Век прожить — не поле перейти. Книга вторая

Весна…

Сколько восторженных строк посвятили ей поэты! Сколько звонких песен сложили, славя ее красоту! В стихах — лазурное небо, в песнях — щебет первых птиц, в каждой рифме — трепет зелёных побегов, тянущихся к солнцу. Но в этих гимнах не слышно голоса крестьянина, для которого весна не праздник, а испытание.

Для того, кто живёт в достатке, весна — картина: распускающиеся цветы, тёплые дожди, лёгкий ветер, несущий аромат свежей земли. Она радует глаз, согревает душу, дарит ощущение обновления. Но для бедняка весна — это время тревог, а не восторгов.

Она приходит вместе с голодом. Зимой ещё можно выжить: остатки урожая, заготовленные дрова, скудный запас муки. Но к весне кладовые пусты. Поля ещё не дали урожая, а старые припасы иссякли. Дети смотрят голодными глазами, в доме холод, а впереди — долгие недели ожидания, пока земля отплатит трудом за труд. Весна для бедняка — пустые амбары, тонкие ломти чёрствого хлеба, тревожные взгляды на ещё голые поля. Он не любуется цветением черёмухи. Он считает дни до жатвы. Поэтому бедняк не воспевает весну. Он ждёт осени. Осень — вот его праздник. Осень приходит с урожаем, с теплом рук, сжимающих полные снопы, с запахом свежеиспечённого хлеба. Она дарит сытость — пусть временную, пусть хрупкую, но реальную.

То же самое случилось и со Степаном. Когда-то он радовался весне — вдыхал её аромат, замечал, как нежно светлеет небо на рассвете, как первые листья шелестят на ветру, будто пробуждаясь от долгого сна. В дни достатка сердце его откликалось на эту красоту, и мир казался полным чудес.

Но теперь… Теперь он шёл, словно слепой и глухой. Весна раскинула над землёй свой изумрудный покров, а он не видел ни ярких красок, ни трепетной нежности пробуждающейся природы. Нужда, безжалостная и холодная, закрыла перед ним дверь родного дома — и он шагал по миру, как один из миллионов обездоленных, для которых весна не праздник, а напоминание о пустоте в закромах.

В Аталкасси Степан прибыл на рассвете. Не задерживаясь ни на миг, он торопливо миновал господский дом — величественный, чужой, — и волостную контору, где решались судьбы таких, как он. На ходу он мельком отметил: здание наконец достроено. Линии стен ровны, окна блестят — словно символ чужого благополучия, возведённого на чужом труде.

Чуть дальше, у пристани, кипела работа: два огромных амбара поднимались в небо, будто исполинские стражи будущего богатства. Степан остановился на миг, вглядываясь в суету плотников, в груды досок, в поднимающиеся стены. «Михха строит», — вспомнились ему слухи. Теперь он видел это своими глазами: амбары росли, а его жизнь рассыпалась по крупицам.

Он не стал задерживаться. Время не ждало.

Пройдя чуть дальше, он встал в очередь — началась продажа билетов.

Степан родился на волжском берегу — там, где река, могучая и неторопливая, веками несёт свои воды, словно измеряя время. Всю жизнь его мир ограничивался родными местами: заливные луга, изгибы реки, Кармашинский рынок — вот и вся дальняя дорога, что выпадала ему. Лишь однажды судьба заставила отправиться дальше — в Чебоксары. И вот теперь, с бьющимся сердцем, он ступил на палубу. Деревянные доски под ногами показались ему ненадёжными, хлипкими. Он ещё не успел отыскать укромный уголок, куда можно присесть, как вдруг пароход издал три протяжных гудка — гулких, властных. Палуба дрогнула, и Степану почудилось, что она сейчас расколется, рухнет в бездну, увлекая его за собой.

Он прижался к груде ящиков, словно ища опоры в чём-то твёрдом, знакомом. Руки невольно вцепились в шероховатые доски, дыхание замерло. Но постепенно дрожь улеглась, и он смог перевести дух. Оглянулся на пристань — туда, где оставалась его жизнь, его земля.

