Пепел вместо имени

— Кто такой К.? — прошептал Артем, глядя на бисерные строчки. — Козлов, ты же знал всех. Кто был «К» в девяностых, кроме мелкой сошки?

— Крылов, — Козлов выпрямился, вытирая руки о ветошь, которая когда-то была футболкой. — Олег тогда еще лейтенантом бегал, гонор выше крыши, а в карманах — вошь на аркане. Громов его прикармливал. Сначала по мелочи, потом плотно посадил на зарплату. Если Леха видел их вместе в порту, значит, Крылов тогда уже не просто глаза закрывал. Он ворота открывал.

Артем закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла та ночь. Грязь под ногтями, вкус собственной крови во рту и Громов, стоящий под дождем. Сергей тогда выглядел потерянным, но теперь Артем понимал: это была отличная актерская игра. Сергей никогда не терялся. Он просто выбирал наиболее выгодную маску.

— Порт, — Артем поднялся. Колени хрустнули. — Нам нужно проверить четвертую пристань. Если Леха что-то спрятал под настилом, оно может там лежать до сих пор. В Зареченске десятилетиями ничего не меняется, только ржавчина становится толще.

— Ты с ума сошел? — Козлов подошел к нему, обдав запахом махорки и чеснока. — Четвертая пристань — это сейчас частная территория «Громов-Логистик». Там заборы с колючкой под током и собаки, которые людей жрут быстрее, чем колбасу. Ты туда не зайдешь. Тебя срежут на подходе.

Артем хотел ответить, но звук снаружи заставил его замолчать. Это был не случайный шум спящего города. Тяжелый, уверенный гул мощного двигателя. Шины хрустнули по гравию прямо перед воротами гаража. Свет фар ударил в щели между створками, разрезая полумрак бокса на ровные световые полосы.

Козлов моментально выключил переноску. Тьма стала абсолютной, тяжелой, как ватное одеяло.

— Гости, — выдохнул механик, нащупывая в углу тяжелую монтировку. — Быстро они тебя вычислили, Тема.

Артем не двигался. Он чувствовал, как внутри него просыпается старый, хорошо знакомый холод. Это не был страх. Это была предельная концентрация, когда мир сужается до точки, а время начинает течь медленно, как патока. Он спрятал блокнот под куртку, прижав его к телу.

Снаружи хлопнула дверь машины. Одна, потом вторая.

— Николаич! — голос Виктора Кабанова, прозванного Кабаном, был похож на хриплое рычание. — Открывай, старый. Мы знаем, что ты там не один. Не заставляй нас портить твое имущество. У нас сегодня настроение… творческое.

Козлов посмотрел на Артема. В темноте блеснули его глаза. Артем едва заметно качнул головой. «Не открывай».

— Пошел к черту, Кабан! — крикнул Козлов. — У меня закрыто! Приходи завтра в рабочее время, если тачка заглохла!

Снаружи воцарилась тишина. Она длилась секунд десять, а потом раздался скрежет металла. Они не стали ломать замок. Они просто зацепили трос за ручки ворот и дали газу.

Створки гаража выгнулись с жалобным стоном. Болты, державшие петли в старой кирпичной кладке, начали вылетать с сухим треском, как пробки из бутылок. Еще рывок — и левая створка с грохотом рухнула на бетонный пол, подняв облако многолетней пыли.

В образовавшийся проем хлынул свет фар припаркованного джипа. В этом слепящем ореоле стоял Кабан. Огромный, квадратный, в кожаном плаще, который делал его похожим на монумент самому себе. За его спиной маячили еще двое — молодые, «отмороженные», с бейсбольными битами в руках.

— Тесновато у тебя тут, Николаич, — Кабан шагнул внутрь, брезгливо обходя лужу масла. — Вентиляция плохая. Мозги киснут.

Артем вышел из тени. Он стоял прямо перед Кабаном, не пытаясь принять защитную позу. Руки опущены, плечи расслаблены. Он знал: Кабан — это мышцы, а не мозг. Его нужно не бить, его нужно ломать изнутри.

— Виктор, — Артем произнес имя тихо, но оно перекрыло гул работающего двигателя снаружи. — Ты всё еще на побегушках? Я думал, за десять лет ты хоть до зама дорос. А ты всё так же — двери выносишь.

Кабан осклабился. Его лицо, изрезанное шрамами и оспой, превратилось в маску злобы.

