Пепел вместо имени

Крылов не ответил. Он просто стоял, глядя на Артёма так, словно видел перед собой привидение. Его мир, его выстроенная за десятилетия крепость из лжи и коррупции, только что дала трещину. Глубокую. Смертельную.

Артём вышел из кабинета, не дожидаясь ответа.

Коридор казался бесконечным. Мимо него проходили люди в форме, несли бумаги, смеялись, обсуждали планы на вечер. Они еще не знали, что земля под их ногами начала дрожать.

На выходе из здания его снова встретил дежурный. Теперь он смотрел на Артёма с любопытством, смешанным с опаской. Слухи в этом здании распространялись быстрее, чем инфекция.

Артём вышел на крыльцо. Воздух был холодным, кусачим. Небо над Зареченском затянуло серыми, тяжелыми тучами, которые цеплялись за крыши панельных пятиэтажек. Город казался огромным зверем, который затаился перед прыжком.

Он достал сигарету и попытался прикурить, но пальцы слегка дрожали. Не от страха — от переизбытка адреналина. Он только что перешел черту. Теперь пути назад не было. Либо он сломает Громова и Крылова, либо они раздавят его.

Мимо проехала патрульная машина. Водитель притормозил, долго смотрел на Артёма через стекло, а потом медленно поехал дальше. Слежка началась. Теперь каждый его шаг будет под прицелом. Каждое слово будет записано.

Он пошел прочь от здания РОВД, чувствуя на спине десятки взглядов. Зареченск не прощал возвращений. Зареченск любил мертвых героев больше, чем живых свидетелей. Артём знал это как никто другой. Но сейчас ему было плевать. У него была цель. И у него была правда, которая жгла карман сильнее, чем любая пуля.

Где-то на окраине города Даниил, наверное, снова лез в неприятности. Марина плакала над счетами. Громов пил дорогое вино в своем «Олимпе». А Леха… Леха лежал в сырой земле и ждал правосудия.

Артём затянулся горьким дымом и ускорил шаг. Время пошло. Но не его время. Время тех, кто считал этот город своей собственностью.

Глава 9: Учитель и его тени

Воздух в Зареченске в этот вечер был особенно тяжёлым, словно его пропустили через фильтр старого дизельного двигателя. Артём шёл по улице Советской, чувствуя, как затылок сверлит чужой взгляд. Это не была паранойя — это был опыт, въевшийся под кожу за годы, когда тишина означала лишь затишье перед ударом заточки. Хруст гравия под подошвами казался слишком громким. Город вымирал рано, прячась за зашторенными окнами и железными дверями, за которыми люди пытались убедить себя, что их это не касается.

Скула, куда приложился Крылов, ныла тупой, пульсирующей болью. Хорошая боль. Она отрезвляла, не давала провалиться в липкую рефлексию. Артём свернул в подворотню, где пахло кошачьей мочой и сырым бетоном. Здесь, за гаражами, время застыло в 1994-м. Те же надписи на стенах, только слоёв краски стало больше, и они отваливались пластами, обнажая кирпичную кладку, похожую на гнилые зубы.

Спортзал «Удар» располагался в подвале бывшего Дома культуры. Вывеска давно потеряла половину букв, и теперь там значилось просто «У… ар». Артём остановился перед тяжёлой стальной дверью. Он не был здесь десять лет, но руки сами вспомнили специфический ритм стука: три коротких, пауза, один тяжёлый.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышался скрежет засова — звук металла по металлу, от которого сводило челюсти. В проёме показался Николай Иванович Сидоров. В народе — Иваныч, для своих — Старый. Время не просто поработало над ним, оно его вытесало. Лицо Иваныча напоминало корягу, вытащенную из болота: глубокие борозды морщин, перебитый нос и глаза, сохранившие ясность, которая пугала больше, чем любая агрессия.

— Явился, — Иваныч не спросил, он констатировал факт. Голос его звучал как треск ломающегося льда.

— Здравствуй, Иваныч.

Старик отступил в сторону, пропуская Артёма в царство пота и магнезии. Запах ударил в нос мгновенно. Это был запах его юности — смесь кожаных мешков, старых матов и дешёвого хлора. В зале было полутемно. Единственная лампа под потолком раскачивалась, отбрасывая длинные, уродливые тени на стены, увешанные пожелтевшими плакатами с боксёрами, чьи имена давно стёрлись из памяти.

