Пепел вместо имени

Артём стоял на коленях, подняв руки. Блокнот лежал на табуретке, в десяти сантиметрах от него. Весь мир сжался до этого маленького куска кожзама.

— Забирай, — Артём кивнул на блокнот. — Там всё. И про порт, и про Громова. Только пацана не трогайте. Он здесь ни при чём.

Налётчик подошёл, грубо схватил блокнот. Он быстро пролистал страницы под светом фонарика. Его глаза за прорезями маски блеснули.

— Громов передавал привет, — сказал он, поднимая автомат. — Сказал, что в четвёртой пристани ещё осталось место для одного слоя.

Артём закрыл глаза. Он ждал выстрела. Короткого, сухого звука, который оборвёт всё.

Но вместо выстрела раздался звон разбитого стекла. Окно кухни разлетелось в пыль, и внутрь влетела светошумовая граната. Ослепительная вспышка стёрла реальность. Мир взорвался белым шумом и болью в барабанных перепонках.

Когда Артём, ослепший и оглохший, попытался подняться, на кухне уже никого не было. Ни налётчиков, ни блокнота. Только Крылов, стонавший на полу, и запах гари.

На подоконнике, среди осколков стекла, лежала фотография. Та самая, из блокнота, которую налётчики обронили в суматохе. На ней был изображён Даниил. Он стоял на фоне четвёртой пристани, а рядом с ним, положив руку ему на плечо, стоял человек, лица которого не было видно. Но на руке человека сверкал перстень с печаткой. Такой же, какой Артём видел сегодня у…

Глава 11: Парта, где вырезана правда

Белый шум в ушах не уходил. Он вибрировал где-то на уровне зубов, заставляя челюсть непроизвольно сжиматься до хруста. Артём сидел на полу кухни, прислонившись затылком к холодному боку холодильника. Вибрация старого компрессора сливалась с гулом в черепе в одну монотонную, изматывающую ноту. Зрение возвращалось пятнами: сначала выплыли из серого тумана перевёрнутые ножки табуретки, потом — лужа крови под головой Крылова.

Подполковник был жив. Он дышал — тяжело, со свистом, выталкивая из разбитых лёгких пузыри розовой пены. Его лицо превратилось в бесформенный кусок сырого мяса. Вспышка и ударная волна сделали то, что не успел сделать Артём: они вытравили из этого помещения саму жизнь, оставив только ошмётки декораций.

Артём нащупал фотографию. Она лежала среди стеклянной крошки, которая впивалась в подушечки пальцев. Он смотрел на перстень. Массивная печатка с изображением двуглавого волка — старая работа, грубая, лагерная. Он видел этот перстень сотни раз. На руке Алексея Козлова. Лёхи-механика. Человека, который первым пожал ему руку на вокзале. Который обещал «всё наладить».

Внутри что-то оборвалось с сухим щелчком, похожим на звук ломающейся кости. Если механик в деле, значит, в Зареченске нет ни одного чистого квадратного метра. Значит, Даниил — не просто заигравшийся дурак, а инструмент в руках тех, кто умеет ждать десятилетиями.

Он поднялся, шатаясь. Ноги были ватными, чужими. Нужно было уходить до того, как сюда нагрянет «настоящая» полиция — те, кого Крылов не успел прикормить, или те, кто приедет доедать его остатки. Блокнот исчез. Вместе с налётчиками, вместе с надеждой на быстрый финал. Теперь осталась только охота вслепую.

Артём вышел из дома через чёрный ход, минуя мусоропровод, от которого несло гнилой капустой и хлоркой. Воздух на улице показался ему слишком разреженным. Он жадно хватал его ртом, чувствуя, как лёгкие расправляются с болью. На часах было начало девятого. Время, когда город просыпается в своём худшем обличье — сером, невыспавшемся, злом.

Школа №12 стояла в кольце облезлых тополей. Здание из силикатного кирпича, похожее на тюрьму строгого режима, только с более яркими шторами в окнах. Артём шёл по коридору, и его тяжёлые ботинки оставляли на свежевымытом линолеуме грязные, уродливые следы. Мимо пробегали дети — мелкие, шумные, не знающие, что в паре километров отсюда их сверстников закатывают в бетон. Их смех резал уши, как лезвие бритвы.

