Век прожить — не поле перейти. Книга вторая

Богданов лишь нахмурился. Слова незнакомца показались ему пустыми, почти нелепыми. В иной раз он, быть может, рассмеялся бы в ответ. Но сейчас ему было не до смеха: сто рублей, поставленные на кон, таяли перед глазами, словно лёд на весеннем солнце. Он махнул рукой — резко, нетерпеливо:

— Давай, иди своей дорогой! Здесь тебе не комедия.

Слова подрядчика лишь подстегнули Степана. Он не отступил, не опустил взгляда. В его глазах светилась упрямая надежда: ему казалось, что в этом ящике — не груз, а само его счастье.

— Помилуйте, я и сам вижу, что здесь нет комедии, — повторил он твёрдо. — Поэтому ещё раз говорю: заплатите пятьдесят рублей — и я сию минуту отнесу этот ящик на пароход!

Он не думал о гордости, не замечал унижения. В душе жила лишь одна мысль: эти деньги могут спасти его хозяйство, вернуть в дом достаток, которого так давно не было.

— Ладно, — произнёс он, чуть понизив голос, — если жалеете пятьдесят рублей, согласен и на сорок.

Его настойчивость заставила Богданова задуматься: «А вдруг… вдруг он и вправду донесёт? Тогда я выиграю сто рублей! Но если не донесёт — повторит судьбу Ахмета… Впрочем, в этом не будет моей вины. Беда сама находит человека. Упрекать себя потом ни к чему…»

Постепенно раздражение в душе Богданова уступило место холодному расчёту. Голос его смягчился, хотя в интонации по-прежнему сквозила настороженность:

— Вот что, человек… Ты в самом деле понимаешь, о чём говоришь? Знаешь ли, сколько пудов весит этот ящик?

— Понимаю, что говорю, — спокойно ответил Степан. — И не важно, сколько пудов в ящике. Знаю одно: если взялся — донесу.

Богданов прищурился, словно пытаясь разглядеть в этом человеке что-то, скрытое за внешней простотой.

— Слушай! — резко бросил он. — Если тебе жизнь опостылела, найди способ уйти из неё и без этого ящика. Камень на шею повяжи да в омут — вот и вся недолга!

— Добрый человек, не переживай за меня, — тихо, но твёрдо ответил Степан. — Жизнь моя не столь дорога, чтобы её беречь пуще золота. Когда придёт смерть — от неё не спрячешься, ни за какой ящик не укроешься.

Богданов помолчал, взвешивая слова. В глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение — или, быть может, просто облегчение от возможности снять с себя часть ответственности.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Но запомни: если случится беда — не вини меня. Не я веду тебя на погибель, ты сам выбираешь свой путь. Если донесёшь — получишь пятьдесят рублей. Слово моё твёрдо.

Ситуация мгновенно приковала внимание всех крючников.

— Вот что, Василь Ваныч, — вновь заговорил тот самый крючник, что прежде всё подшучивал да насмехался. Теперь в голосе его звучала забота. — Ступай-ка ты отсюда, пока жив и здоров!

— Не оставляй детей сиротами! — подхватили другие, обступив его плотным кольцом.

Степан словно не слышал их. В его сознании с неотступной настойчивостью пульсировала мысль о пятидесяти рублях. Эта сумма казалась ему спасительным кругом — последней возможностью вернуть к жизни разорённое хозяйство. Он стремительно шагнул вперёд, с поразительной лёгкостью подхватил ящик, прижал его к груди и, не теряя ни мгновения, двинулся вперёд.

Среди крючников прокатился изумлённый шёпот:

— Глядите-ка!

— Что творит Василь Ваныч, а?!

Он не обращал внимания на перешёптывания. Для него сейчас существовал только этот ящик, взгляд его был прикован лишь к лестнице, ведущей на пароход.

Необычная картина — человек в длинном, не приспособленном для городской суеты кафтане, несущий огромный ящик, — привлекла внимание и пассажиров пристани.

— Богатырь! Тридцатипудовый ящик несёт! — бросил на ходу Богданов, наблюдая за удаляющейся фигурой.

Степан шёл, ступая почти бесшумно. Он поднялся на пристань, уверенно вступил на трап парохода и, едва вступив на палубу, громко выкрикнул:

— Эй, куда ящик класть?!