— Волков. А ты всё такой же борзый. Громов просил передать, что Зареченск — город маленький. Здесь все всё видят. И блокнотик, который твой племяш притырил… он Сергею Павловичу очень дорог. Как память. Отдай по-хорошему.

— Память — это хорошо, — Артем сделал полшага вперед. — Только память у Сергея избирательная. Он забыл, как мы втроем на этом самом пустыре клятвы давали. Забыл, кто его из петли вытаскивал, когда он в карты проигрался.

— Лирика — это для девок в парке, — Кабан сплюнул на пол. — Короче, план такой. Ты отдаешь книжку, берешь племянника, сестру и валишь из города на первом же автобусе. Если до утра вас тут не будет — я за себя не ручаюсь. Громов добрый, он дает шанс. Я — не добрый.

Кабан кивнул своим парням. Те начали действовать методично и страшно. Один из них подошел к верстаку Козлова и одним ударом биты снес тиски. Инструменты посыпались на пол со звоном, похожим на крик раненого зверя. Второй замахнулся на «Волгу», которую Козлов восстанавливал последние три года. Удар пришелся по лобовому стеклу. Оно пошло «паутиной», жалобно хрустнув.

— Перестаньте! — крикнул Козлов, бросаясь к машине, но один из парней толкнул старика в грудь. Механик упал на колено, тяжело дыша.

Артем почувствовал, как в груди закипает черная, густая ярость. Это было то самое чувство, которое он пытался похоронить в себе все годы отсидки. Оно было похоже на раскаленный свинец, текущий по венам. Он посмотрел на Кабана. Тот стоял, довольно ухмыляясь, наблюдая за погромом.

— Тебе блокнот нужен, Витя? — Артем медленно вытащил вещь из-под куртки. — Подойди и возьми. Только помни: Лёха его не для тебя писал. И не для Громова.

Кабан сделал шаг, протягивая руку. Его пальцы, толстые и короткие, задрожали от жадности. В этот момент Артем не стал бить кулаком. Он ударил локтем — коротко, вразрез, прямо в переносицу Кабана.

Звук был такой, словно сломали сухую ветку. Кабан взвыл, отшатнувшись. Кровь брызнула на его кожаный плащ, мгновенно став темной в свете фар.

Парни с битами замерли на секунду, не веря, что кто-то посмел тронуть «хозяина района». Этой секунды Артему хватило. Он подхватил с пола тяжелый газовый ключ и швырнул его в ближайшего. Инструмент попал парню в колено. Раздался крик, полный боли, и боевик рухнул, выронив биту.

— Мочи его! — прохрипел Кабан, зажимая лицо руками. Из-под его пальцев хлестала кровь.

Второй парень замахнулся битой, целясь Артему в голову. Артем нырнул под удар, чувствуя, как дерево свистнуло в миллиметре от затылка. Он захватил руку нападавшего, провернул ее и с силой впечатал парня лицом в острый угол верстака.

Гараж наполнился звуками борьбы: тяжелым дыханием, матом, ударами. Козлов, придя в себя, подхватил монтировку и встал рядом с Артемом. Старик тяжело дышал, но его глаза горели молодым, злым огнем.

— Уходите, — Артем тяжело дышал, глядя на поверженных врагов. — Пока я вам кости в муку не перетер. Передай Громову, Витя… передай своему хозяину, что я приду за ним. И блокнот будет моим пропуском в его кабинет.

Кабан поднялся, пошатываясь. Его лицо было залито кровью, превратившись в месиво. Он смотрел на Артема с ненавистью, в которой читался первобытный страх.

— Ты труп, Волков, — выдавил он через силу. — Ты и вся твоя семейка. Громов этого не простит. Ты вырыл себе могилу прямо здесь, в этом мазуте.

Они отступили к машине. Задний ход, рев мотора, визг шин. Джип сорвался с места, скрываясь в тумане промзоны. В гараже снова стало тихо, если не считать звука капающей воды из пробитого радиатора «Волги».

Артем подошел к Козлову. Помог старику подняться. Тот выглядел осунувшимся, постаревшим на десять лет за одну ночь. Он посмотрел на свою разрушенную мастерскую, на изувеченную машину, которая была его единственной отдушиной.

— Извини, Николаич, — Артем опустил голову. — Я не хотел, чтобы так вышло.

— Не извиняйся, — Козлов сплюнул кровь. — Я знал, на что шел, когда открывал тебе дверь. Громов всё равно бы пришел. Раньше или позже. Он не терпит тех, кто помнит его нищим.