— Слышал, ты Крылову рожу в администрации замарал, — Иваныч закрыл дверь и задвинул засов. — Глупо. Олег не прощает, когда ему портят костюм.

— Он первый начал, — Артём прошёл к рингу. Канаты провисли, обмотка местами лопнула, обнажая стальной трос. — Мне нужно место, Иваныч. Просто пару часов тишины. И мешок, который не даст сдачи.

— Мешки здесь только такие, — старик кивнул на тяжёлую «грушу» в углу, латанную-перелатанную скотчем. — Садись. Чай будешь? Или сразу в петлю?

— Чай. Если он не из веника.

Они прошли в тренерскую — крошечную каморку, забитую кубками, которые давно потеряли блеск. Иваныч возился с плиткой, а Артём разглядывал старую фотографию под стеклом на столе. На ней были трое. Он сам — молодой, с дерзким взглядом и разбитыми костяшками. Сергей Громов, улыбающийся так, словно весь мир уже принадлежал ему. И Лёха. Лёха стоял посередине, положив руки им на плечи. Он всегда был связующим звеном. Тем, кто гасил их конфликты и верил, что «пацанское слово» — это не просто звук.

— Фотографию убери, — голос Иваныча вырвал его из оцепенения. — Мертвецам не нравится, когда на них пялятся. А живым — тем более.

Старик поставил перед ним гранёный стакан в подстаканнике. Чай был чёрным как дёготь и горьким.

— Зачем вернулся, Артём? Десять лет — срок приличный. Мог бы зацепиться где-нибудь на севере. Вахты, деньги, бабы новые. Зачем тебе этот гнилой угол?

— Долги пришёл отдавать, Иваныч. Те, что не деньгами меряются.

— Громов тебя сожрёт. Он теперь не тот Серёга, который в этом зале сопли размазывал после каждого спарринга. У него теперь зубы из вольфрама. Он город под себя подмял, полицию купил, судей прикормил. Ты для него — заноза. Неприятно, но вытаскивается одним движением пинцета.

Артём достал блокнот Лёхи и положил его на стол. Иваныч взглянул на обложку, и его рука, державшая чайник, заметно дрогнула.

— Откуда это у тебя? — шепнул старик.

— Даниил притырил. Думал, ценность какая. Оказалось — карта минного поля. Иваныч, ты ведь знал, что Лёха что-то копал под Громова перед смертью?

Старик долго молчал. Слышно было, как в углу капает вода из крана — мерно, раздражающе.

— Лёха был слишком честным для этого времени, — наконец произнёс Иваныч. — Он думал, что если выведет Громова на чистую воду, всё вернётся на круги своя. Что вы снова станете братьями. Наивный дурак. Он не понимал, что Серёжа уже тогда продал душу за первый миллион.

— В блокноте упоминается четвертая пристань. И какая-то «сделка с тишиной». Ты что-нибудь об этом знаешь?

Иваныч встал, подошёл к окну, закрашенному серой краской, и процарапал ногтем небольшую щель.

— В порту тогда творились дела, о которых в газетах не пишут. Контрабанда была лишь верхушкой. Громов через пристань вывозил то, что не должно было покидать страну. А Лёха… он случайно увидел список «пассажиров». Тех, кого Громов прятал в контейнерах. Это были не люди, Артём. Это были… — старик запнулся. — В общем, не лезь туда. Это выше Громова. Намного выше.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от осознания масштаба ямы, в которую он прыгнул.

— Мне нужно тренироваться, Иваныч. Мышцы забыли, что такое тяжесть. Реакция стала как у сонного кота. Если я завтра встречусь с Кабаном снова, я хочу быть уверен, что его челюсть разлетится вдребезги.

— Мешок в твоем распоряжении, — Иваныч кивнул на зал. — Бинты возьми в шкафу. Мои старые. Они ещё помнят вкус побед.

Артём вышел в зал. Он снял куртку, оставшись в серой майке, которая подчеркивала его худобу — жилистую, сухую тюремную форму. Он начал бинтовать руки. Медленно. Виток за витком. Ткань ложилась на кожу, стягивая кисти, превращая их в инструменты. Каждый оборот бинта — как молитва. За Лёху. За сестру. За погубленные годы.

Он подошел к мешку. Первый удар был пробным, легким. Мешок едва качнулся, ответив глухим, пыльным звуком. Артём закрыл глаза. Он представил перед собой Громова. Его холеную морду, его снисходительный взгляд. Второй удар был резче. Третий — серией.

