Век прожить — не поле перейти. Книга вторая

Перепуганные крючники поспешили на голос подрядчика. Богданов по очереди окликал их:

— Костя! Емелька! Филька!..

Степан замешкался:

— Погоди—ка! У меня тут где-то кафтан и шапка…

Богданов резко оборвал его:

— Чёрт с ними, завтра новый купим. Скорее уходим!

С тоской оглядываясь назад, Степан всё же двинулся за товарищами — страх перед львами пересилил желание спасти кафтан. В густой темноте, наполненной криками и топотом ног, никто не заметил, как крючники незаметно ускользнули с арены. Через чёрный ход они вышли в узкий, сырой переулок, пропахший гнилыми досками и крысами. В этот миг со стороны парадного входа раздались резкие, пронзительные свистки городовых.

— Храбрецы, подоспела полиция! — громко крикнул Богданов, перекрывая шум.

Они побежали, слыша за спиной отдаляющиеся звуки суеты и паники. Лишь перебежав широкую главную улицу и нырнув в тёмный переулок, остановились, тяжело дыша. После короткой передышки осмотрели друг друга: никто не получил серьёзных ран. Только Степан, ощупав на себе порванную рубашку, вздохнул. Богданов улыбнулся, протянув ему сто рублей:

— Не горюй! Завтра купим тебе такой кафтан и шапку, каких ни один чуваш ещё не носил!

Степан почувствовал, как сердце забилось чаще. В его руках сто сорок рублей — огромная сумма для Энешкасси, где такие деньги водились разве что у Миххи.

— Илюш, спасибо!..

— За что? — громко рассмеялся Богданов. — Это твоя заслуга, Степа!

— Степан молодец! — хором поддержали крючники, хлопая его по спине и плечу.

— Интересно, что сейчас там в цирке творится? — со смехом спросил один, вытирая рукавом пот с лица.

— Когда я услышал, что львы вышли из клеток… — начал другой и на мгновение замолчал, вспоминая пережитый ужас. — …чуть от страха богу душу не отдал!

— Львы спокойно сидели в своих клетках, — с лукавой улыбкой сообщил Богданов. — Я нарочно всех напугал. Пусть это представление им долго снится!

Он сиял: глаза блестят, улыбка до ушей — такого восторга он не помнил давно. Полторы тысячи наличными от циркачей и зрителей, да ещё на тысячу драгоценностей — не жизнь, а сказка! Азарт ещё не отпустил, подстёгивал: «Давай ещё!»

— Богатыри! — зычно выкрикнул он. — Угощаю всех! Только чур — молчок: кто вы, где были — никому!

Глава 4

Матрёна проснулась, как всегда, на заре — в тот хрупкий час, когда воздух ещё прозрачен, а тени длинны и чётки. Она развела огонь, чтобы сварить суп на пятьдесят человек, и тут же, словно укол в сердце, вспомнилось: вечером Богданов увёл новичка вместе с несколькими крючниками — и ни один не вернулся к полуночи. Удивительно, но прежде Матрёна ко всем относилась одинаково, а теперь мысли её невольно, настойчиво, почти против воли, возвращались к новому крючнику.

Тихо, едва касаясь половиц, она вошла в общежитие, боясь потревожить сон остальных. Глаза медленно привыкали к полумраку. Казалось, всё было, как обычно: кто—то растянулся поперёк лавки, кто—то, уронив голову на стол, спал сидя, иные лежали на полу, свернувшись калачиком.

Матрёна пригляделась к одному из них: Костя! Но только голова была коротко острижена — борода и усы тоже исчезли. «Что это?» — она перевела взгляд на других, лежащих рядом, — и снова то же: голые подбородки и бритые головы.

Красивые, удалые мужчины, ранее с широкими бородами и длинными волосами, теперь казались глупыми детьми. И тут она догадалась: это всё шутки Богданова. Она отыскала Степана. Он лежал на спине, раскинув руки, как будто хотел обнять весь мир или, напротив, защититься от него. Разорванный пиджак приоткрывал могучую грудь — широкую, сильную, дышащую какой—то первобытной мощью. «Уж не удержался, чтобы не посмеяться над человеком!» — подумала Матрёна с горечью. Если бы Богданов был здесь, она бы ему всё высказала. Сердце, взбудораженное странным, новым чувством, забилось сильнее: бритый, безбородый Степан казался ей трогательно уязвимым.