Из толпы пассажиров тут же вынырнул помощник капитана:

— Вон туда! — махнул он рукой в сторону машинного отделения. — Дайте дорогу! Уступите дорогу!

Пассажиры поспешно расступились. Помощник указал на свободное место неподалёку от машин:

— Кладите сюда!

— Богатыри, помогите! — скомандовал Богданов крючникам.

Первым бросился на помощь тот самый крючник, что ещё недавно потешался над ним. Он протянул руки, готовый подхватить груз:

— Давай, помогу…

— Не надо… Я сам! — твёрдо перебил его Степан, крепче прижимая ящик к груди.

Ящик аккуратно опустился на палубу. Степан выпрямился, снял шапку и провёл рукой по лбу, стирая капли пота — не от физической усталости, а от накатившего волнительного напряжения. В голове крутилась одна мысль: «Значит, и моё счастье ещё не потеряно! Получу деньги поскорее — и домой… За пятьдесят рублей можно купить лошадь, семена, муку — хватит до нового урожая. Как обрадуется невестка, когда узнает!»

Богданов шагнул к нему, протянул руку:

— Ты, ей-богу, герой! — произнёс он с неподдельной искренностью. — Как тебя зовут?

— Степан, — коротко ответил тот.

— А я — Илья! Пойдём со мной!

Степан без колебаний последовал за подрядчиком. Богданов подвёл его к буфету и распорядился:

— Налей-ка две стопки водки! И подай на закуску фунт колбасы да булку!

Буфетчик молча выполнил заказ. Богданов поднял рюмку:

— Степа, ты и вправду герой. Держи, выпьем за твоё здоровье!

Они стукнулись рюмками, выпили. Степан с сдержанной жадностью принялся за колбасу и ломтики булочки. Богданов налил ещё:

— Ну, ещё по одной!

Выпив, Степан вдруг смутился: «Эй, человек угостил меня, а я наглею. Так нельзя…»

— Илья, я твою рюмку уже выпил… Теперь моя очередь.

— Нет, Степан! На твои выпьем потом! Сейчас я угощаю! — твёрдо отрезал Богданов. — Буфетчик, налей ещё одну стопку!

После третьей рюмки Богданов достал пятьдесят рублей и протянул Степану. В тот же миг в голове его промелькнула тревожная мысль: «Что же я наделал?.. Спорил же на то, что мой работник ящик дотащит. Как скрыть теперь, что нёс посторонний? Узнают — с меня сотню снимут. Чтобы не упустить спорные деньги, этого героя надо срочно в артель принимать…»

Он взглянул на Степана:

— Оставайся! У меня такие богатыри, как ты, могут хорошо подзаработать!

Степан задумался. Он не собирался задерживаться здесь надолго, но… почему бы не поработать недельку-другую? Почему бы не заработать на корову? До пахоты ещё день-два, а если купить лошадь и корову, можно будет вернуть прежний достаток.

Молчание Степана начало тревожить Богданова.

— Чего молчишь?

— Кто же от денег откажется? — отозвался Степан, словно очнувшись от раздумий.

— Значит, согласен?

— Согласен… Но… Мне надо вернуться в деревню к севу.

Ответ не устроил Богданова. Ему не нужен был работник на пару недель. Но он решил не упорствовать — пусть возьмёт деньги, которые Богданов поставил на кон. А дальше… посмотрим.

— Ладно, Степан, дальше видно будет! Думаю, поработаешь немного, почувствуешь вкус — и назад не захочешь. А теперь ступай в общежитие!

Вскоре они подошли к ожидавшим крючникам.

— Богатыри, Степан остаётся работать в нашей артели! — объявил Богданов.

Крючники разом оживились, схватили Степана на руки и с радостными возгласами принялись подбрасывать вверх. Он едва верил своим глазам. Всё происходящее казалось сном. Ещё вчера эти люди посмеивались над ним, а сегодня — искренне радуются, принимая в свой круг.

— Братцы, спасибо! — произнёс он с тёплой благодарностью в голосе, когда мужики опустили его на землю. Те выжидающе молчали. Степан вдруг понял: в таких случаях одних слов мало. Нужно отблагодарить делом — выставить выпивку. Но сколько дать? Рубль? Два? На эти деньги разве что четверть вина возьмёшь, а народу много… Чтобы всем хватило, нужно не меньше ведра. Нет, чувашей никто не назовет скупыми. Деньги ещё можно заработать.

