как мокрое сукно. После острого, как бритва, уличного ветра здесь было слишком душно. Плечо, пробитое пулей и наспех заштопанное в подвале, отозвалось пульсирующей, злой негодой. Грязь под ногтями, засохшая кровь на манжете куртки и липкий страх, который он безуспешно пытался выплюнуть последние три часа — всё это казалось здесь вопиюще неуместным.

Он остановился у самого входа, привалившись к щербатой стене. Кожа под бинтом зудела. Ему казалось, что он слышит, как в его собственном теле ворочается эта свинцовая память. В глубине храма, в золотистом мареве догорающих свечей, маячил силуэт. Отец Андрей — в миру просто Солома, парень, который когда-то умел открывать «мерседесы» заточенной монетой быстрее, чем хозяева — ключами. Теперь Солома носил черное, и его руки, когда-то привыкшие к холоду стали, перебирали четки с такой методичностью, будто считали секунды до конца света.

— Ты опоздал на исповедь, Тема, — голос Андрея пророкотал под сводами, вибрируя в пустоте. — Лет на десять примерно.

— Я не каяться пришел, Андрей. Мне нужны ответы, а не эпитимьи.

Артем медленно пошел к нему, волоча ногу. Каждый шаг отдавался в затылке тупым молотом. Он видел, как Андрей замер, не оборачиваясь. Спина священника была прямой, как натянутая струна, и в этой напряженности Артем узнал старого друга. Того, кто никогда не бросал нож первым, но всегда бил последним.

Они встретились взглядами возле иконы Николая Чудотворца. Лик святого был темным, почти черным, и в колеблющемся свете лампады казалось, что глаза на дереве следят за каждым движением Артема с нескрываемым отвращением. Андрей изменился. Под глазами залегли глубокие тени, кожа на скулах натянулась, обнажая костяк. Он больше не пах табаком и дешевым пивом «Клинское». Теперь от него веяло воском, прелой бумагой и тем специфическим холодом, который исходит от людей, похоронивших в себе всё человеческое.

— Зачем ты притащил сюда этот блокнот? — Андрей кивнул на выпирающий карман Артема. — Думаешь, стены храма защитят тебя от того, что там написано? Бумага не горит, Тема. Но она отлично тлеет, отравляя всё вокруг.

— Откуда ты знаешь про блокнот? — Артем почувствовал, как на загривке зашевелились волоски. — Я никому…

— В этом городе секреты живут меньше, чем бездомные котята в мороз, — Андрей наконец повернулся к нему полностью. Его руки, скрытые широкими рукавами рясы, были сжаты в кулаки. — Когда Громов узнал, что ты вернулся, он прислал ко мне Кабана. Витя просил «благословения» на твое устранение. Представляешь? Пришел в дом Божий, чтобы получить разрешение на убийство брата по крови.

Артем криво усмехнулся, чувствуя, как трескается запекшаяся губа.

— И что? Благословил?

— Я сказал ему, что Бог не дает разрешений на самоликвидацию. А убивать тебя сейчас — это то же самое, что прыгать в бетономешалку. Ты ведь уже мертв, Тема. Просто еще не упал.

Слова падали между ними, как тяжелые булыжники. Артем вытащил блокнот и положил его на аналой, прямо рядом с Евангелием. Потертая кожа обложки выглядела как кусок сырого мяса на белом полотне. Андрей не прикоснулся к нему, но Артем заметил, как дрогнули его веки.

— Лёха оставил это Даниилу, — тихо сказал Артем. — Моему племяннику. Пацан полез в архив, Андрей. Его подпись в журнале «сектора-94». Зачем? Что Громов ему пообещал за эту вылазку?

Андрей молчал долго, глядя на танцующее пламя свечи. Муха, невесть как выжившая в этой сырости, билась о стекло лампады, издавая сухой, противный звук.

— Громов не обещал, Тема. Громов показал. Он показал Дане ту часть правды, которую мы с тобой закопали под плитами арматурного завода десять лет назад. Ты ведь помнишь ту ночь? Грязь, дождь, запах паленой резины… И то, как Лёха кричал, когда известь коснулась его открытых ран?