Светлана Юрьевна Белова ждала его в кабинете литературы. В комнате пахло старыми книгами и дешёвым парфюмом — чем-то ландышевым, приторно-сладким, вызывающим тошноту. Сама Светлана Юрьевна выглядела так, словно её вырезали из картона: прямая спина, тугой пучок на затылке и очки в тонкой оправе, за которыми прятались глаза, полные выцветшего, усталого беспокойства.

— Вы — дядя Даниила? — голос её был сухим, как осенний лист. Она не предложила ему сесть.

— Артём. Да. Что случилось?

Светлана Юрьевна подошла к окну. Её пальцы, длинные и тонкие, нервно теребили край занавески.

— Даниил не появляется в школе четвертый день, Артём Владимирович. Но дело не только в пропусках. Вчера я видела его у ворот. Он был не один.

— С кем? — Артём почувствовал, как в животе снова завязывается ледяной узел.

— С Дмитрием Жуковым. Вы ведь знаете, кто это? Главарь этих… «Северных». Они стояли у чёрной машины. Даниил выглядел… напуганным. Или возбуждённым. Знаете, этот нездоровый блеск в глазах, когда мальчишки думают, что прикоснулись к чему-то великому, а на самом деле просто лезут в навозную яму.

Она обернулась. На её лице не было сочувствия. Только профессиональная деформация — привычка фиксировать крах чужих жизней.

— Я пыталась с ним поговорить. Он нахамил мне. Сказал, что скоро «весь город будет лежать под ними». У него был свёрток под курткой. Квадратный, в тёмной обложке. Он прижимал его к себе так, словно там было его сердце.

Блокнот. Даниил таскал его с собой до последнего, пока его не вырвали налётчики Громова. Или Козлова? Теперь это уже не имело значения.

— Где они живут? Эти «Северные»? — Артём сделал шаг к столу, нависая над учительницей.

— В старых гаражах за хлебозаводом. Там у них что-то вроде базы. Артём Владимирович, — она замялась, её голос дрогнул. — Вы ведь понимаете, что Даниил уже не просто прогульщик? Он ищет смерти. Такое ощущение, что он специально лезет на рожон, словно пытается кому-то что-то доказать.

— Себе он пытается доказать, — Артём развернулся к выходу. — Что он не такой, как его отец. И не такой, как я.

— Но он в точности как вы, — бросила она ему в спину. — В нём та же тихая ярость, которая выжигает всё вокруг. Посмотрите на его парту.

Артём остановился. Последний ряд, у окна. Третья парта слева. Он подошёл к ней. На сером пластике было выцарапано лезвием: «ВОЛКИ НЕ КРИЧАТ». И ниже — мелкими буквами, почти нечитаемыми — дата смерти Лёхи.

Даниил знал всё. Он жил этим прошлым, которое Артём пытался похоронить. Пацан не просто украл блокнот, он искал повода закончить войну, которую его дядя проиграл десять лет назад.

— Светлана Юрьевна, если он появится… — Артём замолчал. Нет, он не появится. Не здесь.

— Я вызову полицию, — жёстко закончила она. — Это мой долг.

— Полиция здесь не поможет, — Артём вышел в коридор.

Он шёл мимо расписаний, стенгазет с улыбающимися отличниками и плакатов о вреде курения. Всё это казалось декорациями к фильму, который снимали на кладбище. Зареченск не менялся. Он просто менял поколения жертв, оставляя тех же палачей в новых креслах.

На крыльце школы он столкнулся с Мариной. Она бежала к дверям, её лицо было белым, как мел, глаза покраснели от слёз. На ней была форменная куртка медсестры, наспех наброшенная на домашний халат.

— Артём! Мне позвонили… сказали, что Даня… что его видели в порту!

Она вцепилась в его рукав, и Артём почувствовал, как она дрожит — мелкой, противной дрожью, которая передалась и ему.

— Кто звонил, Марина? Успокойся. Дыши.

— Не знаю! Голос был… какой-то странный. Сказали, что если я хочу увидеть сына живым, ты должен прийти один. На четвёртую пристань. К полуночи.

Артём смотрел на сестру и видел в ней не женщину, а измученную, загнанную тень. Десять лет она тянула всё на себе, пока он гнил в камере. А теперь её сына используют как приманку для недобитого зверя.

— Иди домой, Марина. Закрой двери. Никому не открывай. Даже если я приду — спрашивай пароль. Наше детское слово. Помнишь?

— «Слюда»… — шепнула она, всхлипывая. — Артём, не бросай его. Пожалуйста. Он ведь дурак… он просто хочет, чтобы его любили.

