Пепел вместо имени

С. — это Сергей. Громов. К. — Артем лихорадочно соображал. Кто мог быть К. десять лет назад? Крылов? Тогда он еще был простым опером.

— Слушай меня внимательно, Даниил, — Артем захлопнул блокнот и спрятал его во внутренний карман своей куртки. — С этого момента ты забудь, что видел эту вещь. Забудь, что она вообще существовала. Если Громов узнает, что блокнот у тебя — тебя не спасет даже то, что ты его «волчонок». Он тебя на ремни порежет.

— А чё там такого, дядя? — в глазах Дани вспыхнуло любопытство, то самое, губительное, которое всегда губит молодых. — Это компромат, да? Мы можем его прижать? Можем заставить его долг списать?

Артем схватил его за плечо и встряхнул так, что у пацана зубы клацнули.

— Прижать? Ты хочешь прижать асфальтовый каток голыми руками? В этом блокноте — приговор. Всему городу. И нам в первую очередь. Ты понимаешь, что если мы совершим ошибку, Марина останется одна? У неё никого не будет, Даня. Ни брата, ни сына. Только эта пустая квартира и коллекторы. Ты этого хочешь?

Пацан сжался. Весь его напускной пацанский гонор осыпался, как сухая штукатурка. Перед Артемом снова был испуганный ребенок, который заигрался в опасные игры.

— Я… я просто хотел помочь. Честно. Громов обещал…

— Громов обещает только одно — место на кладбище с хорошим видом, — Артем выдохнул. Гнев ушел, оставив после себя выжженную пустыню усталости. — Иди домой. Мать ждет. Я дал ей денег, пусть накормит тебя. И не смей, слышишь, не смей больше подходить к чужим сумкам.

— А ты?

— А я пойду проверю, насколько глубоко эта гниль проела наш город. Иди.

Даня поднялся, отряхнул штаны. Он выглядел потерянным. Его мир, построенный на дешевых понтах и «пацанском слове», только что дал трещину.

— Дядя Артем… — позвал он, когда уже дошел до угла. — Ты правда вернулся? Или завтра опять исчезнешь?

Артем посмотрел на свои руки. Они всё еще пахли тем самогоном из вокзального кафе и старым блокнотом.

— Теперь я никуда не уйду, Даня. Пока не закончу то, что мы начали десять лет назад.

Пацан кивнул и исчез в тумане. Артем остался один. Он вытащил блокнот, снова посмотрел на него. Вещь казалась тяжелой, словно была сделана из свинца. Он знал, что делает. Он только что нарисовал на себе мишень размером во весь Зареченск.

Он пошел к выходу из дворов. Мысли путались. Нужно было найти место, где можно спокойно изучить записи. К Марине нельзя — там могут быть камеры или «жучки». Козлов? Старый механик верен, но его гараж — первое место, куда придут Громовские.

Вдруг его внимание привлекло отражение в луже. Красная точка. Тонкий, почти невидимый луч лазера плясал на его груди, прямо над сердцем.

Артем не дернулся. Он замер, медленно поднимая руки. Профессионально.

Из тени недостроенного торгового центра вышел человек. Он был одет в камуфляж без опознавательных знаков, лицо скрыто маской. В руках — винтовка с глушителем.

— Волков? — голос был искажен модулятором.

— Смотря кто спрашивает, — Артем старался говорить ровно, хотя в горле пересохло.

— Тот, кто ценит антиквариат. Блокнот. Медленно, двумя пальцами. Доставай.

Артем почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Это был не Кабан. И не Громовские шестерки. Это были профи. «Московские», — мелькнуло в голове. Значит, дело Лехи вышло за рамки провинциальных разборок. Значит, блокнот — это не просто записи о коррупции. Это ключ к чему-то гораздо более крупному.

— У меня его нет, — соврал Артем, чувствуя, как блокнот жжет кожу сквозь ткань куртки. — Пацан убежал с ним. Ищите его.

— Не ври мне, Волков. Мы видели, как ты его взял. Последний шанс. Или ты ляжешь здесь, и мы найдем его в твоих кишках.

Артем прикинул расстояние. Пять метров. Слишком много для броска. Но за его спиной был мусорный бак, а справа — груда битого кирпича. Он знал этот двор. Он здесь вырос.

В этот момент где-то вдалеке взвыла сирена, и на мгновение луч лазера дрогнул, соскользнув с его груди на стену.