Пароход медленно отходил. Пристань, набережная, знакомые силуэты домов — всё замелькало, ускользая прочь. Сердце Степана сжалось от щемящей тоски. Ему вдруг показалось, что эта стальная громада не просто увозит его вдаль, а отрывает от самой сути бытия. От родины, от корней, от всего, что он знал и любил.

«Увозит… — пронеслось в голове. — Увозит туда, где всё чужое, где нет ни лица знакомого, ни голоса родного. Словно на край света, словно на погибель…»

В Казань пароход прибыл около полудня. Степан поспешно сошёл на пристань, но вынужден был задержаться: прямо навстречу пассажирам хлынула плотная волна людей.

Это были крючники — коренастые, крепкие мужчины лет тридцати-сорока, с широкими плечами и мощными руками. Широкие бороды и кудрявые, чуть растрёпанные волосы словно довершали портрет настоящих богатырей, вышедших прямиком из народных сказаний. Одежда тоже была особенной. Длинные, свободные рубахи до колен из плотной ткани, широкие и при этом короткие синие штаны. На ногах — шерстяные носки и лапти. За спинами у каждого покачивалась туго набитая подушка, а в руках они держали тяжёлые металлические крючки.

Не теряя ни мгновения, крючники устремились к груде ящиков на палубе. Двое схватили ящик, ловко подцепили его крюками, переложили на подушку товарища, стоявшего следом. Тот, едва приняв груз, тут же рванул к сходням — и вот уже бегущая цепочка людей уносит тяжести прочь с парохода. Движения их были отточены, слаженны, будто танец, где каждый шаг заранее известен.

Степан слышал про этих людей — они трудились на каждой пристани, и, говорят, зарабатывали неплохо. Сердце вдруг сжалось от отчаянной надежды. «Помилуйте, это дело мне по плечу!» — пронеслось в мыслях. Он сделал шаг вперёд, приблизился к одному из крючников и осторожно тронул его за плечо.

Тот резко обернулся. В глазах — явное недовольство, будто его оторвали от важного дела.

— Что тебе нужно? — голос звучал сухо, без приветливости.

Степан сглотнул, подбирая русские слова.

— Вы бы приняли меня работать?

Крючник с первого взгляда понял, что перед ним чуваш, и сказал со смехом:

— Богатыри, смотрите, смотрите! Василь Ваныч хочет быть крючником!

Крючники захохотали. Один из них толкнул Степана углом ящика:

— Что ты рот разинул, дай дорогу!

Степан не нашел слов, чтобы ответить, и молча отошел в сторону. Когда немного успокоился, вместо гнева на крючников стал упрекать себя: «Так и надо мне. Зачем я к ним обратился? Хозяева ли они, чтобы принять меня на работу?»

Степан сошёл с пристани и замер. Перед ним раскинулась живая река людей — плотная, шумная, неукротимая. Толпа бурлила, словно на Кармашинском рынке в самый разгар торговли: кто-то торопливо шагал, кто-то заговаривал на ходу, где-то вспыхивал смех, тут и там слышались обрывки споров. Сердце сжалось. «Как среди этой многочисленной толпы отыскать хозяина, ищущего слугу?» — пронеслось в голове. Но раздумывать было некогда. Желание поскорее найти работу гнало вперёд, будто невидимый хлыст. Он сделал шаг, погружаясь в людской поток, и мысленно прошептал: «Хоть бы случайное счастье улыбнулось…»

Он брёл, вглядываясь в лица, прислушиваясь к разговорам, ловя обрывки фраз — не проскользнёт ли где-нибудь слово о найме, не мелькнёт ли надежда. Но вокруг лишь суета, лишь чужие заботы, лишь гул чужих жизней.