Артем закрыл глаза. Видение накатило, как удушливая волна. Он снова почувствовал вкус той воды — горькой, металлической. Снова услышал скрежет лопат. Он думал, что Лёха умер сразу. Он хотел в это верить все эти годы, пока считал дни за решеткой. Но голос Андрея, спокойный и безжалостный, разрывал эту иллюзию.

— Он был жив, когда мы закрывали люк, Тема. И ты это знал. И Громов знал. Мы все стояли там и ждали, пока он замолчит. Потому что страх был сильнее дружбы. Сильнее кодекса. Даня узнал это из документов в архиве. Громов сохранил аудиозапись того вечера. Знаешь, у него тогда был один из тех первых японских диктофонов… На нем записано наше молчание. И то, как ты сказал: «Засыпай».

— Ложь! — Артем рванулся вперед, хватая священника за грудки. Ряса смялась в его кулаках. — Я не говорил этого! Я пытался его вытащить!

— Пытался? — Андрей не сопротивлялся, его взгляд был пустым и прозрачным, как лед на луже. — Или просто хотел, чтобы всё это поскорее закончилось? Чтобы не было свидетелей твоего позора? Громов купил твоего племянника этой записью. Теперь Даня считает, что он — сын предателя. И что единственная честная сила в этом городе — это Громов, который хотя бы не скрывает, что он дьявол.

Артем разжал руки. Силы окончательно покидали его. Он опустился на колени прямо на холодный каменный пол. Камни были ледяными, и этот холод прошивал его насквозь, до самых костей. Все эти годы он строил внутри себя храм собственного искупления, кирпичик за кирпичиком, веря в свою невиновность. А теперь этот храм рухнул, оставив после себя только кучу мусора и едкую пыль.

— Где пацан? — прошептал он, глядя в пол.

— Громов увез его на седьмой причал. Туда, где всё началось. Он хочет завершить круг, Тема. Он хочет, чтобы ты пришел туда и увидел, как Даня делает тот же выбор, что и мы когда-то. Известь уже завезли.

Артем поднял голову. В его глазах больше не было боли. Там застыла та самая дистиллированная ярость, о которой он думал в квартире Зайцева. Это был предел. Точка невозврата, за которой человеческие законы и церковные заповеди превращались в бессмысленный шум.

Он встал, не опираясь на руки. Плечо больше не болело — оно онемело, как и всё остальное. Он взял блокнот с аналоя и спрятал его обратно.

— Спасибо за правду, Андрей. Можешь не благословлять.

— Я буду молиться за твою душу, — тихо сказал священник вслед уходящему Артему.

— Не трать время, — бросил Артем у самой двери, не оборачиваясь. — У моей души слишком большой долг. Бог такие кредиты не рефинансирует.

Дверь храма снова простонала, выпуская его в липкую тьму Зареченска. Ветер бил в лицо, принося запах соли и гнили со стороны порта. Где-то там, среди ржавых кранов и заброшенных складов, его ждал племянник. И его собственное прошлое, которое так и не научилось умирать окончательно.

Глава 20: Сделка с пулей

Воздух снаружи храма больше не казался свежим. Он был колючим, пропитанным привокзальной гарью и запахом дешевого соляра, который в Зареченске заменял парфюм половине мужского населения. Артем стоял на крыльце, чувствуя, как внутри него что-то окончательно оборвалось — с сухим, безвозвратным треском, какой бывает, когда на морозе лопается перетянутая струна. Слова Андрея про «засыпай» не просто жалили — они растворяли остатки его образа «честного грешника», оставляя на поверхности только разъеденную кислотой правду.

Внедорожник Громова рванул с места так резко, что из-под шипованных колес посыпалась ледяная крошка, вперемешку с грязью и хвоей. Красные стоп-сигналы вспыхнули на мгновение, как два глаза разъяренного зверя, и растворились в густом, сером тумане, который сползал с порта. Артем рванулся было следом, но плечо отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах на секунду потемнело. Он осел на обледенелую ступеньку, хватая ртом воздух, который казался густым и безвкусным, как вата.

Дрожащими пальцами он вытащил блокнот. Кожаная обложка была влажной от его собственного пота. Он открыл страницу, которую раньше боялся изучать слишком пристально. Шифр Лёхи теперь казался прозрачным, как стекло. «Завуч + Хозяин = Порт-склад 7». Под «Завучем» всегда шел Крылов. Но рядом с суммами взяток стояли другие пометки: «50% доли», «ООО Ресурс-Заречье», «Бенефициар — О.П.К.».