Этого мгновения Артему хватило.

Он не побежал. Он рухнул на землю, перекатываясь за мусорный бак. Раздался негромкий «хлопок» — пуля ушла в металл, выбив сноп искр. Артем нащупал под рукой тяжелый осколок кирпича.

— Ты совершаешь ошибку, Артем! — крикнул незнакомец. — Громов — это пыль. Ты даже не представляешь, чьи имена там записаны!

Артем молчал. Он чувствовал, как в нем просыпается та самая ярость, которая десять лет назад заставила его взять на себя вину за всех.

Зареченск не просто линял. Он собирался сбросить старую кожу вместе с живым мясом тех, кто посмел узнать правду.

Он сжал блокнот покрепче. Теперь это была не просто память о друге. Это было его единственное оружие в войне, которая только что перестала быть личной. Он должен был расшифровать записи. И он знал человека, который может в этом помочь. Но для этого ему нужно было выбраться из этого двора живым.

Второй хлопок. Пуля чиркнула по краю бака, осыпав Артема ржавчиной.

— Ну давай, попробуй, — прошептал он сам себе, нащупывая в кармане старый складной нож. — Посмотрим, как вы умеете воевать на моей земле.

В этот вечер Артем Волков окончательно понял: возвращение домой — это не путь к миру. Это путь к эпицентру взрыва, который он сам же и подготовил десять лет назад. И запал уже горел, шипя и разбрасывая искры в холодном тумане города, который никогда не прощал долгов.

Глава 4: Взрослые игры для щенков

Северный район Зареченска не строили — его выблевывали. Панельные девятиэтажки стояли здесь в шахматном порядке, создавая идеальные коридоры для ветра, который выл в бетонных гортанях дворов, как брошенный пес. Здесь свет всегда был скупым, словно отфильтрованным через грязную марлю. Артем шел мимо облезлых коробок теплоузлов, мимо скелетов детских площадок, где качели вмерзли в землю, застыв в нелепых, мучительных позах. Под подошвами хрустел не снег, а смесь извести, битого стекла и угольной пыли.

Он чувствовал их раньше, чем увидел. Запах дешевого табака, жженой резины и того специфического подросткового пота, который пахнет не трудом, а страхом и дешевой газировкой. За бойлерной, где из дырявых труб валил густой, зловонный пар, образовался стихийный тупик. Гнилое место. Идеальное для того, чтобы кто-то один перестал чувствовать себя человеком, а остальные — начали чувствовать себя стаей.

Даниил стоял прижатым к склизкой, покрытой лишайником ржавчины стене. Его куртка была распахнута, мех на капюшоне свалялся, превратившись в нечто, напоминающее дохлую кошку. Напротив него, лениво переминаясь с ноги на ногу, стояли четверо. В центре — Дмитрий Жуков, которого в этих краях звали просто Жук. Лидер «Северных».

Жук не был крупным. Он был жилистым, сухим, с лицом, которое в двадцать два года выглядело на все сорок из-за глубоких борозд вокруг рта и постоянно прищуренных, слезящихся от ветра глаз. На нем была кожанка, лоснящаяся от жира на локтях, и кепка, надвинутая почти до переносицы. В руках он вертел «бабочку». Нож порхал между его пальцев со скоростью испуганного насекомого. Клик-клак. Клик-клак. Ритм расправы.

— Ты че, Данилка, берега попутал? — голос Жука был тихим, скребущим, как наждак по жести. — Тебе Сергей Павлович че сказал? Груз довезти. А ты че сделал? Ты его профукал. А теперь еще и крысить вздумал? В карманах у тебя пусто, в голове — сквозняк. Че с тобой делать, а? На запчасти тебя сдать, что ли?

Даня молчал. Его подбородок дрожал, но он пытался держать спину. В глазах племянника Артем увидел то самое отчаяние, которое делает людей либо героями, либо трупами. Чаще — вторым.

— Я… я всё верну, Жук, — выдавил Даня. — Дай неделю. Я найду.

— Неделю? — Жук коротко, лающе рассмеялся, и его шакалы подхватили этот смех. Один из них, здоровяк с лицом, похожим на недопеченный блин, шагнул вперед и ткнул Даню кулаком в плечо. Несильно, издевательски. — Через неделю ты уже зацветешь в коллекторе, Данилка. Нам блокнот нужен. Тот самый, бордовый. Мы знаем, что ты его в гаражах поднял. Отдавай по-хорошему, и, может, Кабан тебе только пару пальцев отнимет. Для профилактики.