Левый хук, правый прямой, уход. Снова. Быстрее. Пот мгновенно выступил на лбу. Воздуха стало не хватать, легкие горели, словно в них плеснули кислоты. Но он не останавливался. В каждом ударе была накопленная за десять лет ярость. Он бил не мешок — он бил свою судьбу. Он бил несправедливость, одиночество, предательство.

Иваныч стоял в дверях тренерской, скрестив руки на груди. Он смотрел на Артёма и видел в нём того самого волка, которого когда-то приметил в стае дворовых пацанов. Только теперь этот волк был ранен, но оттого стал в сто крат опаснее.

— Ноги! — крикнул старик. — Ногами работай, а не только кулаками! Ты стоишь как столб! Громов тебя расстреляет с дистанции, если не будешь двигаться!

Артём начал перемещаться. Рваный ритм. Прыжок, уклон, контратака. Пол под ногами был скользким от пота и пыли, но он чувствовал опору. Зал словно подпитывал его. Стены, впитавшие крики и стоны тысяч парней, теперь отдавали эту энергию ему.

Он бил до тех пор, пока костяшки не начали гореть сквозь бинты. Когда он остановился, мешок бешено раскачивался, а сам Артём тяжело дышал, опершись руками на колени. Перед глазами плыли красные круги.

— Неплохо для пенсионера, — Иваныч подошел и протянул ему полотенце. Оно было жестким, как наждачная бумага. — Но ты слишком зациклен на мести. Месть — это плохой бензин. На нем далеко не уедешь, мотор заглохнет в самый неподходящий момент.

— А на чем ехать, Иваныч? На прощении?

— На холоде, Артём. Внутри должен быть лед. Когда ты бьешь, ты не должен ненавидеть. Ты должен просто выполнять работу. Как хирург. Или как палач.

Они снова вернулись в тренерскую. Артём сел, чувствуя, как мышцы начинают приятно ныть. Это была живая усталость.

— Иваныч, ты сказал про список в порту. Что это были за «пассажиры»?

Старик сел напротив и тяжело вздохнул. Его руки, лежавшие на столе, заметно подрагивали. Старая травма или просто возраст — Артём не знал.

— Это были дети, Артём. Дети из детдомов, беспризорники, те, кого никто не искал. Громов организовал канал. Их вывозили за границу. Куда — я не знаю. Но Лёха нашел документы. Он хотел идти в прокуратуру. Не к Крылову, а выше. Но не успел. В ту ночь, когда его нашли… он должен был встретиться с посредником.

Артём сжал кулаки. Ярость, которую он только что выплеснул на мешок, вернулась с новой силой, еще более темная и густая.

— Кто был посредником?

— Человек из церкви, — тихо произнес Иваныч. — Андрей Соловьев. Помнишь его? Он тогда только начинал свою службу.

— Андрей? — Артём нахмурился. — Он же был тихим, вечно с книжками.

— Тихие омуты самые глубокие, — Иваныч посмотрел на Артёма в упор. — Сходи к нему. Он теперь в храме на окраине. Но будь осторожен. Андрей умеет слушать, но ещё лучше он умеет молчать.

Артём встал. Усталость как рукой сняло. Информация жгла его изнутри.

— Спасибо, Иваныч. За чай и за правду.

— Правду нельзя съесть, Артём. Ею можно только подавиться. Ты это… если что, приходи. Ключ у меня всегда в одном и том же месте, за пожарным щитом.

Артём вышел из подвала. Ночь стала ещё холоднее. Город спал, но этот сон был беспокойным. Где-то выла сирена, в окнах мелькали тени. Он шел по улице, и его тень, длинная и рваная, следовала за ним по пятам.

Он чувствовал, что круг сужается. Блокнот, четвертая пристань, пропавшие дети, священник… Громов выстроил свою империю на костях тех, кто не мог защититься. И Артём теперь был единственным, кто мог этот фундамент разрушить.

Он вспомнил лицо Лёхи на фотографии. Теперь он понимал, почему друг был так напуган в свой последний вечер. Он не просто ввязался в криминальные разборки — он коснулся абсолютного зла. И это зло теперь смотрело на Артёма глазами фонарей Зареченска.

Дойдя до угла дома, Артём резко остановился. Инстинкт. За спиной, метрах в двадцати, хлопнула дверь машины. Обычный звук, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. Он не стал оборачиваться. Он просто свернул во двор, нырнув в лабиринт детских площадок и сушилок для белья.