— Я его не брошу, — соврал Артём, глядя в сторону промзоны, где над горизонтом поднимались дымы заводов. — Иди.

Он проводил её взглядом до такси и остался стоять на школьном дворе. Ветер усилился. Он приносил запах гари и гнилой воды из реки. Зареченск затягивал петлю. Теперь всё сходилось в одной точке. Четвёртая пристань. Место, где время остановилось десять лет назад, и где оно должно было пойти снова — или остановиться навсегда.

В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер.

— Да.

— Ты видел фото, Тёма? — Голос Козлова был спокойным, почти отеческим. — Даниил у меня. Мы просто разговариваем. О жизни, о преемственности. Он способный парень. Жаль будет, если он закончит как Лёха.

— Я убью тебя, Лёша. Медленно. Сначала вырву твой язык с этим фальшивым говором.

— Приходи и попробуй. Пристань номер четыре. Не забудь блокнот. Если он у тебя.

— Он у налётчиков Громова.

— Ошибаешься, Тёма. Налётчики Громова сейчас лежат в кювете под трассой. Блокнот у меня. И я знаю, что ты его расшифровал. Теперь ты — единственный свидетель, который понимает, что там написано. Жду.

Связь оборвалась. Артём сжал телефон так, что пластик хрустнул. Вакуум. Вокруг него образовался абсолютный вакуум, в котором не было ни друзей, ни закона, ни надежды. Только он, ржавый нож в кармане и город, который жаждал его крови.

Он пошёл в сторону гаражей. У него было несколько часов, чтобы подготовиться к финальному раунду. И в этом раунде он не собирался играть по правилам. Потому что волки не кричат. Они просто рвут горло.

Глава 12: Карта минного поля

Снег в Зареченске никогда не был чистым. Он падал на город как приговор, впитывая в себя копоть металлургического комбината и выхлопы старых «пазиков», превращаясь в серую, липкую кашу, которая разъедала подошвы ботинок и человеческое достоинство. Артём шёл к гаражному кооперативу «Северный-2», чувствуя, как этот холод пробирается под куртку, липнет к рёбрам. Город вокруг него задыхался в собственном безмолвии. Панельки смотрели на него пустыми глазницами выбитых окон, а редкие прохожие втягивали головы в плечи, словно ожидая удара в затылок.

Гараж Алексея Николаевича Козлова стоял на самой окраине, притиснутый к ржавому забору заброшенной ТЭЦ. Здесь время не просто остановилось — оно сгнило. Железные ворота, выкрашенные когда-то в радикально синий, облупились, обнажая рыжую, похожую на запекшуюся кровь ржавчину. Артём остановился перед калиткой. Внутри что-то глухо стучало. Ритмично. Металл о металл. Словно сердце старого, умирающего зверя.

Он толкнул дверь. Тяжёлый запах отработки, дешёвого табака и застарелого страха ударил в лицо. Внутри было теплее лишь на пару градусов. Единственным источником света служила голая лампочка, висевшая на оголённом проводе над верстаком. Она раскачивалась от сквозняка, и тени в гараже танцевали какой-то безумный, ломаный танец.

Козлов лежал под старой «Волгой», его ноги в грязных валенках торчали из-под днища машины, как конечности манекена. Стук прекратился.

— Тёма? — Голос механика прозвучал глухо, из-под металла. — Заходи. Не заперто, как видишь. Кому тут грабить? Одни долги да гаечные ключи.

Козлов выкатился на засаленной доске. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая топографическая карта, было перепачкано мазутом. Он вытер руки о ветошь, которая сама давно нуждалась в стирке, и посмотрел на Артёма. В глазах старого механика плескалось что-то, чего Артём раньше не замечал. Усталость? Или знание, которое тянет ко дну?

— Ты как привидение, — Козлов кряхтя поднялся, суставы его хрустнули, как сухие ветки. — Тихий. Плохой знак, Тёма. Когда человек ходит так тихо, у него в голове либо пустота, либо пуля.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрел кое-что, Николаич, — Артём не стал тратить время на светские беседы. В этом городе слова имели цену только тогда, когда они подкреплялись действием.

Он вытащил блокнот Лёхи. Положил его на верстак, прямо в лужицу пролитого масла. Чёрная обложка под светом лампочки заблестела, как чешуя змеи. Козлов замер. Его пальцы, привыкшие к грубому железу, вдруг мелко задрожали. Он не спешил прикасаться к блокноту.