Артем поднял с пола блокнот. Он был испачкан в пыли, но цел. Он открыл последнюю страницу, которую не успел дочитать. Там, в самом углу, была приписка, сделанная карандашом, почти неразличимая:

«Если читаешь это, Тема — значит, меня уже нет. Не ищи виноватых среди чужих. Ищи среди своих. Ключ не в порту. Ключ у того, кто держит твою сестру за горло».

Холод в груди Артема сменился ледяным спокойствием. Он понял. Блокнот не был компроматом. Он был картой. И первая точка на этой карте вела не в порт, а в самое сердце его собственной семьи.

— Николаич, у тебя есть где спрятаться? — спросил Артем, глядя в темноту за воротами.

— У брата в деревне отсижусь. А ты? Что ты будешь делать?

— Я пойду до конца, — Артем сжал блокнот в кулаке. — Зареченск долго ждал этого камбэка. Пора начинать шоу.

Он вышел из гаража в холодную ночь. Над городом висел туман, густой и липкий. Где-то вдали завыла собака. Артем шел по пустой дороге, и каждый его шаг отдавался эхом в пустых переулках. Он знал: охота началась. И теперь он был не только добычей, но и загонщиком.

Глава 7: Цена холодных пальцев

Администрация Зареченска пахла одинаково последние сорок лет: смесью дешевого хлора, лежалой бумаги и амбиций, которые сгнили еще на подлете к кабинетам. Артём стоял в холле, разглядывая свои ботинки. На правом носке запеклась капля крови Кабана — крошечный бурый остров в море серой пыли. Он попытался оттереть её подошвой о подошву, но только размазал. Получился грязный штрих, похожий на запятую в предложении, которое он никак не мог закончить.

Турникет лязгал с методичностью гильотины. Охранник, чье лицо напоминало пересушенную воблу, лениво листал какой-то сканворд. Артём чувствовал себя здесь не просто чужим. Он был костью, застрявшей в горле этой вылизанной, муниципальной реальности. Его куртка, пахнущая гарью гаражей и дешевым табаком, казалась здесь вызывающим жестом, почти преступлением.

Лестница была широкой, помпезной, с претензией на имперский размах. Артём поднимался медленно, чувствуя каждый шаг как физическое усилие. Стены были выкрашены в цвет «увядающей мяты» — тошнотворный оттенок, от которого во рту появлялся привкус мела. На третьем этаже тишина стала ватной. Здесь не бегали, здесь не кричали. Здесь душили медленно, через бесконечные согласования и подписи.

Он нашел кабинет 312. На табличке значилось: «Воронцова Елена Алексеевна. Комитет по управлению имуществом». Золотые буквы на черном пластике. Артём замер перед дверью. Его рука, всё еще сохранившая тяжесть газового ключа, на мгновение дрогнула. Он вспомнил её пальцы — тогда, десять лет назад. Они пахли яблоками и морозом. Сейчас за этой дверью была другая женщина. Та, что выжила.

Он вошел без стука.

Елена сидела за столом, заваленным папками. Свет из окна падал ей на плечи, высвечивая мелкие пылинки, танцующие в воздухе. Она не подняла головы. Её пальцы быстро бегали по клавиатуре — сухой, стрекочущий звук, похожий на стрекот саранчи.

— Я же просила, зайдите через пятнадцать минут, — голос её был ровным, отполированным годами службы. — У нас регламент.

— Регламенты меняются, Лена. А люди — нет.

Стрекот прекратился. В кабинете стало так тихо, что Артём услышал гудение холодильника в углу. Елена медленно подняла голову. Её глаза — когда-то живые, искрящиеся — теперь напоминали два куска дымчатого кварца. Холодных. Непроницаемых. Морщинка между бровями стала глубже, а губы были сжаты в тонкую, едва заметную линию.

— Артём? — она произнесла это имя так, словно проверяла на вкус давно просроченный продукт. — Ты… ты не должен был приходить сюда.

— Я много чего не должен был делать за последние десять лет, — он прошел вглубь кабинета и сел на стул для посетителей. Стул был жестким, неудобным, словно специально сконструированным для того, чтобы человек чувствовал свою ничтожность перед государственным аппаратом. — Но город — штука круглая. Куда ни пойдешь, всё равно выйдешь к тем, кого оставил.