Артем почувствовал, как к горлу подкатывает кислая тошнота. Десять лет назад они думали, что Крылов — просто жадный мент, который прикрывает Громова за долю малую. Блокнот кричал об обратном. Это не Громов купил Крылова. Это они вместе создали эту систему, где полиция и криминал были не врагами, а двумя руками одного туловища. Правая рука била, левая — выписывала протокол о «несчастном случае».

Он поднялся, пошатываясь. Старая «девятка» Козлова ждала его за углом, уткнувшись бампером в сугроб. Мотор завелся с натужным воем, салон наполнился запахом старой обивки и бензина. Артем вдавил педаль в пол, не обращая внимания на дребезг рассыпающейся подвески. Ему нужно было в управление. Прямо в пасть к Крылову. Потому что только там сейчас мог быть Даниил.

Город за окном мелькал серыми пятнами. Зареченск в три часа ночи выглядел как декорация к фильму, который забыли снять с проката. Окна хрущевок смотрели на него пустыми, черными глазницами. Где-то в глубине дворов выла собака — методично, тоскливо, предвещая беду, которая уже наступила. Артем въехал на площадь перед управлением, не пытаясь прятаться. Он припарковался прямо под знаком «Стоянка запрещена», заглушил мотор и на секунду прижался лбом к холодному рулю.

В вестибюле дежурки пахло хлоркой и несвежими носками. Дежурный, майор с лицом цвета вареной колбасы, даже не поднял головы от кроссворда.

— К Крылову. Лично, — Артем бросил на стойку свое удостоверение личности, которое чудом сохранилось после всех передряг.

— Подполковник занят. Инвентаризация у него, — буркнул майор, но, встретившись взглядом с Артемом, осекся. В глазах Волкова было что-то такое, отчего у бывалого мента холодок пробежал по хребту. — Второй этаж, в конце коридора. Но я тебя не пускал, понял?

Артем шел по коридору, и звук его шагов казался ему оглушительным. Стены, выкрашенные в казенный зеленый цвет, будто сдавливали его. Он дошел до массивной двери с табличкой «Подполковник Крылов О. П.». Из-за двери не доносилось ни звука. Он толкнул ее без стука.

Кабинет Крылова был островком циничного благополучия посреди этого общего гниения. Кожаные кресла, запах дорогого табака, на стене — портрет президента, который, казалось, смотрел мимо всего этого вертепа. Крылов сидел за столом, подсвеченный лишь настольной лампой с зеленым абажуром. Его лицо в этом свете казалось мертвенным, восковым. На столе перед ним лежали вещи Даниила: мобильный телефон, дешевые часы и складной нож.

— А, Волков. Заходи, — Крылов даже не удивился. Он аккуратно, кончиком указательного пальца, пододвинул нож пацана к краю стола. — Мы тебя заждались. Даня твой сейчас в «обезьяннике» оформляется. Сопротивление при задержании, попытка кражи… Ну, ты сам знаешь, как мы это умеем.

— Где он, Олег? — Артем подошел к столу, упираясь ладонями в полированное дерево. Его пальцы оставляли влажные, мутные следы. — Мы оба знаем, что он здесь ни при чем. Ты взял его, чтобы достать меня.

Крылов откинулся в кресле, его губы растянулись в подобии улыбки. Это была улыбка человека, который точно знает, что у него в руках все козыри, а у противника — только дыра в кармане.

— Ты всегда был слишком прямолинейным, Тема. В этом твоя беда. Ты думаешь, это Громов — твой главный враг? Сережа — просто исполнительный директор. А я — совет директоров. И сейчас этот совет решил, что ты стал слишком шумным.

Крылов вытащил из ящика стола папку. Ту самую, которую Артем надеялся найти в архиве.

— Твой племянник — молодец. Почти дотянулся до нее. Если бы мои ребята не взяли его на выходе, у тебя бы сейчас были очень серьезные аргументы. Но теперь аргументы у меня.

Он открыл папку и выложил на стол протокол допроса десятилетней давности. Тот самый, где стояла подпись Артема под признанием в убийстве Лёхи.