Артем вышел из тумана медленно. Он не пытался скрываться. Его шаги по битому кирпичу звучали тяжело, весомо. Жук замер, нож застыл в его руке, лезвие блеснуло тусклым серебром в свете единственного работающего фонаря. Группировка синхронно развернулась. В их позах было что-то звериное — плечи приподняты, подбородки вжаты. Они привыкли к жертвам, но не к охотникам.

— Слышь, отец, — Жук сплюнул под ноги Артему густую, темную слюну. — Иди мимо. Здесь взрослые дела трут. Заблудился — спроси дорогу у наряда, они тут часто за углом дежурят, мусор собирают.

Артем не остановился. Он подошел почти вплотную к кругу, чувствуя, как внутри него сворачивается тугая, тяжелая пружина. Во рту появился металлический привкус. Старая школа. Когда слова — это просто шум, а реальность — это траектория удара.

— Дела, говоришь? — Артем посмотрел на Жука сверху вниз. Он был выше лидера «Северных» на голову, и эта разница в массе сейчас работала как психологический пресс. — У взрослых дела в офисах или на кладбище. А вы тут в песочнице возитесь. Мальчика обижаете?

— Мальчик нам должен, — здоровяк-Блин попытался зайти Артему за спину, но тот, не оборачиваясь, сместился вправо, перекрывая сектор атаки. — И ты, походу, тоже задолжать хочешь. Ты кто такой вообще?

— Я — тот, кто вас сейчас научит вежливости, — Артем засунул руки в карманы куртки. Это был жест высшей наглости. Он показывал, что не боится их ножей. — Жуков, я твоего дядю знал. Он был приличным вором, а не гопником. А ты… ты просто грязь под ногтями у Громова.

Жук побелел. Его пальцы на рукояти ножа побелели.

— Ты че сказал, старик? Повтори.

— Я сказал: брысь под лавку, — Артем сделал еще один шаг. — Даня идет со мной. Блокнота у него нет. А если Сергею что-то нужно — пусть присылает кого-то посерьезнее, чем стайка облезлых щенков.

Тишина стала вязкой, как мазут. Слышно было, как капает вода из проржавевшего желоба. Жук дернулся первым. Это было предсказуемо. Он хотел ударить снизу, в печень, классический прием подворотни. Артем не стал блокировать. Он просто встретил его. Левая рука перехватила кисть с ножом, выворачивая её в неестественном угле, а правая, сжатая в кулак, похожий на чугунную болванку, врезалась Жуку прямо в переносицу.

Раздался хруст — сухой, сочный, как будто раздавили спелый арбуз. Жук вскрикнул, нож выпал из ослабевших пальцев, звякнув о бетон. Блин и остальные рванулись было вперед, но Артем, не отпуская лидера, притянул его к себе, используя как живой щит.

— Еще шаг — и я ему шею в узел завяжу, — выдохнул Артем. В его голосе не было злости. Только ледяная, хирургическая решимость. — Хотите проверить, сколько стоит жизнь вашего вожака?

Блин замер. В его тупых глазах отразилась несложная арифметическая задача, решение которой ему явно не нравилось. Жук хрипел, заливая свою модную кожанку кровью, которая в полумраке казалась черной.

— Уходим… — просипел Жук, пытаясь оттолкнуть руку Артема. — Мы… мы тебя запомнили, падла. Кабан тебя из-под земли достанет.

— Пусть достает, — Артем толкнул Жука в сторону его парней. Тот повалился на Блина, пачкая его куртку. — А теперь — пошли вон. Пока я не передумал и не начал раздавать сувениры на память.

Они отступали пятками назад, скалясь и бросая проклятия, но в их движениях больше не было ритма стаи. Это были просто испуганные дети, столкнувшиеся с чем-то, что не вписывалось в их мир легких побед. Когда они скрылись в тумане за бойлерной, Артем обернулся к Даниилу.

Племянник всё еще стоял у стены, сползая по ней. Его трясло. Крупная, неуправляемая дрожь била его тело. Он смотрел на Артема так, словно увидел привидение.

— Ты… ты его ударил. Жука… Ты понимаешь, что теперь будет? — прошептал Даня. — Они же не простят. Теперь всё. Нам конец.