Дойдя до хлебной лавки, Степан снова остановился. Аромат свежеиспечённого хлеба ударил в нос, заставил желудок сжаться в голодном спазме. Он невольно сглотнул слюну, глядя на румяные караваи за стеклом. Если бы в кармане лежали хоть какие-то деньги — он бы вошёл, купил ломоть, насытился, хоть на миг почувствовал тепло сытости. Но в кармане тихо позвякивали лишь пять копеек. Он отвернулся от лавки, чувствуя, как внутри разрастается горькая пустота. Улица продолжала жить своей жизнью: люди шли, торговали, смеялись, а он стоял, словно призрак среди этого мира, где у каждого было своё дело, свой хлеб, своё место — а у него не было ничего, кроме надежды и пяти копеек в кармане.

Время шло. Никто не подходил к Степану с предложением работы — и сам он не решался ни к кому обратиться. Молча брёл он по улице, пока не оказался в самом её конце. Сердце невольно сжалось: куда теперь? Где искать пропитание?

Вдруг в памяти всплыло: вербовщики обычно держатся у пристани. Не теряя надежды, Степан повернул назад. У пристани он присел на деревянную бочку, огляделся. Между бочками и ящиками бродили десятки людей в длинных кафтанах, с потрёпанными котомками за плечами. Все — чуваши, как и он. Люди двигались медленно. В глазах — одна и та же тоска, в походке — усталость долгих поисков. Время от времени кто-то вздыхал, кто-то бормотал что-то себе под нос, но голоса звучали приглушённо, безжизненно. Из обрывков разговоров, долетавших до него словно сквозь туман, Степан понемногу уловил суть. Чуваши с тяжёлыми мешками за плечами ждали прибытия каравана с юга. В их усталых взглядах теплилась одна и та же надежда — получить работу на барже или пароходе.

Степана такая работа не устраивала. Нанимают на лето. Или на один рейс. А это значит — до посева домой не вернуться.

Хоть и время тянулось бесконечно, но небо понемногу тускнело, окрашивая пристань в сумеречные тона — наступал вечер. А вербовщики всё не появлялись.

Люди расходились. Одни, устало переставляя ноги, отправлялись искать ночлег — в ночлежки, под навесы, куда угодно, лишь бы укрыться от надвигающейся прохлады. Другие, не теряя последней надежды, брели к трактирам или постоялым дворам, понимая: сегодня караваны уже не придут.

Степан остался почти в одиночестве. Тишина вокруг становилась всё ощутимее, лишь изредка нарушаемая скрипом досок и далёкими голосами. Холодный ветер пробирался под кафтан, но холод тела был ничто по сравнению с тем, что терзал его изнутри. Голод.

Он сжимал карман, где лежали последние пять копеек. «Оставь на завтра, — твердил он себе. — Завтра снова искать работу. Завтра может повезти». Но желудок сводило судорогой, голова слегка кружилась, а перед глазами то и дело всплывали образы тёплого хлеба, хрустящей корочки, мякиша, пахнущего печью.

Он пытался отвлечься — смотрел на темнеющую воду, на редкие огни в окнах домов, на тени, растягивающиеся по пристани. Но запах хлеба, доносившийся откуда-то издалека, будто насмехался над ним, дразнил, ломал волю.

«Всего один ломоть… Всего один, чтобы не упасть».

И голод, наконец, победил. Степан оторвался от бочки, на которой сидел, и медленно, будто против собственной воли, направился туда, откуда шёл этот невыносимо манящий запах — в булочную. Трясущейся рукой Степан достал из кармана последние монеты. Взглянул на них — три тусклых копейки и ещё две, отдельно. Сердце сжалось, но голод не давал думать. Он протянул две копейки продавцу и взял ломоть хлеба. Тот оказался тёплым, чуть подрумяненным по краям. Степан откусил — и на миг закрыл глаза. Хлеб таял во рту, словно мёд, будто каждая крошка несла в себе забытое тепло домашнего очага. Он проглотил кусок, чувствуя, как по телу разливается слабое, но такое драгоценное тепло. Но едва он сделал шаг от прилавка, взгляд снова притянуло к полке. Там, в мягком свете керосиновой лампы, лежали караваи — пышные, с золотистой корочкой, источающие аромат, от которого кружилась голова. Он остановился, машинально перебирая в пальцах оставшиеся три копейки, будто надеялся, что они волшебным образом превратятся в рубль.