Он достал из кармана десятирублёвую купюру и мягко произнёс:

— Угощаю.

— Вот это по-нашему! — раздались одобрительные возгласы.

Они покинули пристань. Теперь каждый стремился идти рядом со Степаном, завести разговор, по-дружески похлопать по плечу. Он отвечал всем с добродушной улыбкой, неспешно, ласково.

По пути зашли в кабак, взяли пять четвертей водки.

Уже стемнело, когда вся компания ввалилась в общежитие. Вдоль бревенчатых стен стояли кровати, закиданные подушками, папахами, пиджаками и домоткаными одеялами. В центре помещения располагались длинные дощатые столы и узкие скамьи.

Навстречу вышла русская женщина лет тридцати. На первый взгляд — обычная, ничем не выделяющаяся. Но среди грубоватых мужчин она казалась особенно хрупкой. Лишь морщины под глазами и пробивающаяся седина напоминали о пережитых испытаниях, следы которых ещё не стёрлись из её души.

Это была Матрёна. Её муж когда-то сам был подрядчиком этой артели. Два года назад случилась беда: тяжёлая бочка выпала из трюма и упала на мужа, стоявшего внизу. Не успели высохнуть слёзы по нему, как пришла новая беда — единственная дочь скончалась от воспаления лёгких.

Всю зиму Матрёна словно горела на медленном огне. А когда с весной работники артели начали выходить на промысел, она обратилась к Богданову с просьбой взять её хотя бы кухаркой. Он согласился.

Оставив дом, огород и скот сестре, Матрёна уехала в Казань. Вот уже второй год она трудилась в артели. Среди шумного братства крючников она будто сумела ненадолго забыть о своих утратах.

— Матрёна Игнатьевна, накорми нас ужином! — громко произнёс Богданов, переступив порог общежития.

— А это что такое? — спросила Матрёна, кивнув на бутылки с водкой, которые крючники внесли следом.

— Степан нас угощает, Матрёна Игнатьевна! — весело откликнулся Богданов. — Знакомься — мой новый крючник. Богатырь из богатырей!

Матрёна едва сдержала улыбку: человек в длинном кафтане выглядел непривычно среди грубоватых крючников. Но в глазах Богданова читалась такая искренняя гордость, что она невольно задумалась: «Вероятно, Илья Никанорович не просто так хвалит его. Уж не затеял ли

очередную шутку?» Ей стало немного жаль Степана — казалось, он попал в хитроумную сеть подрядчика, сам того не осознавая. Но вслух она лишь заметила:

— Человек, видать, не из бедных. Не пожалел денег на вино!

— Да, Матрёна Игнатьевна! — с восторгом подтвердил Богданов. — Он и храбр, и щедр. В мгновение ока пятьдесят рублей заработал! Вот такой ящик, — он широко развёл руки, показывая размеры, — схватил и мигом на пароход отнёс!

— Неужто?! — удивилась Матрёна.

— Илюша правду говорит, Матрёна Игнатьевна!

— Степан — настоящий богатырь! — дружно подхватили крючники.

И вдруг перед Матрёной предстал уже не тот неловкий человек в старомодном кафтане, а мужественный, решительный мужчина. В его взгляде читалась сила, которой она давно не видела в глазах мужчин. На мгновение её сердце согрело незнакомое чувство — тёплое, живое, словно отголосок далёкого счастья, утраченного со смертью мужа.

Степан же оставался погружённым в свои мысли. Он не замечал ни завистливых взглядов, ни шумных похвал Богданова и крючников. Эта работа была для него внове, и он ещё не понимал, куда заведёт его сегодняшний день.

— Да, Матрёна Игнатьевна, с завтрашнего дня готовь обед и для Степы! Посади его на место Ахмета, — распорядился Богданов.

— Где же он? — спохватилась Матрёна, только сейчас заметив отсутствие Ахмета.

— Его к доктору отвезли, — тихо ответил Богданов.

— Что случилось?

— Беда… Нечаянно упал, ногу повредил, — соврал Богданов. Увидев сомнение в глазах Матрёны, поспешил добавить: — Не переживай, Матрёна Игнатьевна. Скоро вернётся. А пока пусть Степан его место займёт.