Слежка стала открытой. Громов больше не играл в прятки. Ему нужно было либо сломать Артёма, либо уничтожить его.

Артём прошел сквозь узкий лаз в заборе и оказался на пустыре. Здесь когда-то планировали построить торговый центр, но деньги разворовали, и остался только бетонный скелет, обросший бурьяном. Он замер в тени одной из опор.

Из темноты вышли двое. Не Кабан и не его шестерки. Эти были другими. Подтянутые, в темных куртках, с одинаковыми короткими стрижками. Профессионалы. Такие не бьют битами — они работают быстро и чисто.

— Волков, не усложняй, — голос одного из них был лишен эмоций. — Отдай блокнот, и мы разойдемся. Нам не нужны лишние трупы в этом районе.

— Всем чего-то нужно от этого блокнота, — Артём медленно вытащил вещь из кармана, придерживая её пальцами. — Только вот читать вы, похоже, не любите.

Он не стал ждать нападения. Он знал, что в бою с профессионалами секунда промедления равна смерти. Он рванулся вправо, за бетонную плиту, и тут же услышал сухой щелчок. Пуля выбила крошку из бетона в десяти сантиметрах от его головы.

Началась охота. Но на этот раз Артём знал территорию лучше. Он вырос в этих руинах. Он знал каждый провал в полу и каждую торчащую арматуру.

— Ну, давайте, — прошептал он, чувствуя, как внутри разливается холодный, расчетливый покой. — Посмотрим, чему вас учили в ваших конторах.

Он нырнул в темноту подвального уровня недостроя. Впереди была долгая ночь. Но теперь у него была цель, превосходящая его собственную жизнь. Он должен был довести дело Лёхи до конца. Чего бы это ни стоило.

Глава 10: Голос, который нельзя забыть

Жёлтый свет одинокой лампочки под потолком кухни в квартире Марины не светил, а скорее пачкал пространство. Он выхватывал из полумрака жирные пятна на клеёнке стола, щербатые края старых чашек и спину Артёма, ссутуленную, застывшую в неподвижности тяжёлого зверя. В квартире пахло застарелым жиром, дешёвым стиральным порошком и тем специфическим ароматом человеческой усталости, который не выветривается десятилетиями.

Артём смотрел на рюкзак Даниила. Обшарпанный чёрный нейлон с оторванной лямкой, валявшийся на табуретке, выглядел как улика, которую страшно трогать. В этом рюкзаке — вся нехитрая жизнь пацана, который решил, что он взрослее, чем есть на самом деле. Энергетики, засаленные тетрадки, липкие крошки от чипсов. И что-то ещё. Что-то, что заставило Даниила врать в глаза, прятать взгляд и уходить в ночь.

Артём протянул руку. Пальцы, всё ещё пахнущие оружейным маслом и дешёвым табаком, коснулись молнии. Собачка застряла. Он дёрнул — резко, с тем надрывным звуком, который издаёт рвущаяся ткань. Внутри, среди хлама, лежал он. Небольшой блокнот в переплёте из искусственной кожи, когда-то чёрном, а теперь стёртом до неприятного серого цвета, напоминающего кожу утопленника.

У Артёма перехватило дыхание. Не от страха — от узнавания. Этот блокнот он видел сотни раз. Лёха всегда таскал его во внутреннем кармане куртки. Лёха, который записывал туда всё: от телефонов девчонок до графиков отгрузки в порту. Лёха, которого не стало десять лет назад, а его почерк, его секреты — вот они, лежат на засаленной клеёнке, прикрытые обёрткой от «Сникерса».

Он открыл первую страницу. На него пахнуло старой бумагой и чем-то неуловимым, похожим на запах Лёхиной «девятки» — смесью бензина и дешёвого одеколона. Почерк был нервным, косым, с буквами, которые то взлетали вверх, то падали в пропасть полей. Но это был не просто дневник.

— Ты же обещал, что всё сожжёшь, — прошептал Артём в пустоту кухни.

Холодильник «Бирюса» в углу зашёлся в истерическом припадке вибрации, словно поддакивая. Артём перелистнул страницу. Цифры. Колонки цифр. Аббревиатуры, которые для постороннего были шумом, но для него — кодом доступа в ад. «С.П. — 50.000 (транш 4)», «О.К. — 15.000 (крыша)».

С.П. — Сергей Павлович Громов.

О.К. — Олег Крылов.