Продавец, стоявший за прилавком, внимательно наблюдал.

— Ещё отрезать? — спросил тихо, без насмешки, скорее с той особой, почти незаметной добротой, которая рождается у людей, знающих цену голоду.

Степан вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным.

— Не надо! — выпалил он, опомнившись.

Резко сунул три копейки назад, будто боясь, что рука сама потянется обратно к прилавку.

Вернувшись на своё место между двумя бочками, он опустился на землю, натянул кафтан на голову, словно пытаясь укрыться не только от вечерней прохлады, но и от собственных мыслей.

«Помилуй, Господи… — мысленно взмолился Степан, съёжившись между двумя бочками, — я словно бездомная собака, здесь, в грязи и холоде. А если об этом узнают… Если дойдёт до деревни… лишусь последнего уважения общины. А что скажут сват Сантар и кум Максим? Если Николай ещё жив, для них с невесткой это будет страшный позор…» Он втянул голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от собственных раздумий. «Каким же образом я докатился до такого? Мог бы избежать разорения, если бы не связался с Миххой?.. Один ли Михха виноват в моих бедах? Был ли я когда-нибудь счастлив?» Память, словно незваный гость, распахнула двери в прошлое.

«Нет, — признал он про себя, — я никогда не был по-настоящему счастлив».

Юность — омрачённая слезами. Безвременная кончина родителей, горькая сиротская доля. Братья постарались: нашли хорошую девушку, женили. Он тогда поверил — вот оно, начало счастливой жизни. Но судьба не дала передышки. Жена родила четверых. Трое отправились на кладбище. Снова слёзы. Снова пустоту в груди нечем заполнить.

«Михха уничтожил меня, — с горькой усмешкой пронеслось в его мыслях. — Ну конечно. Ещё один удар судьбы в длинной цепи несчастий. Уже настолько привычный, что почти не чувствуешь боли».

Мысли потекли дальше, сбивчивые, лихорадочные:

«Почему жизнь такова? Почему один купается в счастье, а другой тонет в горе? Мы ведь все живём под одним небом, ходим по одной земле… Когда же придёт конец этому неравенству?»

В памяти всплыли рассказы сына о добром русском человеке, который говорил о грядущей рабоче-крестьянской справедливости. На миг в душе затеплилась слабая надежда, словно луч солнца сквозь тучи. Но утешение оказалось мимолетным. Тот самый русский человек, принесший весть о справедливости, сам куда-то исчез.

Внезапно налетел страшный ветер — свистящий, завывающий, будто разъярённый зверь. Он грубо потревожил сон Степана. Не успел тот опомниться, как с небес обрушился ливень.

Вода быстро собиралась у него под ногами, превращаясь в холодные лужи. Струи дождя хлестали по плечам, пронизывая до костей. Зубы Степана застучали от ледяного озноба. А ливень лишь усиливался — казалось, он вознамерился стереть путника с лица земли.

«Не выдержать тут… Нужно найти надёжное убежище», — пронеслось в голове.

Степан поднялся. И словно в ответ на его движение дождь обрушился с новой силой. Он бил со всех сторон, не давая даже приоткрыть глаза, просачивался за воротник, стекал ледяными ручьями по спине и ногам.

В голове мелькнула мысль укрыться в ближайшем сарае, но тут же отступила: а что скажет охрана? Нет, не стоит рисковать.

И тогда он вспомнил — напротив стоит двухэтажный деревянный дом. Не раздумывая больше, Степан бросился туда.

Добравшись до крыльца, он ввалился под навес, обессиленный после целого дня пути. Ноги подкосились, и он опустился на ступеньки. Усталость навалилась всей тяжестью, и вскоре Степан погрузился в сон.

Проснулся он от скрипа открывающейся двери.

— Кого я вижу! Здравствуйте, Василий Ваныч!