— Знаешь, что самое смешное? — Крылов подался вперед, понизив голос до шепота. — Твое признание настоящее. Ты ведь тогда действительно верил, что это ты его убил. Твоя вина была такой вкусной, Волков… Я ею кормился все эти годы. Но сейчас у нас новая сделка.

Артем чувствовал, как в кабинете становится невыносимо жарко. Воздух будто загустел, превратившись в сироп, который трудно проталкивать в легкие. Он смотрел на Крылова и видел не человека, а слизняка в погонах, который десятилетиями высасывал жизнь из этого города.

— Какая сделка? — голос Артема прозвучал сухо, как треск ломающихся веток.

— Ты отдаешь мне блокнот. Прямо сейчас. Весь, без остатка. А я отпускаю Даню. Мы оформим его как свидетеля, выпишем штраф за хулиганство и отправим домой к мамке. Он парень молодой, ему еще жить да жить. Зачем ему сидеть за твои старые косяки?

— А я? — спросил Артем, уже зная ответ.

— А ты уедешь. Навсегда. У Громова есть домик на севере, тихий такой, в лесах. Поживешь там под присмотром Кабана. Будешь мемуары писать о том, как «пацанское слово» превращается в пшик, когда на кону жизнь близкого человека. Если откажешься… — Крылов включил монитор на столе.

На экране была камера предварительного заключения. Тесная, залитая тусклым светом. В углу, на грязных нарах, сидел Даниил. Он выглядел сломленным. Рубашка разорвана, на лице — багровая ссадина. К двери камеры подошли трое. Крепкие ребята в штатском, но с той характерной ментовской выправкой, которую не скроешь под курткой. Один из них вытащил из кармана резиновую перчатку.

— У них приказ, Артем, — буднично сказал Крылов. — Если через пять минут я не нажму кнопку «отбой», Даня случайно упадет с верхних нар. Головой об угол. Ты ведь знаешь, у нас в изоляторах полы скользкие, инвентаризацию давно не проводили.

Артем сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев больше не был огнем, он превратился в холодный, тяжелый свинец, который заполнил всё его существо. Он посмотрел на монитор, потом на Крылова. В этот момент он понял, что никакой сделки не будет. Крылов не отпустит их. Как только он получит блокнот, они оба станут лишними свидетелями в его идеально выстроенной схеме.

— У тебя нет пяти минут, Олег, — Артем медленно выпрямился. Он больше не чувствовал боли в плече. Он вообще ничего не чувствовал, кроме ледяной ясности. — Потому что ты забыл об одной детали. Блокнот — это не просто записи. Это ключ. И я его уже повернул.

Крылов нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к телефону.

— О чем ты?

— Зайцев, — коротко бросил Артем. — Пока ты пас меня у храма, журналист уже отправил копии первых двадцати страниц в область. В управление собственной безопасности. С твоими счетами, Олег. С твоей «инвентаризацией». Сейчас они сверяют подписи.

Лицо Крылова начало медленно менять цвет. Из воскового оно стало пепельным. Его уверенность начала осыпаться, как штукатурка со старой стены.

— Ты блефуешь, Волков. Зайцев — трус. Он не рискнет…

— Он уже рискнул десять лет назад, когда потерял дочь на стройке твоего друга Громова, — Артем подался вперед, глядя прямо в расширенные зрачки подполковника. — Ему больше нечего терять. А тебе — есть. Твоя империя из пепла и крови начинает рассыпаться. Нажми кнопку, Олег. Отпусти пацана. Может, это зачтется тебе, когда ты будешь сидеть в той же камере, где сейчас сидит он.

Крылов молчал. Тишина в кабинете стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился майор из дежурки, его лицо было белым, как мел.

— Олег Петрович… Там это… Из главка приехали. Спецназ внизу. Требуют открыть оружейку для проверки…

Крылов медленно перевел взгляд с майора на Артема. В его глазах вспыхнула такая ненависть, какая бывает только у загнанного в угол зверя. Он нажал кнопку на пульте, но не «отбой».

— Кабан! — крикнул он в селектор. — Кончай их всех! Завод, седьмой причал! Живо!

Артем рванулся через стол, опрокидывая лампу. Кабинет погрузился во тьму, которую разрезали только всполохи сирен с улицы. Он успел схватить нож Даниила со стола, прежде чем Крылов выхватил табельное из кобуры.