Степану снился страшный сон. В Казани он купил лошадь — ту самую, что когда-то пропала на лугу, — и возвращался домой верхом. Ровно на полпути, из Пакашевой рощи, навстречу ему выскочили двенадцать вооружённых до зубов разбойников. Среди них был Филипп. Схватив узду, он яростно крикнул:

— Это моя лошадь!

— Нет, моя! Я её никому не отдам! — отозвался Степан и замахнулся кулаком, но промахнулся. Филипп отскочил, а остальные накинулись на Степана. Из ран хлынула кровь. Он пытался их поймать, отомстить за все обиды, но они ускользали, смеялись, исчезали в темноте. Хлопнул выстрел. Степан упал. Лошадь увели. Он почувствовал, как внутри всё горит от боли. И тут увидел: на вершине дерева сидят бесы с распущенными волосами. Среди них — та самая тощая женщина. Он умолял дать хоть каплю воды. Они показали ему язык и с ревом умчались в лес.

А потом на дороге появилась женщина. Приглядевшись, он узнал ту, что прислала подарок его внуку. Она приблизилась — и вдруг превратилась в Матрёну, которая готовила пищу для крючников. Степану казалось, что и она пройдёт мимо, не заметив его страданий. Но она подошла, наклонилась:

— Милый, Степан Иванович… Что с тобой?

— Пить… Пожалуйста, хоть каплю воды… — еле слышно прошептал он.

Она взяла со стола миску, принесла воды. Он жадно пил, приходил в себя, радуясь, что жив. И вдруг расстроился: женщина, назвавшая его «милым», исчезла. Очнувшись окончательно, он поднялся. Но, увидев на себе рваный пиджак вместо рубашки, на мгновение забыл о жажде. В голове вспыхнули обрывки: цирк, драка с борцами, кафтан и шапка на полу. Он попытался утешить себя: «Не буду унывать. На сто сорок рублей, что заработал вчера, куплю кафтан, новую шапку». Сунул руку в карман — и замер. В кошельке было всего два рубля сорок копеек. Он вдруг, словно в припадке безумия, схватился за голову — но пальцы скользнули по гладкой поверхности. Дрожащие ладони пробежали по подбородку — и там не нашлось ни единого волоска, лишь голая, чуть шероховатая кожа. «Господи…» — вырвалось у него шёпотом. Память возвращалась медленно, кусками, будто обрывки забытого сна. Он вспомнил, как Богданов сунул ему сто рублей, как накинул на плечи свой пиджак; как они с товарищами зашли в трактир — но задержались там недолго. Рюмка, другая — и вот уже на улице. Богданов машет извозчикам, командует крючникам забираться в повозки, сам устраивается рядом со Степаном.

— Гони к Красному фонарю! — бросает он кучерам. — Степа, друг… Таких, как ты, я ценю. Сегодня ты увидишь то, чего ни один чуваш ещё не видывал. Только помни: со мной — всегда удача!

Настроение взмыло куда-то под облака. Кто бы мог подумать, что Илюша, этот великолепный русский, будет говорить с чувашем без тени презрения! Тот факт, что Богданов воспользовался его силой и сорвал крупный куш, не тревожил Степана ни капли. Вскоре повозка остановилась перед каменным двухэтажным домом, над входом которого мерцал красный фонарь. Извозчик осадил лошадь:

— Сударь, приехали!

— Приехали? Богатыри, вперёд! — весело крикнул Богданов.

Фонарь оставался загадкой для Степана, но остальные крючники уже поняли, куда их привезли.

— Илюш, зачем нас сюда притащил? — раздался чей-то голос.

— Испугались, что ли? — хохотнул Богданов. — Да бросьте, никто вас тут не съест. Где это видано, чтобы куры с ястребом справились? Сегодня я вам такое покажу — запомните на всю жизнь! Только не подкачайте.

Дом позора встретил их шумной компанией женщин — ярких, бойких, с игривыми, лукавыми улыбками. Богданов что-то шепнул одной из них — и тут же грянула музыка. Женщины закружились в танце, увлекая за собой крючников. Те, захваченные вихрем веселья, быстро разбились на пары. К Степану вплотную подошла молодая женщина. Он попытался отстраниться, но вино, затуманивавшее разум, лишило его воли к сопротивлению…

Его вырвал из забытья резкий толчок — кто-то настойчиво тряс за плечо. До слуха донёсся нетерпеливый женский голос:

— Вставайте! Ну же, вставайте!