Сделка десятилетней давности. Союз, скреплённый не кровью, а чем-то более липким — общим грехом. Громов давал деньги, Крылов обеспечивал тишину. Машина правосудия, смазанная баблом, катилась по телам таких, как Волков, не замечая препятствий.

Артём чувствовал, как внутри него начинает ворочаться тяжёлая, вязкая ярость. Она не была горячей. Она была ледяной, как вода в проруби, и такой же глубокой. Он вспомнил те допросы. Крылов, тогда ещё молодой капитан с жадными глазами, бил его под дых аккуратно, чтобы не оставить следов на коже, но чтобы выбить душу. А за стеной, в «Мерседесе», сидел Громов и ждал, когда Артёма упакуют в автозак.

Но цифры были лишь началом. Дальше шёл шифр. Лёха всегда был помешан на конспирации, начитавшись старых детективных романов. Они в детстве придумали свой код — «решётку». Нужно было наложить трафарет на текст, чтобы прочитать истинный смысл. Трафарета не было, но Артём помнил принцип. Каждое третье слово второй строки. Каждое пятое — третьей.

Он взял огрызок карандаша, лежавший на подоконнике, и начал выписывать слова на полях газеты «Зареченский рабочий».

«Порт… четвёртая… бетон… под… фундаментом…».

Сердце ударило в рёбра. Тяжёлый, глухой удар. Четвёртая пристань. Место, где десять лет назад нашли машину Лёхи. Пустую, с открытыми дверями. Следствие тогда сказало — несчастный случай, не справился с управлением, тело унесло течением. Только вот Лёха водил как бог, а течение в том месте — как в стоячем болоте.

Артём вчитывался в записи, и перед ним разворачивалась картина, от которой тошнило. Громов не просто строил терминал. Он закапывал там концы. Всё, что могло связать его с делом о пропавших контейнерах, всё, что могло вывести на заказчиков из Москвы — всё ушло под бетон четвёртой пристани. И Крылов лично подписывал акты приёмки, зная, что под слоем раствора лежат не только ворованные трубы, но и жизни.

— Так вот почему ты так засуетился, Олег, — Артём сжал карандаш так, что грифель хрустнул и отлетел в сторону. — Блокнот не сгорел. И Даниил его нашёл. Где? В гараже? В старом тайнике Лёхи?

Он представил своего племянника. Глупый малый, возомнивший себя наследником криминальной славы. Даниил нашёл этот блокнот и, вместо того чтобы сжечь его или отдать матери, решил поиграть в шантаж. Попытался продать Громову его собственную смерть.

А Громов… Громов таких не покупает. Громов таких закатывает в тот же бетон.

Артём встал и подошёл к окну. Стекло было холодным и грязным. Сквозь него двор казался вытравленным кислотой — серые тени, чёрные остовы деревьев, оранжевый глаз фонаря, мигающий в агонии. Где-то там, в этом лабиринте панелек, сейчас бегал Даниил, прижимая к груди мнимое сокровище, которое уже превратилось в мишень на его спине.

Внезапно дверь в прихожей скрипнула. Артём замер. Он не слышал шагов в подъезде — значит, вошедший умел двигаться тихо. Или у него были ключи.

Марина? Нет, она на смене в больнице, вернётся только утром.

Даниил? Маловероятно, пацан сейчас забился в какую-нибудь щель.

Артём бесшумно взял со стола тяжёлую чугунную сковородку. Глупое оружие, но в ближнем бою — надёжное. Он прижался к стене у дверного проёма кухни, замерев и почти перестав дышать. В воздухе пахло сыростью прихожей и чем-то ещё… резким, химическим. Лосьон после бритья. Дорогой. Знакомый.

Тень легла на линолеум коридора. Длинная, ломаная. Человек вошёл в кухню уверенно, не таясь.

— Брось посуду, Волков. Ты не в комедии снимаешься.

Голос Крылова ударил по ушам, как хлопок бича. Подполковник стоял посреди кухни, засунув руки в карманы безупречного пальто. На его лице играла та самая улыбка, которую Артём ненавидел больше, чем его кулаки — снисходительная, хозяйская.

— Как вошёл? — Артём не опустил сковороду, но из тени вышел.

— У этого дома нет дверей, которые бы я не открыл, — Крылов кивнул на рюкзак на столе. — Вижу, ты уже причастился к наследию покойного Алексея. Ностальгия — штука опасная. От неё глаза слезятся, а в нашем деле нужно смотреть в оба.