Елена откинулась на спинку кресла. Её рука непроизвольно потянулась к воротнику блузки, поправляя несуществующую складку. Жест испуганной птицы. Артём заметил, как дрогнули её пальцы. Тонкие, с идеальным нюдовым маникюром. Никаких яблок. Только запах дорогого парфюма с нотками металла.

— Зачем ты пришел? — она попыталась вернуть голосу твердость. — У меня работа. У меня проверка из области. Если нас увидят вместе…

— Нас уже видят, Лена. Камеры в коридоре, охранник внизу. Громов знает, что я здесь, еще до того, как я открыл эту дверь. Не обманывай себя. Ты ведь тоже в его списке, верно? В графе «имущество».

Она побледнела. Пятна румянца на щеках стали казаться нарисованными, чужими на этой восковой коже.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептала она, наклоняясь вперед. — Сергей… он держит город. Все тендеры, все закупки. Если я не буду подписывать то, что нужно, завтра здесь будет сидеть другой человек. А я окажусь на улице. У меня дочь, Артём. Ей скоро в школу.

— Я видел его «работу» сегодня ночью, — Артём подался вперед, сокращая дистанцию. — Он не держит город, он его жрет. И тебя он тоже съест, когда ты перестанешь быть полезной.

Он протянул руку и на мгновение коснулся её ладони, лежащей на столе. Контакт был коротким, как электрический разряд. Кожа Елены была ледяной. На секунду в её глазах мелькнуло что-то прежнее — отблеск той девчонки, которая ждала его у подъезда в старой хрущевке. Искры, которые не успели затушить годы страха.

— Уходи, — она отдернула руку, словно обжегшись. — Пожалуйста. Ты всё портишь. Я только начала… я только смогла всё выстроить.

— Выстроить что? Клетку подороже? — Артём встал. — Громов контролирует тендеры, говоришь? Дай мне факты. Номера контрактов, фирмы-прокладки. Всё, на чём стоит его подпись.

— Ты с ума сошел, — она смотрела на него с ужасом. — Это самоубийство. Он узнает. Крылов из полиции — его личный пес. Он выпотрошит меня за одну лишнюю распечатку.

— Крылов уже точит на меня зубы. Одним поводом больше, одним меньше.

Артём подошел к окну. С третьего этажа площадь казалась театральной декорацией. Черный «Мерседес» Громова, припаркованный у входа, выглядел как жирный, сытый жук. Артём чувствовал спиной взгляд Елены. Он знал, что она борется с собой. С одной стороны — привычное болото безопасности, с другой — этот рваный, злой человек из прошлого, принесший с собой запах свободы и крови.

— В среду, — вдруг тихо произнесла она. — В среду будет заседание комиссии по участку в порту. Четвертая пристань. Громов хочет забрать её под свой терминал. Там документы… они липовые. Экологическая экспертиза подделана.

Артём замер. Четвертая пристань. Блокнот Лехи. Совпадение? В этом городе их не бывало.

— Дай мне эти документы, — он обернулся.

— Я не могу вынести их из здания. Копии отслеживаются. Каждая страница имеет водяной знак, привязанный к моему логину. Если они всплывут — это конец.

Она встала и подошла к нему. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Артём чувствовал тепло её тела, пробивающееся сквозь офисный лоск. Старое чувство — тяжелое, вязкое, как патока — ударило в голову. Он вспомнил вкус её поцелуев на заднем сиденье «девятки». Тогда мир казался огромным, а сейчас он сжался до размеров этого душного кабинета.

— Ты всё еще тот же, — она коснулась его щеки. Пальцы были уже не такими холодными. — Глупый. Упрямый. И такой… настоящий. Здесь всё ненастоящее, Тём. Стены, люди, слова. Всё пластик.

— Я не пластик, Лена. Я — ржавчина. А ржавчина умеет разрушать даже самый крепкий металл.

Он прижал её к себе — резко, почти грубо. В этом не было нежности, только отчаяние двух утопающих, которые вцепились друг в друга в мутной воде. Она не оттолкнула. Наоборот, её руки сомкнулись у него на шее с неожиданной силой. Это был не поцелуй, а попытка выдохнуть друг в друга всю ту боль, что накопилась за десять лет.

Внезапно в коридоре послышались тяжелые шаги. Ритмичные. Властные. Елена отпрянула, судорожно поправляя волосы. Глаза её снова стали кварцевыми, лицо — маской.

— Иди, — прошипела она. — Через черный ход. Быстро!