Степан с трудом разлепил глаза и содрогнулся, увидев перед собой молодую женщину с зажатой в губах сигаретой. В голове пронеслось: «Боже мой, где я? Кто она?»

— Вас ждут товарищи, — холодно произнесла женщина. — Пора идти.

Он уставился на неё покрасневшими глазами. Ещё недавно в его воспоминаниях она казалась полной жизни и обаяния, а теперь перед ним стояла какая-то чужая, холодная женщина, в которой не осталось и следа былого очарования. С откровенным отвращением она сняла с спинки стула его штаны и швырнула на пол. Пиджак последовал за ними — так же небрежно. Степан осознал, что совершенно раздет, и кровь бросилась ему в лицо: ему хотелось провалиться сквозь землю. «Что же я натворил?..»

Пошатываясь, он кое-как натянул штаны и пиджак, затем машинально сунул руку в карман. Пальцы наткнулись на что-то подозрительно тонкое — кошелёк. Степан вынул его, и сердце ёкнуло: внутри оказалось всего два рубля сорок копеек.

— Помилуйте, где же остальные? — прошептал он в отчаянии. Он торопливо обшарил все карманы — везде было пусто. Женщина, нетерпеливо ожидая, пока он уйдёт, громко произнесла:

— Что смотрите? Почему не уходите?

— Где мои деньги? — растерянно спросил он.

— О каких деньгах вы говорите?

— Вот в этом кошельке было больше ста тридцати рублей. Теперь — два сорок. — Он показал кисет дрожащими руками.

Она затушила сигарету. На лице её вдруг появилась нежность, мягкая, как растопленное масло в пьяном угаре вечера.

— Разве вы не помните, что отдали мне деньги?

— Что? — простонал он. — Я вам ничего не давал!

— Сударь, не шутите так… — улыбнулась она невинно. — Или и со мной вы не были?

— Этого я не могу отрицать.

— И за это спасибо. А теперь уходите.

Она нажала какую-то кнопку, и в тот же миг в комнате появились двое мужчин. В одном из них Степан узнал официанта.

— Что тут такое? — спросил один.

— Этот наглец хочет устроить скандал. Проводите его, — бросила женщина.

Степан, хоть и был поражён тем, как эти двое вошли — будто ждали сигнала, — всё же надеялся, что они встанут на его сторону.

— Добрые люди, эта женщина меня ограбила!

— Ты бредишь, пьяная овца!

— Уходи, пока голова цела! — закричали они.

— Помилуйте, неужели вы заодно?

— Эй, что тут говорить?! — раздражённо фыркнул официант и схватил Степана за руку.

— Так вы в сговоре с этой воровкой? Ограбили меня и теперь выгоняете? Нет, никуда не пойду, пока деньги не вернёте! — Степан стиснул зубы и оттолкнул официанта. Тот отлетел назад и ударился о трюмо — зеркало со звоном разлетелось на осколки.

— Карау-ул! — с яростным криком выбежала из комнаты женщина.

Богданов и крючники, ждавшие Степана внизу, услышали шум и топот наверху.

— Что там ломают? — спросил Костя.

— Что-то Степана долго нет. Не случилось ли беды? — забеспокоились крючники.

— Богатыри, аврал! — воскликнул Богданов.

Когда они вбежали на второй этаж, их взорам открылось странное зрелище: навстречу бежали женщины — кто в халате, кто почти раздетый, спутанные волосы развевались на бегу, делая их похожими на лесных духов. Один из мужчин, напавших на Степана, стонал на полу, другой верещал, как заяц, в руках у Степана. Тот, схватив его за грудки, бешено вращал зрачками:

— Отдавайте деньги! Всю душу из тебя вытрясу!

— Степа, что случилось? — крикнул Богданов на бегу.

Услышав знакомый голос, Степан отпустил официанта. Тот попытался бежать, но крючники схватили его.

— Меня ограбили… — простонал Степан.

В конце коридора вокруг хозяйки собралась толпа женщин. До крючников донеслись обрывки фраз:

— Разбил трюмо… Покушался на меня…

Вдруг Богданов узнал в хозяйке ту самую женщину, что поставила на «Черную маску» все свои драгоценности. Она тоже его узнала и яростно закричала:

— Вот они! Это они разграбили мои ценности!