Перед ним стояли крючники — те самые, кого он видел вчера на пароме.

— Василий Ваныч, как дела? — весело окликнул один из них. — Сколько уток ты поймал вчера вечером? — и рассмеялся, явно подшучивая.

Крючники разразились хохотом и, продолжая перебрасываться шутками, скрылись за поворотом.

Степан остался один. Молчал долго, пока их смех не растворился в утреннем воздухе. Лишь тогда, с болью, будто ножом резанувшей сердце, он поднялся.

— Господи помилуй, что это за люди? — прошептал он. — Почему человек для них ничего не значит?

Выйдя из укрытия, он направился к берегу Волги. Умыл лицо, вытерся рукавом рубахи, затем медленно повернулся на восток. Сложив руки, прошептал молитву, в которой смешались отчаяние и слабая надежда.

Опять он шёл по улице. На последние три копейки купил кусок хлеба, жевал на ходу, бродя от пристани к пристани. Но всюду его встречали отказом. В памяти всплыл образ русского человека, некогда оказавшего Николаю услугу. «А вдруг он встретится? Вдруг поможет?» — теплилась в душе робкая мысль.

Но вечер неумолимо сгущался, а встречи так и не случилось. Работы тоже. Отчаяние тяжёлым камнем легло на плечи.

«Ехать домой… — думал он, и сердце сжималось. — Денег на билет нет. Что делать, если придёшь домой с пустыми руками? Что невестке сказать?.. Проклятая жизнь! Хоть камень на шею да в омут!»

Впервые после исчезновения сына Степан мысленно упрекнул его:

— Зачем поссорился с Миххой? Чего не хватало? Ведь до этого было всё: и надел в земельной общине, и немного денег… А теперь — ничего…

Размышляя над своим незавидным положением, Степан зашёл на пристань общества «Русь». Он старательно избегал встреч с крючниками, и увидев их здесь, он уже сделал несколько шагов к выходу, как вдруг его остановил зычный крик черноусого мужчины, стоявшего среди крючников.

— Богатыри, слыхали?! — проревел тот, возвышаясь над толпой. — Двадцать пять рублей дам тому, кто пронесёт на пароход!

Степан замер, пытаясь осмыслить услышанное. Сперва слова доходили до него словно сквозь туман — смысл ускользал, дробился на обрывки. Но постепенно в голове прояснилось: речь шла о какой—то работе. Нужно было что-то перенести на пароход — и за это обещали плату. Черноусый ловко забрался на деревянный ящик. Его фигура, подсвеченная закатным солнцем, привлекала внимание — широкие плечи, густые усы, энергичные жесты. Он словно играл роль ярмарочного зазывалы, готового в любой момент развернуть перед толпой яркое представление.

— Ну что, герои? — крикнул он, обводя взглядом собравшихся. — Кто готов заработать? Не каждый день такие деньги предлагают!

Возможность заполучить столь крупную сумму зажгла в глазах крючников алчный блеск — словно голодным псам бросили кусок мяса. Ладони непроизвольно зачесались, будто уже сжимали заветные рубли. Но никто не решался сделать первый шаг. Все знали: в том ящике груз нешуточный — целых тридцать пудов.

Черноусый терял терпение. Молчание толпы раздражало его, но он не сдавался. Голос его, и без того зычный, стал ещё пронзительнее:

— Что, чувствуете запах денег? Думаете, я не вижу, как вы хотите воспользоваться моей щедростью, может хотите цену поднять? Ну что ж, не буду жадничать. Даю тридцать рублей!

Эти слова словно взорвали напряжённую тишину. Крючники разом ожили, задвигались, загрохотали голосами. Кто-то, не сдержавшись, выкрикнул:

— Ахмет, слышишь? Тридцать рублей даёт!

Толпа всколыхнулась, заговорила наперебой. Кто-то прикидывал в уме, стоит ли браться за такую ношу, кто-то уже мысленно тратил обещанные деньги. Воздух наполнился возбуждённым гулом — словно пчелиный рой пробудился от зимнего сна.