Глава 21: Подвал с секретами

Темнота в кабинете Крылова не была пустой; она была плотной, едкой, пропитанной запахом пороховой гари и пота человека, который только что едва не лишился жизни. Пуля, выпущенная подполковником, оставила после себя лишь звон в ушах и рваную рану на обшивке кожаного кресла. Артем чувствовал, как пульсирует жила на виске. Его пальцы, сжимавшие нож Даниила, подрагивали не от страха, а от избытка адреналина, который заставлял сердце колотиться о ребра, словно пойманную в силок птицу.

Крылов хрипел под ним. Подполковник, этот вершитель судеб Зареченска, сейчас напоминал просто мешок с костями, обтянутый дорогой форменной шерстью. Артем надавил сильнее, чувствуя холодное лезвие у самого кадыка врага.

— Где ключи от цоколя, Олег? — голос Артема был тихим, лишенным всяких эмоций, кроме сухой, выжженной решимости. — Ты нажал не ту кнопку. Теперь это не сделка. Теперь это инвентаризация твоих грехов.

Крылов что-то забулькал, пытаясь высвободиться, но Артем прижал его коленкой к полу, выбивая остатки воздуха. Снаружи, в коридорах управления, уже нарастал хаос. Крики, топот кованых сапог, резкие команды — «московские» начали зачистку. Это был его единственный шанс. Если он сейчас не найдет то, за чем пришел, завтра всё это здание будет опечатано, а документы — «случайно» уничтожены при обыске.

Он нащупал на поясе Крылова связку ключей. Тяжелое кольцо, холодный металл. Артем резко поднялся, напоследок ткнув подполковника рукоятью ножа в висок — не для убийства, а чтобы тот замолчал на ближайшие десять минут. Крылов обмяк.

Выход из кабинета через основной коридор был равносилен самоубийству. Артем метнулся к окну, но тут же передумал. Вместо этого он нырнул в узкую дверь за шкафом — технический лаз, о котором ему когда-то рассказывал старый Козлов, подрабатывавший здесь электриком в начале нулевых.

Лестница вниз была крутой и склизкой. Здесь пахло не администрацией, а настоящим, нутряным городом: сыростью, гнилыми овощами из буфета и застоявшейся мочой. Фонарик на телефоне выхватывал из темноты облупившуюся краску и пучки свисающих проводов, похожих на нервы вскрытого трупа. Плечо ныло, бинт промок, и Артем чувствовал, как теплая кровь ползет вниз по ребрам, щекоча кожу и вызывая тошнотворную слабость.

Цокольный этаж встретил его тишиной, которая была страшнее криков наверху. Здесь, под толщей бетона и гранита, звук сирен превращался в едва уловимую вибрацию, которую чувствуешь не ушами, а зубами. Артем шел по коридору, где лампы дневного света мигали в предсмертной агонии, издавая сухое, трескучее жужжание.

Дверь архива была массивной, обшитой железом. «Сектор-1994». Это название в блокноте Лёхи было обведено трижды. Артем вставил ключ. Механизм сопротивлялся, заржавев от времени и равнодушия, но после резкого рывка замок сдался с металлическим всхлипом.

Внутри пахло пылью — старой, костяной пылью, которая оседает на бумаге десятилетиями. Это был запах застывшего времени. Артем провел лучом света по стеллажам. Тысячи папок. Тысячи жизней, упакованных в серый картон и перевязанных грубой бечевкой. Здесь, в этом склепе бюрократии, Зареченск хранил всё, что хотел забыть.

Он нашел нужный ряд. Полки здесь прогибались под тяжестью дел. Артем лихорадочно перебирал корешки: «Ликвидация ГП-3», «Приватизация речного порта», «Уголовные дела (архив) — 1994». Вот оно. Тяжелая коробка, заклеенная пожелтевшим скотчем.

Когда он сорвал ленту, в лицо ударило облако мелкой взвеси. Артем закашлялся, прикрывая рот рукавом. Внутри лежали папки с грифами, которые никогда не должны были увидеть свет. Он вытащил первую. «Дело №44-Б. Подозреваемый: Волков А. В.». Его собственное прошлое, задокументированное чужой, равнодушной рукой.

Артем открыл папку. Его взгляд метался по строчкам, выхватывая куски текста, которые жгли глаза больше, чем пороховой дым. «…признательные показания получены в ходе предварительного допроса… вещественные доказательства (нож) уничтожены по распоряжению следователя Крылова О. П. в связи с утратой ценности…».