— Сударыня! — мягко произнёс Богданов. — Уважаемая сударыня, успокойтесь, пожалуйста…

Женщина бросилась бежать, не оборачиваясь. В доме снова поднялся переполох.

— Караул! Полиция!

— Чёрт возьми! — выругался про себя Богданов. Он понимал, что на милость полиции рассчитывать не стоит. Будь дело только в разбитом трюмо — ещё можно было бы уладить. Но эта женщина видела их в цирке. Если полиция узнает — легко не отделаться. «Надо бежать, пока не схватили», — решил он и обернулся к крючникам:

— Богатыри, нам пора. Уносим ноги!

— Как? — возмутился Степан.

— Домой, Степан…

— А мои деньги здесь останутся?

— Успокойся, Степа… Не терять же голову из-за этого. Деньги ещё заработаешь. Если попадёшь в руки полиции — легко не отделаешься!

Сердце Степана сжалось.

— Полиция?

— Да, Степа, они могут появиться в любую минуту!

Хоть он и не хотел уходить без денег, страх перед полицейскими оказался сильнее. Он помнил удары берёзовым прутом, помнил, как пропал его сын из-за преследования полиции. И он невольно последовал за крючниками.

Они благополучно добрались до Науси. Вместо того чтобы идти в общежитие, Богданов привёл их к парикмахеру, велел остричь волосы и сбрить бороды с усами. Затем, забрав с собой парикмахера в общежитие, он занялся остальными крючниками — и вскоре все они стали неузнаваемы.

Воспоминания вонзились в сердце, как острый нож, — болезненно, неотвратимо. Он лишился не просто денег, кафтана, рубашки и шапки. Он лишился самого себя. Опозорил имя жены, вверг в грязь собственное достоинство — и теперь весь мир, казалось, смотрел на него с осуждением.

Он хотел бы заплакать — пусть слёзы прольются ручьём и унесут часть тяжести. Но глаза оставались сухими. Хотел бы вырвать волосы, чтобы физическая боль заглушила душевную, — но голова была обрита.

«Что я наделал…» — эта мысль крутилась в голове, как проклятие.

Где—то в глубине души он даже нашёл оправдание той женщине: «Кого ещё грабить, как не такого дурака?» Сто сорок рублей — было целым состоянием для него. Он был счастлив. До того момента, как вошёл в тот поганый дом.

Он ведь знал о нём. Слышал. И брезговал. Отворачивался, когда говорили. А теперь сам там оказался. Погряз в мерзости — по своей воле. Как теперь предстать перед людьми? Перед невесткой? Перед самим собой? «Нельзя показываться на глаза, — решил он. — Никому».

Куда идти? Где скрыться? «В Волгу…» — мелькнуло в сознании. — «Прыгнуть с обрыва…»

И, вопреки всему, эта мысль принесла странное, пугающее облегчение. Будто тяжёлый груз вдруг стал легче.

Матрёна переступила порог общежития крючников так тихо, что даже мыши, шуршавшие за досками, не прервали своей возни. Степан сидел в углу, уронив голову на грудь. Матрёна замерла. Щёки обожгло горячим румянцем, и она невольно прижала ладонь к груди, будто пытаясь унять бешеный стук сердца. Ноги сами сделали шаг вперёд. Вид его понурой фигуры — осунувшейся, измученной похмельем — вдруг придал смелости.

— Степан Иванович…

Он вздрогнул, поднял голову — словно очнулся от тяжёлого сна. В дверях стояла повариха, а за её спиной — рассвет, размытый, как акварель, с полосами розового и серого. Он поспешно прикрыл грудь отворотом рваного пиджака, и снова опустил голову, словно придавленный невидимой тяжестью.

— Степан Иванович, — голос Матрёны прозвучал мягко, как шелест травы, — вижу, голова болит. Потерпи немного. Сейчас принесу шкалик, легче станет.

«Господи…» — сердце его сжалось, разорвалось на части: «И она надо мной смеётся. Вот что значит тот сон… С рассветом весь мир узнает, какую я совершил мерзость… В Волгу, вниз головой… Это единственный выход. Хорошо, что на рассвете не слишком светло. Никто не увидит…»

Сквозь мутное стекло Матрёна увидела, как он торопливо идёт вдоль улицы — сгорбившись, будто под грузом. «В кабак, — подумала она. Но что—то толкнуло ее за ним.