— Откуда он у тебя? — голос механика стал сиплым.

— Даниил нашёл. Племянник. В твоём гараже, Николаич. Под досками, в смотровой яме. Ты ведь знал, что он там, верно?

Козлов молчал. Он подошёл к печке-буржуйке, стоявшей в углу, и бросил туда горсть щепок. Огонь загудел, выбрасывая в помещение едкий дым.

— Лёха… он ведь не просто так его спрятал, — наконец произнёс старик, не оборачиваясь. — Он понимал, что это его страховой полис. Только страховка не сработала. Громов тогда всё перерыл. А я… я не знал, Тёма. Честное слово. Я думал, он его с собой унёс в ту ночь.

— Тут шифр, Николаич. Лёха использовал портовые коды. Те, что вы внедряли в девяностых, когда обходили таможню. Ты ведь был мозгом всей этой схемы. Ты настраивал рации, ты делал накладные. Помоги мне прочитать первые страницы. Там что-то важное про «четвёртую пристань».

Козлов медленно подошёл к верстаку. Он надел очки — старые, с одной дужкой, перемотанной изолентой. Осторожно, словно боясь обжечься, он открыл первую страницу. Его губы беззвучно шевелились, повторяя записанные цифры.

— Это не просто коды, Тёма, — прошептал он. — Это частоты. Радиочастоты, на которых работали частные охранные предприятия Громова. Но смотри сюда… видишь эти пометки на полях? «300-15-2». Это координаты секторов на складах.

Артём подошёл ближе. Запах Козлова — смесь лука, перегара и машинного масла — стал невыносимо острым. Он смотрел, как старик водит пальцем по бумаге. Каждое движение казалось вечностью. Время в гараже стало вязким, как застывающий гудрон.

— Вот оно, — Козлов ткнул пальцем в обрывок фразы, написанной почти неразборчиво. — «Бетон марки 500. Заливка вне графика». Тёма, это дата. Четырнадцатое ноября. Десять лет назад. Ночь, когда Лёха пропал.

— Что это значит? — Артём почувствовал, как в затылке начинает пульсировать тупая боль.

— Это значит, что бетон лили не под фундамент терминала. Там вписан номер накладной. Я помню этот груз. Три машины. И приказ от Громова: «Принять без досмотра, водителей отпустить». Крылов тогда лично ворота открывал.

Козлов вдруг замолчал и резко обернулся к двери. Там, снаружи, послышался хруст снега. Артём мгновенно погасил лампу. Тишина в гараже стала абсолютной, если не считать бешеного стука его собственного сердца.

Они стояли в темноте. Артём чувствовал, как Козлов тяжело и прерывисто дышит рядом. В щели ворот пробивался свет фар — кто-то медленно проезжал мимо, сканируя гаражи. Свет скользнул по стенам, выхватив на мгновение блеск гаечных ключей и бледное, перепуганное лицо механика. Машина проехала дальше, звук мотора растворился в ночной тишине Зареченска.

— Нас пасут, — выдохнул Козлов. — Громов знает, что ты здесь. Он всё знает в этом городе. У него уши даже в стенах сортиров.

— Продолжай, Николаич. Что в конце страницы?

Козлов снова включил лампу, но прикрыл её куском жести, направляя свет только на блокнот.

— Тут имена. Но они зашифрованы через таблицу замен. Дай-ка мне лист бумаги…

Старик начал писать. Его рука двигалась рывками. Буквы ложились на бумагу, кривые и уродливые.

«Фролова Г. П. — Архив школы».

«Петрова И. М. — Транзит 4».

«Соловьев А. Б. — Связь».

— Фролова? Наша завуч? — Артём нахмурился. — При чём тут она?

— Она вела учёт всех детей из неблагополучных семей, Тёма. Тех, кто исчезал. Громову нужны были «чистые» документы. Фролова подчищала архивы, чтобы по бумагам человек числился живым ещё пару лет после того, как его… — Козлов не договорил. Он сглотнул, и кадык его дёрнулся под грязной кожей шеи.

— А Соловьев? Андрей? Он же священник сейчас.

— Тогда он был просто Андрюхой. Тихим парнем с радиофака. Он настраивал систему связи между портом и администрацией. Невидимый канал. Лёха догадался об этом первым. Он понял, что система Громова — это не просто бандитизм. Это государство внутри государства. Своя полиция, своя церковь, свои архивы.