Матрёна знала: когда кого-то из крючников увозили в больницу, редко кто возвращался обратно в артель. Но она искренне переживала за каждого, считая этих грубоватых мужчин своей большой семьёй. И теперь слёзы сами навернулись на глаза.

Её печаль тронула и крючников. За ужином они вдруг вспомнили, что ещё недавно за этим столом сидел Ахмет. Каждого из них впереди ждали такие же опасности. И поэтому, пока живы, здоровы, пока рядом товарищи, они решили не предаваться унынию, а радоваться жизни.

Поняв их настроение, Матрёна вытерла слёзы краем платка и обратилась к Степану:

— Не знаю, как по отчеству тебя величать…

— Степан Иванович, — ответил он.

— Степан Иванович, садись сюда! — указала она на свободное место.

Остальные крючники тоже расселись за столом.

— Костя, наливай! — скомандовал Богданов.

Степан, увидев перед собой кусок пирога, почувствовал, как голод заглушает все прочие мысли. Не дожидаясь остальных, он схватил еду и начал есть.

— Степа, за твоё здоровье! — весело кричали крючники, стуча стаканами.

Разговор становился всё громче. Кто-то хвастался силой, кто-то вспоминал былые подвиги. Степан, уже слегка захмелев, сидел, забыв обо всём, и смотрел на этих людей, бурлящих, как великая русская река. Он не всегда понимал, о чём они говорят, но ему нравилась их дружба, их шумное братство. Вдруг Костя затянул:

Из-за острова на стрежень, На простор речной волны…

Остальные крючники подхватили песню мощными, гулкими голосами. Стены дома дрожали от их пения.

Выплывают расписные Стеньки Разина челны…

Сердце Степана забилось чаще. Песня напомнила ему рассказы Николая о богатырях, о борьбе за справедливость. Он попытался подпевать, но быстро замолчал, чувствуя, что не попадает в лад. Богданов внезапно прервал пение. В его глазах вспыхнули хитрые огоньки. Он поднялся, слегка покачиваясь, подошёл к Степану и положил руку ему на плечо.

— Степа, — произнёс он тише, — хочешь ещё подзаработать?

Слова подрядчика показались ему смешными:

— Есть ли на свете безумец, что пренебрежет деньгами?

— Верно, Степа, такого человека не сыщешь, — подхватил он, чуть наклонившись вперёд. — Только у монет — короткий хвост. Не всякий сумеет так, как ты сегодня, ухватиться за него. А ты ещё больше заработаешь, если послушаешься моего слова да моих распоряжений.

Песня оборвалась. Крючники разом умолкли, настороженно переглянулись, прислушиваясь к словам подрядчика.

— Костя! Емелька! Филька!.. — Богданов начал называть имена — одно за другим, перечисляя дюжину самых отчаянных крючников, тех, кто никогда не отступал перед дерзким делом. — Богатыри, пойдёмте со мной! Остальные — пейте, ешьте, веселитесь! Мы ненадолго. Сейчас вернёмся!

Никто из двенадцати не спросил, куда их ведут. И без слов было ясно: впереди — не простая работенка, а бой. Бой не с волнами и не с ветром, а с людьми. Но в глазах каждого вспыхнул азарт: они знали — если выстоять, хозяин щедро одарит победителей.

Не тратя времени на расспросы, они молча поднялись, натянули перчатки, поправили кафтаны. Дверь скрипнула, пропуская дюжину фигур в сумрак ночи.

Глава 3

Скрип колёс и дробный стук металлических шин разорвали тишину мощеной дороги. Четыре «барабуса» — извозничьи повозки, громыхая, неслись вперёд. В трёх из них, тесно прижавшись друг к другу, сидели двенадцать крючников — молчаливые, настороженные, словно стая птиц, сорвавшаяся с насиженного места. Впереди, в первой повозке, гордо восседал Богданов. Вскоре улицы сомкнулись вокруг них, словно каменные стены лабиринта. Повозки замедлили ход, и вот — перед ними возникло высокое здание с круглой крышей, похожей на исполинский купол, укрывающий неведомые чудеса.

— Стой! — голос Богданова, резкий и властный, прорезал гул городской суеты.