Она вышла следом. Улица была пуста, только ветер гонял пыль. Степан дошёл до конца, свернул направо — туда, где берег обрывался над Волгой. Матрёна знала это место: пустынное, тихое, с редкой травой, пробивающейся сквозь глину.

«Что он там ищет?» — думала женщина. И вдруг перед глазами встало: он сидит, опустив голову, без бороды, без рубашки, в этом рваном пиджаке… Нет. Не похмелье мучало его. Беда. Большая беда.

Степан остановился у обрыва. Волга текла внизу — спокойная, равнодушная, как вечность. Он много раз видел эту реку, но сейчас она казалась ему могилой, уже готовой, уже ждущей. Виноват был только он сам. Но как ждать, пока вода заполнит лёгкие, пока тьма сомкнётся над головой?.. Самое страшное — не смерть, а миг между жизнью и смертью. Вот он, этот миг. Он наступил.

Сначала казалось: всё кончено. Единственный выход — смерть. Но когда до неё остался последний шаг, его охватил ужас. Он повалился на землю, как подстреленный зверь, и вцепился руками в траву — зелёную, живую, цепляющуюся за жизнь так же отчаянно, как и он.

Матрёна добралась до берега и остановилась. Сначала подумала: может, искупаться пришёл, освежиться? Но когда тот с глухим стуком упал на землю, она, не раздумывая, подбежала, опустилась на колени рядом.

— Степан Иванович… Что с тобой?

Он вздрогнул и поднял глаза. В них была такая мука, что у неё защемило сердце.

— Степан Иванович, я несла тебе водки. Хотела помочь, вылечить похмелье. А ты уже убежал… Что случилось? Расскажи, прошу. Может, помогу чем—то. Любое несчастье тяжело пережить. А в одиночку — ещё тяжелее.

Её голос, тихий и ровный, как течение Волги, немного успокоил его. В душе что—то дрогнуло — и он решился.

— Помилуйте, — произнёс он наконец, — такому дураку и жить не стоит…

— Да хранит тебя Бог, Степан Иванович… Что же случилось? Или кто-то обидел?

— Дурак сам себя обидит и беду сам найдёт. В деревне невестка и внук остались без куска хлеба. Весна на дворе. Остальные крестьяне скоро выйдут пахать, сеять. А у меня нет семян. Хотел найти деньги быстро, вернуться. Подрядчик помог заработать… Вечером в кармане было сто сорок рублей… А теперь — ни копейки. Опять без хлеба, без семян.

— Потерял? — тихо спросила Матрёна.

— Украли…

Он рассказал, что случилось вечером. Ждал презрения, насмешки — а она молчала. Перед ней лежал мужчина, сильный, как дуб, но сейчас слабый, как ребёнок, раздавленный обстоятельствами. Матрёна поняла: он никогда раньше не попадал в такие истории. Ей захотелось утешить его, согреть словом, помочь — лошадь купить, корову, заставить забыть ту ночь.

— Почему не смеёшься? Больше никогда не встретишь такого дурака!..

— С удовольствием посмеялась бы, Степан Иванович, но не смешно, — вздохнула Матрёна. — Но всё же отругаю тебя. Зачем пил до беспамятства? Не знал, что здесь не деревня? Здесь люди разные… Да и наши крючники — кто умён, кто нет. Илья Никанорович… Иногда милый, никого не трогает, а иногда — от его дел тошно становится. И тебе он беду принёс…

Степан слушал, и сердце его понемногу успокаивалось. «Как верно… Как верно она говорит… Почему я пил? Зачем вошёл в тот дом?» — думал он с горечью.

— Не стоит так переживать, — продолжала Матрёна. — Ты же мужчина. Поработаешь неделю — снова будут деньги. Отвезёшь их домой. А сейчас вставай, пойдём в общежитие.

— В общежитие?.. — он испугался.

До сих пор разговор с Матрёной казался ему сном. Даже если и не сон — он надеялся, что всё останется между ними. Но теперь, когда она предложила пойти в общежитие, ему представилось: все узнают, все увидят его позор.

— Людям на смех?

— Не бойся, Степан Иванович. Никто не будет смеяться. Не нужно стесняться крючников. Они сами через многое прошли. И не будет им чести смеяться над тобой — над человеком, на которого они сами беду навлекли, над тем, кто впервые в городе оказался… Пойдём, Степан Иванович!