Артём не успел. Дверь распахнулась без предупреждения. На пороге стоял подполковник Крылов. Его форма сидела на нем идеально, словно вторая кожа. Лицо — чисто выбритое, с запахом дорогого лосьона, но глаза… глаза были глазами могильщика, который точно знает глубину ямы.

— Елена Алексеевна, — Крылов улыбнулся, но улыбка не затронула его скул. — Надеюсь, я не помешал важному совещанию?

Он медленно перевел взгляд на Артёма. В этом взгляде не было удивления. Только холодное удовлетворение охотника, обнаружившего зверя в капкане.

— Волков Артём Владимирович, — Крылов чуть склонил голову набок. — Какая встреча. А я как раз собирался отправить за вами машину. У нас в отделе возникли вопросы по поводу… инцидента в гаражном кооперативе. Похоже, вы решили отметить свое возвращение фейерверком?

— Я всегда любил праздники, подполковник, — Артём шагнул вперед, закрывая собой Елену. — А вы, я вижу, всё так же на подхвате. Работаете на выезде?

Крылов зашел в кабинет, вальяжно облокотившись на косяк.

— В этом городе я — закон, Волков. А ты — мусор, который забыли вывезти десять лет назад. Ошибка системы. И я здесь, чтобы эту ошибку исправить. Елена Алексеевна, выйдите, пожалуйста. Нам с вашим гостем нужно обсудить вопросы правопорядка.

Елена бросила на Артёма быстрый, полный ужаса взгляд и выскользнула из кабинета. Дверь захлопнулась.

Артём остался один на один с человеком, который десять лет назад подложил в его машину пакет с «белым» и затянул наручники так, что суставы ныли до сих пор. В воздухе запахло озоном — так пахнет перед грозой, когда молния уже готова ударить в землю.

— Ну что, Артёмка, — Крылов медленно расстегнул верхнюю пуговицу кителя. — Поговорим о блокноте? Или сразу перейдем к процедуре «сопротивления при задержании»?

Артём сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри него просыпается Волк — тот самый, который выживал в одиночке, который не умеет прощать.

— Процедуры — это по вашей части, Крылов. А я здесь по делу. И поверь, тебе не понравится то, что я нашел в четвертой пристани.

Крылов перестал улыбаться. Его лицо стало серым, как бетон. В этот момент Артём понял: он попал в самую цель. Блокнот был не просто уликой. Он был смертным приговором для всех в этом здании. И охота только что перешла в фазу «на уничтожение».

Глава 8: Кабинет с запахом страха

Здание РОВД Зареченска встречало запахом казенного вранья, пережаренного лука из столовой и немытых тел, которые годами впитывались в эти стены. Артём стоял у входа, глядя на облупившуюся синюю краску, которой здесь красили всё — от плинтусов до сознания. Этот цвет он помнил слишком хорошо. Цвет безнадёги. Цвет тупого, методичного насилия, упакованного в форму с погонами.

Турникет лязгнул, пропуская его внутрь. Дежурный, парень с лицом, похожим на сырое тесто, даже не поднял глаз от телефона. Здесь всё было пропитано скукой, которая опаснее любой ярости. Скука порождает безразличие, а безразличие позволяет ломать судьбы, не отвлекаясь от обеденного перерыва.

Артём шёл по коридору. Шаги отдавались гулким, пустым эхом. На стенах висели стенды «Ими гордятся» и «Ориентировки». Лица на тех и других были пугающе похожи — одинаково стёртые, лишённые жизни, застывшие в ожидании приговора или премии. Он чувствовал, как кожа на загривке начинает зудеть. Старый инстинкт. В этом здании ты либо хищник, либо добыча. Третьего не дано, а он давно вышел из пищевой цепочки.

Кабинет Крылова находился в самом конце коридора, за тяжелой дубовой дверью, которая смотрелась здесь как инородное тело — слишком дорогая, слишком претенциозная для этого храма дешёвого правосудия.

Артём толкнул дверь без стука.

Крылов сидел за столом, заваленным бумагами. Над его головой висел портрет, чей взгляд казался единственным живым местом в этой комнате. Подполковник не пошевелился. Он методично, с какой-то извращённой аккуратностью, выправлял скрепку. Металл жалобно скрипел в его пальцах.

— Присядь, Артём Владимирович, — Крылов наконец поднял глаза. — В ногах правды нет. Хотя в твоём случае её вообще нигде нет.