Лошади всхрапнули, извозчики натянули поводья, и повозки замерли. Богданов спрыгнул на землю, отряхивая полы кафтана, и обернулся к крючникам:

— Богатыри, ждите меня здесь!

И скрылся за массивной дверью парадного входа.

Крючники переглянулись. В их глазах читалось недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. «Что мы тут делаем?» — мысленно вопрошали они, но вслух никто не решился произнести ни слова. Время тянулось. Наконец Богданов вернулся. В руках он держал стопку билетиков, от весёлой улыбки лучилось всё его лицо, начиная от морщинок в уголках глаз.

— Илюш, что ты задумал? — не выдержал один из крючников, шагнув вперёд.

Богданов рассмеялся:

— Храбрецы мои, терпение! Не тратьте зря сил на переживания! Пойдемте, пока посмотрим выступление!

Он раздал билеты, каждому — по одному. Потом, взглянув на Степана, добавил:

— А твой билет у меня. Сядем рядом.

Когда группа ступила под купол, зал уже наполнялся зрителями. Появление крючников вызвало волну перешёптываний и смешков. Их кафтаны и лапти резко контрастировали с нарядами городской публики. Кто-то не сдержался и воскликнул:

— Что это за люди!

— Вырядились, как чучела! — откликнулся другой голос.

В проходе, неловко умещаясь между рядами, двигался Костя. Его походка — тяжёлая, привычная к грузу и неровной земле — здесь, в этом хрупком мире шёлковых занавесей и блестящих медных труб, казалась неуместной. Он шёл, словно корабль в узком фарватере. Нечаянно нога его скользнула по туфле дамы в сиреневом платье. Та вскрикнула, будто её ужалила оса.

Костя обернулся, пробормотал что-то невнятное, попытался обойти — и снова наступил. На этот раз на каблук пожилой женщины с веером. Веер дрогнул в ее руке:

— Наглец! — голос резанул, как хлыст. — Бесстыдник!

— Не умеешь себя вести — не приходи в цирк! — подхватила другая, с металлическими нотками в интонации.

Костя выпрямился.

— А вы что, научились себя вести в цирке, поэтому сидите, вытянув ноги? — бросил он и, не дожидаясь ответа, опустился на своё место.

Богданов, до сих пор уже бывавший в цирке, сопровождал Степана. Только они сели на свои места, как худосочная, богато одетая женщина, сияющая жемчужными серьгами, взвизгнула:

— Билетёрша! Вы что? Смеетесь надо мной? Посадили этого лапотника рядом со мной!

— Сударыня, — с привычной вежливостью отозвалась билетерша, — пожалуйста, успокойтесь. У него билет на это место.

Степан чувствовал, что женщина презирает его. Он знал, как барыни относятся к беднякам. В другой раз он бы промолчал. Но не зря говорится, что для пьяного человека море по колено.

— Эка… Негодная баба! Чего кричишь? Или тебя кто-нибудь ущипнул? Или меня испугалась? Не бойся, не съем. Ещё кость поперёк горла встанет! — и Степан вальяжно развалился в кресле.

Слова Степана вызвали у Богданова неописуемый восторг. Но опасность того, что их погонят с места, удержала его от хохота. Кто потерпит чуваша в лаптях среди богачей?

Вон билетёрша уже собралась звать директора.

— Уважаемая, погодите! Сейчас всё уладим! — остановил он билетершу и подошёл к богачке. — Сударыня… вы зря шум подняли. Рядом с вами сидит не кто-то, а купец первой гильдии народов Востока, миллионер Тюрек Мамед Оглы. Постарайтесь вести себя благожелательно и скромно. Иначе придется нам на Вас жаловаться.

При слове «миллионер», шум, поднявшийся вокруг Степана, молниеносно стих. Каждый думал: «Всё может быть. Мало ли среди наглых и небрежно одетых людей баснословно богатых! Скорее всего это один из них? Как не поверить его верному человеку, ведь тот хорошо одет и ведет себя прилично». Десятки глаз вонзились в Степана, как бы желая разглядеть всё его богатство.

Особенно разволновалась худая женщина: «Что я наделала?.. Оскорбила человека, не подозревая, что он так богат. Если бы я обратилась к нему вежливо, то можно было бы пригласить его к себе в гости. Такие люди не жалеют денег на удовлетворение своих желаний. Может, все еще удастся?»