Артём смотрел на список. Он чувствовал, как мир вокруг него рассыпается, как старая штукатурка. Люди, которых он знал с детства, люди, которых он считал частью своего дома, оказались винтиками в мясорубке, которая сожрала его лучшего друга.

— Николаич, почему ты молчал? Десять лет. Ты видел, как меня сажали. Ты видел, как Марина сходила с ума.

Козлов опустил голову. Его плечи поникли.

— А что бы я сделал, Тёма? — его голос сорвался на шепот. — Я механик. Я гайки кручу. У меня дочка в Питере, внуки. Громов один раз пришёл сюда. Сел на тот табурет, где ты сейчас стоишь. Достал нож и начал чистить яблоко. А потом сказал: «Николаич, ты ведь хочешь, чтобы твои внуки выросли?». И всё. И я замолчал. На десять лет.

Артём почувствовал не злость, а какую-то опустошающую жалость. Этот старик был такой же жертвой, как и все остальные. Страх — лучший клей для империи Громова. Он держит людей крепче любого цемента.

— Мне нужны остальные страницы, — Артём потянулся к блокноту.

— Нет, подожди. Тут есть ещё одна запись. Самая последняя на этой странице. «Ключ под седьмым коленом».

— Что это значит?

— Это технический термин. Семь колен — это старая система отопления в подвале архива администрации. Лёха там что-то спрятал. Не блокнот, что-то другое. Видимо, то, что подтверждает все эти цифры.

Артём собрал блокнот. Его пальцы теперь тоже пахли мазутом и старой тайной.

— Уходи из города, Николаич. Прямо сейчас. Бери машину, ту, что на ходу, и гони к дочке. Громов не простит тебе этот разговор.

Козлов горько усмехнулся.

— Куда я поеду, Тёма? Мои корни здесь, в этой мазутной земле. Я нигде больше не приживусь. Да и не отпустят они меня. Я слишком много слышал, как стучит мотор этой системы.

Артём вышел из гаража. Ветер ударил в лицо с новой силой, принося запах гари. Он шёл вдоль ржавого забора, и в его голове складывался план. Теперь это не было просто возвращением. Это была эксгумация правды.

Он понимал, что каждая секунда теперь на счету. Громов узнает о визите к Козлову через десять минут. Крылов — через пятнадцать. К полуночи за ним будет охотиться весь город. Но теперь у него была карта этого ада.

Он вспомнил лицо Даниила. Племянник, запутавшийся в сетях «Северных», искал тот же путь, что и Лёха когда-то. Путь правды, который ведёт прямо в бетон.

— Не в этот раз, — прошептал Артём, сжимая кулак. — В этот раз бетон будет трещать.

Он ускорил шаг, растворяясь в серой мгле Зареченска. Впереди был архив администрации. Место, где под «седьмым коленом» билось сердце тайны, способной сжечь этот город дотла.

Глава 13: Ужин с дьяволом

Зареченск выдыхал смог, перемешанный с ледяной крупой. Город не жил, он функционировал в режиме медленного гниения, и ресторан «Олимп» был золотым венцом на этом разлагающемся трупе. Три этажа помпезности из девяностых: зеркальные стекла, в которых отражалась серая безнадега промзоны, и швейцар в ливрее, пахнущей кислым потом и дешевым табаком.

Артём стоял у входа, чувствуя, как саднит челюсть после стычки с Крыловым. Во рту стоял медный привкус. Он не выплевывал кровь — берег её как напоминание. Снег таял на воротнике, затекал за шиворот, щекотал кожу холодной, противной струйкой. Он знал, что Громов ждёт. Сергей всегда любил пунктуальность, считая её признаком власти, хотя на деле это была просто ещё одна форма его паранойи.

Лестница была застелена ковром цвета запекшейся крови. Слишком мягко. Ноги утопали в ворсе, скрадывая шаги, и Артёму казалось, что он идет по болоту, которое вот-вот сомкнется над головой. На втором этаже его встретил Кабан. Виктор Степанович Кабанов выглядел нелепо в сером костюме, который трещал на его бычьих плечах. Глаза-щелочки, заплывшие жиром и злобой, сканировали Артёма с профессиональной брезгливостью.

— Руки, — коротко бросил Кабан.

Артём поднял ладони. Пальцы Кабана, толстые и холодные, заскользили по его бокам. Он обыскивал тщательно, с нажимом, словно пытался выдавить из Артёма остатки гордости. Металлоискатель пискнул у пояса. Кабан вытащил складной нож, посмотрел на него, усмехнулся и небрежно бросил в вазу на столике у входа.