Артём сел на стул. Стул скрипнул, словно разделяя общее неудовольствие. Воздух в кабинете был спертым, пахнущим дорогим лосьоном Крылова и старым пеплом. Подполковник выглядел идеально: выглаженная сорочка, подстриженные ногти, ровный загар — вероятно, результат недавнего отпуска в местах, которые Артём видел только по телевизору в тюремном бараке.

— Поговорим о гаражах? — Крылов отложил истерзанную скрепку. — Кабан написал заявление. Побои, порча имущества, угроза убийством. Знаешь, сколько это тянет? С твоим-то послужным списком это билет в один конец. Обратно в теплую компанию.

— Кабан — сказочник, — Артём откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри ворочается глухая, тяжелая злоба. — Он сам пришел. С друзьями. С битами. Козлова чуть не угробили, машину разбили. Я просто защищался.

— Защита — это когда ты звонишь по номеру 02, — Крылов усмехнулся, и эта усмешка обнажила его зубы — слишком белые, слишком ровные. — А то, что сделал ты — это беспредел. Ты вернулся в город и сразу начал качать права. Зачем, Тём? Жил бы тихо, копался бы в мазуте. Глядишь, и дожил бы до пенсии.

Крылов встал и подошел к окну. Он смотрел на площадь, где стоял черный джип Кабана, словно проверяя, на месте ли его верный пес.

— Город изменился, — продолжал подполковник, не оборачиваясь. — Здесь теперь порядок. Вертикаль. Каждый сверчок знает свой шесток. Сергей Павлович много сделал для того, чтобы бизнес стал… цивилизованным. А ты пришел со своими понятиями из девяностых. Ты здесь лишний. Как аппендицит. Знаешь, что делают с аппендицитом, когда он начинает болеть?

— Отрезают, — Артём посмотрел на затылок Крылова. — Только смотри, Олег, как бы скальпель не затупился. Или рука не дрогнула.

Крылов резко обернулся. Спокойствие с него слетело, как шелуха. Глаза сузились, превратившись в две колючие щели. Он подошел к столу и оперся на него руками, нависая над Артёмом.

— Слушай меня внимательно, Волков. У тебя есть двадцать четыре часа. Ты забираешь свою сестру, своего щенка-племянника и исчезаешь. Мне плевать куда. Хоть в тайгу, хоть в петлю. Если завтра в это время я увижу твою рожу в городе — я тебя закрою. И на этот раз ты оттуда не выйдешь. Я лично прослежу, чтобы у тебя в камере случился несчастный случай. Или передоз. Или сердце прихватило. Выбор за тобой.

— Ты забываешь одну вещь, Олег, — Артём не отвел взгляда. — Я уже был там. Десять лет. Меня пугать — это как пугать покойника моргом. У меня ничего нет, кроме этого города и воспоминаний о том, как ты сосал у Громова под столом, когда мы с Лехой решали дела.

Удар был быстрым. Крылов не выдержал, сорвался на простой, мужской мордобой. Кулак подполковника врезался Артёму в скулу. Голову мотнуло, во рту появился солоноватый привкус крови. Артём даже не поднял рук. Он просто смотрел на Крылова — тяжело, исподлобья.

— Всё? — Артём сплюнул кровь на ковер. — Теперь тебе легче?

Крылов тяжело дышал. Его лицо стало пятнистым. Он судорожно поправлял манжеты, пытаясь вернуть себе маску достоинства.

— Пошел вон, — выдавил он. — Время пошло, Волков. Двадцать четыре часа.

Артём встал. Скула ныла, но это была правильная, честная боль. Она напоминала ему, что он еще жив. Что он еще может чувствовать.

— Блокнот Лехи у меня, — бросил он уже у двери.

Крылов замер. Тишина в кабинете стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Подполковник медленно повернулся. Его лицо в один миг стало серым.

— Что ты сказал? — голос Крылова превратился в шепот.

— Блокнот. Тот самый. С датами, фамилиями и суммами. Там и твоя фамилия есть, Олег. На каждой второй странице. Начиная с тех времен, когда ты еще в сержантах ходил.

— Ты лжешь, — Крылов сделал шаг к нему, но рука его непроизвольно потянулась к кобуре. — Его сожгли. Десять лет назад.

— Плохо жгли, — Артём улыбнулся разбитыми губами. — Видимо, кто-то пожалел огонька. Или решил оставить себе страховку. Теперь эта страховка у меня. И если со мной что-то случится… или с моей семьей… этот блокнот окажется там, где его прочитают очень внимательные люди из Москвы. Ты ведь знаешь, как они любят «оборотней», верно?