Она резко перешла на льстивый тон:

— Сударь, прошу прощения… Как, извините…

— Тюрек Мамед Оглы, — напомнил Богданов.

— Я… совсем не хотела обидеть господина Тюрека Мамеда Оглы.

Богданов еле удержал улыбку, которая уже тронула уголки его губ. Усилием воли он попытался загнать её внутрь, но она вырвалась наружу, заиграв искорками в глазах:

— Сударыня… Вы напрасно беспокоитесь. Мы были во многих странах. Встречались со многими людьми: богатыми и бедными, дураками и мудрыми, щедрыми и скупыми. И научились находить компромисс в любой ситуации.

Глаза тощей женщины радостно блеснули. Теперь ей удалось выяснить, кто они на самом деле.

Но началось представление, и ей пришлось прерваться.

На арене творились странности, которые полностью захватили Степана. На улице бушевал ветер и стоял поздний вечер. Здесь же было светло, как днем. «Откуда взялся этот свет? Неужели от этих маленьких фонариков?» Привыкнув к этому свету, Степан стал наблюдать за зрителями. Неподалеку от него, в первом и втором рядах, сидели богато одетые женщины. Рядом с ними представительные мужчины: кто в сюртуках, кто в мундирах с эполетами. «Господи помилуй, куда я попал?»

На арену выбежал человек, одетый как Петрушка, каких обычно показывали на ярмарках. За ним прибежал другой, и они начали о чем—то спорить. Вскоре один из них замахнулся на другого. Первый успел отпрыгнуть, а второй растянулся на полу. Зрители засмеялись. Выступали и выступали все новые и новые исполнители. Зрители шумели и аплодировали. Степан, у которого поначалу кружилась голова, потихоньку начал трезветь. «Господи… Разве Илья привел нас сюда для развлечения? Как я смогу здесь заработать?» — тревожно думал он.

Во время антракта Богданов повел своих богатырей в буфет. Не жалея денег, напоил их вином. Вскоре вновь разгоряченные крючники вернулись в зал и заняли свои места.

Женщина, сидящая рядом, начала было что—то говорить ему, но на арене заиграл оркестр.

Степан смотрел и удивлялся. Особенно поразили его львы. Вздрогнул, увидев, как в клетке с железной решеткой ревут львы. И затрепетал за судьбу вошедшего в клетку человека. Через некоторое время он убедился, что львы не могут выйти сквозь прочные прутья и что с человеком внутри клетки ничего не случится.

После львов на арену вышли двенадцать силачей. По залу прокатилась волна оваций. Особенно рьяно аплодировали женщины. Соседка Степана тоже захлопала в ладоши. Двенадцать борцов под музыку обошли арену и встали в один ряд. Спустя какое—то время на арену выбежал человек в черной маске, приложил руку к груди и поклонился зрителям. Внешне он ничем не отличался от других борцов. Однако в цирке поднялся шум, и даже задремавший Степан открыл глаза и увидел, что на арене стоят полуобнаженные мужчины. Их тела, перевитые тугими узлами мышц, казались отлитыми из бронзы. Степан, с детства приученный к сдержанности и стыдливой скромности, почувствовал, как внутри поднимается волна неловкости. «Как они смеют так обнажаться перед людьми? — пронеслось у него в голове. — Особенно перед девушками, перед женщинами…» Он стиснул кулаки, пытаясь совладать с собой, но тщетно. Шум вокруг только усиливался: женщины в зале хлопали, смеялись, перекликались — их радость казалась Степану вызывающей, почти непристойной. Кто-то восторженно вскрикивал, подбадривая артистов, и каждый такой возглас будто ударял его по нервам. Степан ссутулился, стараясь стать как можно меньше, отгородиться от этого веселья, которое было ему чуждо.

«Эй, э… — прошептал он, качая головой. — Что это за женщины… Совсем стыда не осталось».

Между тем на арене шло представление — тот самый трюк, ради которого публика и набивалась в цирк битком. Хозяин приберегал этот номер для тяжёлых времён, когда деньги были на исходе. И каждый раз зал заполнялся до отказа, а зрители, затаив дыхание, ждали главного — момента, когда «Чёрная маска» будет повержена и лицо, скрывающееся за ней, наконец откроется взорам.