— Конец был тогда, когда ты решил, что можешь играть в эти игры, — Артем подошел к нему и рывком поднял за шиворот. — Вставай. Сопли вытри. Мы идем к Козлову.

— К механику? Зачем?

— Затем, что нам нужно место, где нас не будут искать первые пару часов. И затем, что мне нужно понять, за что именно твой Жук готов был тебя освежевать.

Они шли через дворы, выбирая самые темные маршруты. Артем чувствовал, как в нем закипает глухая, тупая ярость. Не на Жука, не на Громова. На этот город, который перемалывает детей в фарш, на эти стены, которые впитывают кровь и требуют еще. Он чувствовал тяжесть блокнота во внутреннем кармане. Леха, Леха… какую же бомбу ты оставил после себя?

Зареченск засыпал, но это был не мирный сон. Это был анабиоз больного организма. Где-то выла сигнализация, где-то истошно кричала кошка. В окнах пятиэтажек горел тусклый, желтушный свет. Люди за занавесками старались не смотреть на улицу. Правило выживания номер один: не видишь ты — не видят тебя.

Они подошли к гаражному кооперативу «Спутник». Ржавые ворота встретили их надсадным скрипом. Здесь, в лабиринте из железа и бетона, время окончательно остановилось. Артем нашел нужный бокс. Из щелей в воротах пробивался свет переноски, пахло отработкой и дешевой сваркой.

Он постучал. Три раза, пауза, еще два. Старый код.

Внутри послышалась возня, тяжелые шаги. Засов отошел с неохотой. В проеме появился Алексей Николаевич Козлов — человек, который, казалось, состоял из морщин и мазута. Он посмотрел на Артема, потом на Даниила, и его лицо не выразило ничего, кроме усталой мудрости.

— Пришел всё-таки, Волков, — прохрипел Козлов, вытирая руки ветошью. — Проходи. Чай пить не будем. Времени нет. Я уже слышал по рации — Жука кто-то в «Северном» в асфальт закатал. Подумал сразу на тебя. Кто еще в этом городе такой дурак?

— Здравствуй, Николаич, — Артем вошел внутрь, затаскивая Даню. — У нас проблемы.

— У тебя они начались десять лет назад, Артем, — Козлов закрыл ворота на все засовы. — А сейчас это просто финал. Ну, показывай, что там у тебя. Из-за чего весь этот цирк с конями?

Артем вытащил блокнот и положил его на верстак, рядом с разобранным карбюратором. В свете лампы бордовая кожа выглядела как открытая рана. Козлов прищурился, потянулся за очками.

В этот момент Артем понял, что обратного пути нет. Мост за спиной не просто сгорел — он рухнул в бездну, и теперь единственное, что имело значение — это правда, зашифрованная бисерным почерком мертвеца.

— Даня, сядь в углу и помалкивай, — бросил Артем племяннику. — Начинается взрослая жизнь. Тебе она не понравится.

Глава 5: Хищник в шелковом галстуке

Сергей Павлович Громов ненавидел запах дешёвого пластика. А в Зареченске им пахло всё: от отделки в новых торговых центрах до стаканчиков, в которые секретарша разливала кофе. Этот сладковатый, удушливый дух химического разложения напоминал ему о том, как глубоко он завяз в этом болоте, которое он сам же и называл своей империей.

Громов стоял у панорамного окна своего кабинета на верхнем этаже «Олимпа». Стекло было холодным, оно вибрировало от ветра, бьющего в фасад здания. Город внизу напоминал старую, облезлую собаку, которая свернулась калачиком в грязи. Жёлтые пятна уличных фонарей, редкие огни фар, ползущие по разбитым артериям улиц. Всё это принадлежало ему. Каждая копейка, каждый вздох, каждый страх.

Он посмотрел на свои пальцы. Маникюр был безупречен, но под кожей всё равно чудилась та самая мазутная чернота из юности, которую не вытравить никаким парфюмом от Tom Ford. Он привык контролировать ритм этого города. Зареченск дышал так, как он ему приказывал. Но сегодня ритм сбился. В воздухе появилась аритмия.

Дверь за спиной открылась без стука. Только тяжелый шелест подошв и запах сырой кожи. Кабан.

Громов не обернулся. Он продолжал разглядывать своё отражение в стекле, которое накладывалось на панораму промзоны.

— Вернулся, значит? — голос Громова прозвучал сухо, почти бесцветно. Как звук перелистываемой сухой страницы.

