Век прожить — не поле перейти. Книга вторая

Богданов перестал смеяться. Ему показалось странным, что Матрена так настойчиво заступалась за Степана.

— Матрена Игнатьевна, погоди! Почему вдруг такая забота о Степане? Не помню, чтобы ты так переживала за других!

Матрёну словно в костер сунули. Ей казалось, что Богданов заглянул ей в сердце: «Он же меня на смех поднимет, если я сейчас не возьму себя в руки!»

— Нет, это не так, Илья Никанорович, — с трудом скрывая волнение, оборвала она его. — Я стараюсь ко всем относиться одинаково. Вы никогда не прислушиваетесь к моим словам. Наверное, думаете, что женщина может понимать… Правда, учить вас нечему. Вы живете в городе не первый год, знаете его обычаи. Степан Иваныч — новичок. Сюда его пригнала большая нужда. А вы сбили его с толку.

Богданов прекрасно понимал, что виноват. Просто не хотел этого признавать:

— Он уже не мальчик — полвека прожил. В таком возрасте пора понимать, что к чему. Никто его здесь не держал, не поил насильно и в дом позора не тащил.

Слова подрядчика ещё сильнее огорчили Матрену.

— Верно говорите, Илья Никанорович, — холодно отозвалась она. — Кого ещё грабить, как не пьяного? Но что делать человеку, который впервые в городе? Тем более что друзья у него такие «добрые»: напоят да в позорный дом заведут…

Матрёна замолчала, ожидая ответа. На лице Богданова мелькнула весёлая искорка.

— Ладно, убедила. Выплачу ему ещё раз пятьдесят рублей, что он заработал. Пусть помнит мою доброту.

Глава 6

Время шло вперёд — неумолимо, равнодушно, будто не было в жизни Анук ни тревоги, ни тоски. Свекор, казалось, только что переступил порог и скрылся за дверью — а на деле минуло уже несколько дней. Анук верила: он вернётся, сдержит слово. Но где-то внутри, в самой глубине души, шевелилось тревожное: а вдруг что-то пошло не так? Вдруг какая-то невидимая сила задержала его в пути?

Хлеб, что дали родители, давно закончился. В животе урчало, но хуже голода была тревога за сына — она сжимала сердце ледяными пальцами. Просить у отца ещё — неловко. А идти к куму Василию — и вовсе стыдно. Гордость не позволяла протянуть руку за подаянием. Анук невольно подумала о Лукерье. Та спасла Николая в ту страшную ночь — предупредила вовремя. Если бы не она — урядник, стражник и толпа мужиков покончили бы с Николаем без лишних слов. Анук представила, как идёт к Лукерье и просит хлеба. Та, конечно, даст. Без вопросов, без упрёков. Но просто так брать — нельзя. «Я должна оставить что-то в заклад», — твёрдо решила она.

Она подошла к сундуку, откинула крышку. Внутри, укутанная в старую холстину, лежала гармошка. Анук достала её осторожно, будто касаясь чего-то живого. Пальцы скользнули по клавишам — инструмент отозвался тихим, жалобным звуком, словно вздохнул. После исчезновения мужа, после ухода свекра она часто брала гармошку в руки. Играла чувашские песни — медленно, задумчиво, растягивая ноты, будто пытаясь удержать ускользающее время. Звук инструмента был нежным, ласковым — он будил воспоминания, которые Анук так берегла.