— Твари… — прошептал он. — Вы даже не пытались играть по правилам.

Но самое страшное было глубже. Под протоколами лежала тонкая тетрадь в клетку — личный дневник Лёхи, который «пропал» во время обыска десять лет назад. Лёха не просто вел записи, он фиксировал каждый шаг Громова. На последней странице, написанной неровным, прыгающим почерком, была запись от 12 сентября 1994 года. Той самой ночи.

«Серёга сказал, что Волков — слабое звено. Что он не пойдет на мокруху. Крылов предложил вариант с инсценировкой. Если Тема поверит, что убил меня, он уйдет в тень и не будет мешать портовой сделке. Я соглашаюсь, потому что боюсь за Маринку. Они обещали, что если я подыграю, Тёму просто вышлют из города…»

Артем почувствовал, как мир вокруг него начинает медленно вращаться. Стены архива, стеллажи, папки — всё это стало зыбким, нереальным. Десять лет он считал себя убийцей друга. Десять лет он гнил в колонии, неся на плечах груз чужой подлости. А Лёха… Лёха был жив той ночью. Он добровольно лег в ту яму, веря, что спасает Артема и сестру.

Громов не просто предал их. Он устроил спектакль, в котором Артем был главным актером, а Лёха — жертвенным агнцем, которого зарезали по-настоящему уже после того, как занавес опустился.

Он рылся дальше, разрывая папки, рассыпая листы по грязному полу. Имена, даты, суммы. Это была не просто коррупция. Это была кровеносная система города, где каждая капля прибыли была замешана на крови. Крылов и Громов были архитекторами этого ада, а он, Артем, был лишь одним из камней в фундаменте.

Внезапно его внимание привлек небольшой конверт, приклеенный к внутренней стороне коробки. На нем не было надписей, только пятно от кофе. Артем вскрыл его. Внутри была фотография. Старая, поляроидная, уже начавшая выцветать по краям.

На снимке были трое. Молодой Громов, Крылов еще в капитанских погонах и… третий человек, чье лицо было аккуратно выжжено сигаретой. Но Артем узнал руки. Эти руки, с характерным шрамом на большом пальце, он видел сегодня. В церкви.

— Солома… — выдохнул Артем. — Андрей, ты-то как там оказался?

Холод в животе превратился в ледяной ком. Значит, «исповедь» в храме была лишь очередным актом пьесы. Андрей не просто знал — он был частью заговора с самого начала. Священник, хранитель тайн, который направлял Артема по нужному следу, чтобы тот столкнулся лбом с Громовым и Крыловым, пока сам Соловьев оставался в тени.

Артем схватил фотографию и папку с дневником Лёхи. Плечо снова прострелило острой болью, но он лишь стиснул зубы. Сейчас он чувствовал такую ясность, какой не было никогда в жизни. Он знал, куда идти. Седьмой причал был не просто местом встречи. Это был алтарь, на котором Громов собирался принести в жертву последнее, что осталось у Артема — его племянника.

Он уже развернулся к выходу, когда услышал тихий звук за спиной. Это не был топот берцев или крики спецназа. Это был шорох подошв по бетонному полу. Очень осторожный, почти кошачий.

— Ты нашел то, что искал, Артем? — голос доносился из глубины стеллажей, там, где свет фонарика не достигал углов.

Артем замер, медленно опуская руку к ножу.

— Выходи, Кабан. Я знаю твой запах. Ты пахнешь дешевым одеколоном и страхом своего хозяина.

Из тени вышел Виктор Кабанов. В руках у него был пистолет с глушителем, направленный точно в грудь Артема. Лицо боевика было неподвижным, как маска, но в глазах светилось странное, почти сочувственное выражение.

— Крылов — дурак, — сказал Кабан, не опуская оружия. — Он думал, что контролирует Громова. Но Громов давно играет в свою игру. А я… я просто делаю свою работу. Ты не должен был сюда приходить, Артем. В этом городе правда стоит слишком дорого.

— И сколько стоит твоя правда, Витя? — Артем медленно смещался в сторону, пытаясь уйти с линии огня. — На один патрон хватит? Или Громов пообещал тебе место Крылова?