— Вернулся, Серёж, — Кабан остановился в паре метров, не решаясь подойти ближе к столу из цельного массива дуба. — На вокзале его видели. Весь такой правильный, в дешёвой куртке. На Петрову наткнулся, перетёрли о чём-то.

Громов почувствовал, как в затылке кольнуло. Тонкая, острая игла старой обиды, которую он считал давно похороненной под слоями золота и власти. Артём. Тёма. Волчара. Человек, который всегда умел молчать так, что Громову становилось неуютно. Десять лет. Десять лет тишины, и вот — камбэк.

— Что он сделал первым делом? — Громов наконец повернулся.

В кабинете было полутемно. Единственная лампа на столе отбрасывала длинную, уродливую тень Кабана на стену, оклеенную шёлковыми обоями.

— К сестре пошёл. К Марине. Там наши пацаны из коллекторских заглядывали, так он их… вежливо попросил выйти. По-своему, по-волковски. У одного челюсть в трёх местах, у второго — сотряс. — Кабан замялся, переминаясь с ноги на ногу. — А потом в Северный попёрся. Даньку вытаскивал. Жука приложил так, что тот до сих пор кровью ссыт.

Громов медленно подошел к столу, взял тяжёлый хрустальный стакан. Виски был янтарным, лед в нем уже подтаял, превратившись в неровные, острые осколки. Он не пил. Он просто слушал, как лёд бьётся о стенки хрусталя.

— Даниил, — произнёс Громов. — Мальчишка. Глупый, жадный. Весь в отца, которого так и не узнал. Артём решил поиграть в спасателя? Решил, что можно просто так зайти в мой дом и начать переставлять мебель?

— Он ищет что-то, Серёж. Пацаны говорят, он с Козловым трётся. О чём-то шепчутся в гаражах. Жук орал, что Данька какой-то блокнот в старом депо поднял. Блокнот Лёхи.

Стакан в руке Громова замер. Ледяная вода коснулась пальцев, но он не почувствовал холода. Блокнот. Тот самый «архив», который они искали годами. Вещь, способная превратить его «Олимп» в кучу битого кирпича, а его самого — в мишень для федералов.

— Ты понимаешь, что это значит, Виктор? — Громов посмотрел Кабану прямо в глаза. Глаза Громова были прозрачными, лишёнными человеческого тепла, как замерзшая лужа на парковке.

— Понимаю, Серёж. Нужно его… — Кабан сделал характерный жест ребром ладони по горлу.

— Нет, — оборвал его Громов. Голос стал резким, как удар плети. — Убить его сейчас — значит признать, что мы боимся. И признать, что блокнот существует. Артём — не шестёрка с района. Он знает правила. Он не отдаст блокнот полиции, иначе сам загремит на пожизненное. Он будет торговаться. Или ждать.

Громов сел в кресло. Кожа скрипнула под его весом. Он вспомнил их последнюю встречу перед судом. Артём тогда смотрел на него из-за решётки — спокойно, почти с жалостью. Это бесило тогда, это бесило и сейчас. Десять лет в клетке не сломали его, они его высушили, сделали жёстче.

— Слушай мой приказ, — Громов подался вперед. Свет лампы выхватил его лицо — хищное, с тонкими губами и острым носом. — Никакой мокрухи. Пока. Собери всех, кто умеет ходить тихо. Мне нужно знать, сколько раз в день он дышит. Где ест, с кем говорит, какую марку сигарет курит. Каждый его шаг. Каждое слово.

— Сколько людей выделить? — Кабан уже доставал блокнот.

— Десять. Лучших. Пусть сменяются каждые четыре часа. Машины только неприметные. Гранты, старые иномарки. Чтобы он чувствовал присутствие, но не видел лиц. Я хочу, чтобы он начал параноить. Чтобы он знал: город смотрит на него моими глазами.

— Сделаем. А с пацаном что? Данькой?

— Мальчишку не трогать. Он приманка. Пока Артём думает, что спасает его, он уязвим. И Лену… — Громов замолчал, подбирая слова. — Лену Воронцову тоже пасти. Она — его слабое место. Женщины всегда губили Волкова.

Кабан кивнул и вышел. Громов остался один. Он подошел к сейфу, скрытому за картиной с изображением унылого подмосковного пейзажа, и достал оттуда старую фотографию. На ней они были втроём. Молодые, потные после тренировки, смеющиеся. Артём обнимал его за плечи.