Крылов медленно подошёл к столу, отодвинул ногой табуретку и сел. Он выглядел здесь чужеродно, как антикварная ваза в мусорном баке.

— Отдай блокнот, Артём. По-хорошему прошу. В последний раз. Ты ведь понимаешь, что это не просто бумага. Это детонатор. Если он сработает, накроет всех. И тебя, и твою сестру, и этого дегенерата Даниила.

— Ты пришёл сюда угрожать? — Артём сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — В доме моей сестры? Ты совсем берега попутал, подполковник. Ты здесь не в кабинете. Здесь стены могут и не выдержать.

— Остынь, — Крылов даже не шелохнулся. — Я пришёл договариваться. Громов хочет крови. Ему блокнот нужен только для того, чтобы убедиться, что все концы обрублены. А мне… мне нужно, чтобы ты исчез. Навсегда. Я дам тебе денег. Столько, сколько ты не заработаешь за десять жизней. Уедешь в Таиланд, заведёшь себе домик у моря, будешь пить ром и трахать местных шлюх. Только блокнот дай мне.

Артём смотрел в глаза Крылова. Кварцевые, пустые. В них не было правды, только расчёт. Крылов хотел кинуть Громова. Он хотел получить компромат в свои руки, чтобы самому диктовать условия «хозяину города». Старая игра: крыса пытается перегрызть горло волку, пока тот спит.

— Знаешь, что Лёха написал про тебя в конце? — тихо спросил Артём. — Он написал: «Олег — это пустота. У него нет дна».

Улыбка Крылова дрогнула. На мгновение за маской лощёного офицера показалось нечто иное — испуганное, злое ничтожество, которое всю жизнь дрожало за свою шкуру.

— Лёха был трупом уже тогда, когда взял ручку в руки, — прошипел подполковник. — И ты сейчас повторяешь его маршрут. Ты думаешь, ты герой? Ты думаешь, ты кого-то спасёшь? Ты просто мусор, Артём. Старый, ржавый хлам, который мешает нормальным людям жить.

— Нормальным — это тебе? — Артём поставил сковороду на стол. Звук был тяжёлым, окончательным. — Который торгует жизнями пацанов? Который закатывает правду в бетон четвёртой пристани?

Крылов замер. Его глаза расширились. Он не ожидал, что Артём уже дошёл до шифра. Тишина в кухне стала невыносимой. Слышно было, как на лестничной клетке хлопнула дверь лифта, как где-то за стеной надрывно кашляет старик.

— Откуда ты… — начал Крылов, но осекся.

Он быстро полез во внутренний карман пальто. Артём среагировал мгновенно — годы на зоне научили его, что движение за пазуху никогда не заканчивается предложением закурить. Он бросился вперёд, опрокидывая стол. Чашки полетели на пол, разбиваясь вдребезги.

Крылов успел выхватить пистолет, но Артём уже вцепился в его руку. Они рухнули на линолеум, тяжело, с хрустом ломаемой мебели. Подполковник оказался неожиданно сильным, жилистым. Он бил Артёма локтем в лицо, пытаясь высвободить ствол. Артём чувствовал вкус крови во рту, слышал собственный хрип, но хватку не ослаблял.

— Не отдашь… — рычал Крылов, багровея. — Сдохнешь… как пёс…

Артём ударил его головой в переносицу. Раздался противный хруст. Крылов взвыл, его хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Артём вывернул его руку, послышался щелчок сустава. Пистолет отлетел под холодильник.

Они катались по полу среди осколков и остатков ужина. Артём навалился сверху, прижимая предплечье к горлу подполковника. Крылов хрипел, его глаза закатывались, пальцы судорожно скребли по линолеуму, пытаясь нащупать хоть что-то.

В этот момент в прихожей снова послышался шум. Резкий, быстрый. Дверь распахнулась от удара ноги.

— Всем стоять! Носом в пол!

В кухню ворвались двое в масках, с укороченными автоматами. Лазерные целеуказатели заметались по стенам, по лицам, застыв красными точками на лбу Артёма.

Это был не ОМОН. У тех нет таких татуировок на фалангах пальцев. Громов прислал зачистку.

— Встали! — рявкнул один из налётчиков. — Где книга?

Крылов, хрипя и отплёвываясь кровью, попытался что-то сказать, но получил прикладом в висок. Он обмяк, растекаясь по полу бесформенной кучей дорогой ткани.