Он поднялся и пошёл за ней.

Глава 5

Проснулся Богданов только к десяти часам утра. От похмелья он никогда не страдал, и в этот раз самочувствие его было превосходным. Однако тревога всё равно сжимала сердце. «Сколько денег осталось? Надо проверить…» — пронеслось в голове.

Не поднимаясь с постели, он достал кошелёк и вздохнул: «Чёрт возьми, сколько же я потратил! Хотя… двести рублей — это ещё не катастрофа».

Машинально подойдя к зеркалу, Богданов замер в изумлении: перед ним стоял совершенно лысый человек без бороды и усов. На мгновение его охватил ужас, но тут же он расхохотался, вспомнив, что именно так выглядят и остальные крючники. Веселье, однако, длилось недолго: мысль о возможных последствиях ночных дел мгновенно отрезвила его.

Ему отчаянно хотелось узнать, что говорят в городе. Он поспешил к почтовому ящику, схватил газету и жадно впился глазами в первую полосу. Заголовок «Нападение разбойников на цирк» заставил сердце сжаться. Но чем дальше он читал, тем спокойнее становилось на душе. Закончив, Богданов почувствовал, как к нему возвращается бодрость.

«Сплошное враньё, — ликующе подумал он. — Цирк пытается спасти свою честь. Сколько же хозяин заплатил журналисту? Отлично, нам это только на руку!» Он принялся искать в газете любые упоминания о событиях, произошедших в городе после представления в цирке, но тщетно.

Собрав драгоценности, Богданов покинул дом. Он сел в подошедший трамвай и невольно прислушался к беседе двух женщин:

— Слыхали, что ночью на цирк напали разбойники? — спросила одна.

— Слышала—слышала, — вздохнула другая, — ушли прямо из—под носа полиции.

Этот разговор развязал языки и остальным. Чего только не услышал Богданов, пока ехал до центра! Некоторые рассказывали, что разбойники ограбили одну богачку и забрали ее драгоценности. Другие говорили, что грабители никак не могли снять золотое кольцо и вырвали его с пальцем.

Сойдя на своей остановке, Илья в первую очередь зашел к ювелиру.

— Сударь, ваши драгоценности не стоят и гроша, — сказал тот, внимательно рассматривая перстни и серьги. — Фальшивка…

Илью будто кипятком обдало: «Чертова баба! Обвела всё—таки вокруг пальца!»

Он растерянно направился на рынок, в надежде распродать за бесценок всё это барахло. Здесь неожиданно удача улыбнулась ему. Свои «драгоценности» он сдал на рынке одному торговцу за триста рублей. Настроение подрядчика заметно улучшилось. Он зашел в кабак, поправил здоровье, встретил на улице городового, поговорил с ним. С нескрываемым любопытством расспрашивал он о «вчерашней истории в цирке» всех подряд. Слухи его радовали. Никто не подозревал, что в цирке были крючники.

В квартиру он вернулся в веселом расположении духа. Правда, его немного раздражало как ловко «обула» его в цирке тощая женщина, подсунув фальшивые украшения. Он старался утешить себя мыслью, что и без того выиграл тысячу шестьсот рублей. Если разумно вложить эту сумму, то можно получить хорошую прибыль. Богданов решил навестить свою артель. Не грех выпить с ними по стакану. Но не успел он покинуть свою комнату, как вошла Матрёна.

— Заходи, Матрена Игнатьевна! — радостно встретил её Богданов.

— Как себя чувствуете, Илья Никанорович?

— Замечательно, Матрена Игнатьевна. Как там дышат мои богатыри?

— Пошли на работу.

— Как Степа?

— Об этом я и хочу поговорить.

— Что случилось?

— Он просто раздавлен.

— С чего это?

— Вам ли не знать, Илья Никонорович. Кто был с ним в проклятом доме? При вас его ограбили. У кого не разорвется сердце, если он потеряет последние деньги?

— Ну и что?

— Илья Никанорович… Я думаю, что вам нужно заплатить ему деньги, которые он вчера потерял…

Богданов засмеялся. Матрена повысила голос:

— Ничего смешного я не сказала, Илья Никанорович. Если бы вы не повели его в тот дом, у него и по сей день лежали в кармане сто сорок рублей. Дома у него сноха с маленьким внуком без куска хлеба. Скоро село должно выйти на посев, у него даже семян нет.