Громов провёл пальцем по лицу Волкова. Он почувствовал странную смесь ярости и чего-то похожего на тоску. В те времена всё было проще. Был враг, был друг, было пацанское слово. Теперь были только интересы и страх. Артём вернулся как призрак из прошлого, чтобы напомнить ему о том, кем он был на самом деле. Обычным пацаном с окраины, который предал всех, чтобы сесть в это кресло.

Он подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Внизу, в темноте улиц, уже начали разворачиваться его «глаза». Тени в машинах, люди в капюшонах, камеры видеонаблюдения, передающие картинку на мониторы охраны. Зареченск превращался в огромную ловушку.

— Ну давай, Волчара, — прошептал Громов, и его дыхание оставило на стекле мутное пятно. — Попробуй выжить в моём городе.

Его пульс был ровным. Он снова вошел в состояние охоты. Это было приятное чувство — азарт, смешанный с осознанием собственного превосходства. Он знал каждый закоулок этого города, каждую крысу в подвале администрации. Артём думал, что вернулся домой, но он вернулся на разделочную доску.

Громов выключил лампу. Кабинет погрузился во мрак. Только неоновая вывеска «Олимпа» снаружи окрашивала комнату в тревожный, кроваво-красный цвет. В этом свете лицо Громова казалось маской, вырезанной из кости.

Он закрыл глаза и представил себе шахматную доску. Артём — ладья, тяжелая, прямая, прущая напролом. Сам Громов — ферзь, мобильный, вездесущий. Он уже видел финал этой партии. Видел Артёма, стоящего на коленях в грязи заброшенного завода.

Он не просто хотел вернуть блокнот. Он хотел сломать Волкова. Уничтожить саму идею о том, что можно остаться честным, пройдя через ад. Громов не верил в искупление. Он верил только в силу и в то, что у каждого есть своя цена. Если Артём не продастся — он сгорит.

За окном начал накрапывать мелкий, холодный дождь. Он смывал пыль с тротуаров, превращая город в сплошное серое марево. Громов стоял в темноте и слушал, как город затихает, готовясь к большой крови. Он знал: эта ночь будет долгой. А завтрашний день принесет первые отчеты. Первые трещины в броне его старого друга.

Он улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Так скалится зверь, почуявший запах старой раны, которая начала кровоточить. Игра началась. И в этой игре Громов не собирался отдавать ни одной клетки.

Глава 6: Механик и мертвецы

Зареченск за пределами центральной площади всегда пах одинаково: гарью, застоявшейся водой из ливневок и чем-то неуловимо кислым, как забытые в подвале овощи. В гаражном кооперативе «Спутник» к этому букету добавлялся запах «отработки» — старого машинного масла, которое пропитало здесь каждый кирпич, каждую щель в бетоне.

Артем сидел на перевернутом пластиковом ящике из-под пива. В гараже у Козлова свет был желтым, больным, он исходил от единственной лампы-переноски, подвешенной на крюк под потолком. Лампа раскачивалась от сквозняка, и тени в углах бокса жили своей жизнью: то сжимались, то прыгали на стены, превращая груды запчастей в бесформенных чудовищ. Козлов молчал. Он копался в нутре старой «Волги», и звук его ключей — глухое клацанье металла о металл — был единственным ритмом этой ночи.

Артем положил блокнот на колено. Кожа переплета была холодной. Он коснулся обложки пальцами, чувствуя каждую выбоину, каждую царапину. Это была не просто вещь. Это была улика, вырванная из пасти времени. Леха всегда был таким — аккуратным до тошноты. Даже в их полукриминальной юности он вел записи так, словно готовил отчет для небесной канцелярии.

— Ты понимаешь, Николаич, что он здесь накорябал? — Артем не оборачивался, но слышал, как Козлов замер.

— Я старый механик, Тема, — голос Козлова был хриплым, прокуренным насквозь. — Я понимаю, как выставить зажигание и как заварить дыру в днище так, чтобы она не отвалилась на первой кочке. А записи мертвецов… это не по моей части. Убери эту херню. От нее бедой несет за версту.

Артем открыл страницу, помеченную датой за два дня до гибели Лехи. Почерк здесь стал рваным, буквы налезали друг на друга, словно рука писавшего дрожала от холода или страха.

«Пристань №4. Склады „Авангарда“. Под четвертым настилом. Они не просто возят товар. Они возят историю. К. знает, но молчит. С. боится, что я найду оригинал».