— Серый ждёт. Проходи, «возвращенец».

Зал был пуст. Громов выкупил вечер, чтобы никто не мешал ему наслаждаться своим величием. Сергей сидел у окна, за массивным столом из темного дуба. Перед ним дымилась утиная грудка в ягодном соусе — красные потеки на фарфоре выглядели пугающе натурально. Громов не изменился. Всё та же хищная посадка головы, те же идеально уложенные волосы, только седины на висках стало больше, и кожа на лице натянулась так, словно под ней спрятали череп чуть большего размера.

— Садись, Тёма, — Громов не поднял глаз. Он аккуратно отрезал кусок мяса, вилка звякнула о тарелку. Звук был резким, как выстрел в тишине. — Утка сегодня удалась. Соус из брусники, немного горечи, как раз под наше настроение.

Артём сел напротив. Стул был жестким, неудобным. В зале пахло ванилью и жареным мясом, но для Артёма этот запах мешался с вонью заброшенного арматурного завода. Он смотрел на руки Громова. Маникюр, чистота. А ведь этими руками они когда-то вместе вытаскивали Лёху из драки в «Северных».

— Ты звал не за рецептами, Сереж, — Артём не прикоснулся к меню, которое официант пододвинул ему с грацией похоронного распорядителя. — Давай сразу к делу. Блокнот у тебя?

Громов наконец поднял глаза. В них не было злобы. Хуже — там было искреннее, глубокое разочарование, какое испытывает хозяин, когда породистый пёс вдруг нагадил на ковер. Он отложил приборы и вытер губы салфеткой. Жест был медленным, нарочитым.

— Ты всегда был слишком прямолинейным, — вздохнул Громов. — Это тебя и сгубило десять лет назад. Ты думал, что правда — это щит. А правда, Тёма, это просто лишний вес. С ней неудобно бегать, с ней невозможно договариваться.

Он наклонился вперед. От него пахло дорогим парфюмом — чем-то древесным и холодным, что забивало естественные запахи живого человека.

— Блокнот… — Громов усмехнулся. — Лёха был романтиком. Писать мемуары в нашем городе — это всё равно что подписывать себе смертный приговор и просить, чтобы его исполнили в замедленной съемке. Ты ведь понимаешь, что в этих записях нет ничего, что я не мог бы купить или уничтожить за час?

— Тогда зачем весь этот цирк? — Артём сжал кулаки под столом. Кожа на костяшках натянулась, заныли старые шрамы. — Зачем Крылов лез ко мне в квартиру? Зачем твои шестерки жгли кафе?

— Чтобы ты понял правила, — голос Громова стал жестким, как бетонная плита. — Зареченск — это мой дом. Не твой. Ты вернулся из небытия, отсидел свой срок и должен был тихо забиться в щель, работать в гараже, пить водку и ждать старости. Но ты полез в архивы. Ты потащил за собой Даниила. Мальчик способный, но глупый. У него твои гены, Тёма. Он не понимает, когда нужно остановиться.

Громов достал из внутреннего кармана пиджака предмет, обернутый в темную бархатную тряпицу. Он положил его на стол и медленно развернул. Внутри лежал перстень. Тот самый, с двуглавым волком, который Артём видел на фотографии в блокноте. Только теперь он был залит чем-то темным, засохшим.

— Козлов был старым дураком, — буднично сообщил Громов. — Он думал, что если он «мозг» схемы, то он незаменим. Но мозги имеют свойство вытекать, если череп слишком сильно сжать.

Артём почувствовал, как в горле встал ком. Перед глазами поплыли красные круги. Козлов. Тихий старик с мазутными руками, который просто хотел дожить свой век.

— Ты… — Артём начал подниматься, но Громов жестом остановил его. Кабан у двери напрягся, рука его скользнула под пиджак.

— Сядь, — приказал Громов. — Это подарок. На память о том, что бывает с теми, кто не умеет хранить чужие секреты. Блокнот не спас Козлова. И тебя не спасет.

Громов пододвинул перстень к Артёму. Тот смотрел на металл, и ему казалось, что он слышит крик механика в ту ночь, когда за ним пришли. Зал ресторана вдруг стал слишком маленьким, душным. Зеркала на стенах словно начали сдвигаться, превращаясь в стены камеры.