Ахмет замер, словно в нерешительности, слова будто застряли у него в горле. В голове крутились мысли: да, прежде ему случалось переносить груз весом в двадцать пять пудов — именно тогда о нём и пошла слава по всей пристани. Но тридцать пудов?.. Нет, такой тяжести он ещё не поднимал.

Черноусый, уловив его колебание, тут же вскинул руку и громко воскликнул, обращаясь ко всей толпе:

— Ахмет! Ты что, не слышишь? Все ждут твоего слова! Стоишь, будто воды в рот набрал! Или испугался? Или мало плачу? Не переживай — герой заслуживает награды. Даю сорок рублей! Согласен?

Среди крючников тут же поднялся гул изумления:

— Ой-йой! Сорок рублей! Вот это да!

Тут же со всех сторон посыпались ободряющие возгласы в поддержку черноусого:

— Ахмет, соглашайся!

— На тебя можно положиться!

— Хватит тянуть, решайся!

Льстивые слова товарищей, их настойчивые призывы и немыслимая сумма вознаграждения постепенно развеяли последние сомнения Ахмета. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и твёрдо произнёс:

— Якши*… Понесу!

Ахмет шагнул в центр собравшейся толпы, расправил плечи, готовясь принять груз. Шестеро крючников, действуя с предельной осторожностью, водрузили длинный ящик на специальную подушку у него на спине.

— Ну как, Ахмет? — спросили они, напряжённо наблюдая за ним.

— Якши*, руки уберите! — коротко бросил он, проверяя равновесие.

— Осторожнее, смотри не оплошай! — откликнулись крючники, не скрывая волнения.

Хотя вьюк давил на плечи невиданной тяжестью, Ахмет не терял уверенности — сил хватит, он донесёт.

— Барабус*! — весело крякнул он и двинулся вперёд, ступая мелкими, осторожными шагами.

Шестеро крючников по-прежнему держались за оба конца ящика, словно боясь отпустить даже на миг.

Степан схватился за волосы: «Помилуйте, сколько раз он звал, а я стоял, будто чучело. Почему не согласился сразу? Мне бы и двадцати пяти рублей хватило… Какое огромное счастье упустил!»

Ахмет шагал, ни на миг не усомнившись, что донесёт груз до места и получит заветные сорок рублей. В мыслях он уже распределил деньги: пять отдаст товарищам на выпивку, остальное завтра же отправит домой. Там, в деревне, его ждут мать, жена и трое детей. Недавно умерла корова — и дети остались без молока. Теперь-то они купят новую, и у ребятишек снова будет молоко…

Но судьба распорядилась иначе.

Когда Ахмет был на полпути, случилось непоправимое. В том месте, где две доски настила смыкались, одна под его ногой слегка просела, а другая осталась приподнятой. Ахмет, и без того ступавший осторожно из-за натёртой ноги, споткнулся о край доски — и в тот же миг всё пошло прахом.

Ящик вырвался из рук крючников, с оглушительным грохотом рухнул на Ахмета. Послышался жуткий хруст — будто сломалась сухая ветка, — и тихий, придушенный стон.

Когда крючники, опомнившись, сдвинули ящик, перед ними лежал человек, будто лишённый жизни. Ни живой, ни мёртвый…

Несчастье не вызвало у крючников бурного волнения. Они привыкли к подобным сценам — слишком часто видели, как судьба играет с людьми в жестокие игры. Кто-то мысленно отметил: «Может, завтра и меня ожидает такая же участь…»

Немедленно вызвали извозчика. Ахмета бережно уложили на телегу и повезли к доктору. Когда повозка скрылась за поворотом, черноусый лишь сердито махнул рукой.

Илья Никанорович Богданов, бывший крючник, а ныне подрядчик, не испытывал ни жалости, ни возмущения по поводу случившегося с Ахметом. В голове его билась лишь одна досадная мысль: придётся расстаться с деньгами, поставленными на кон в вчерашнем споре.

Накануне в ресторане он побился об заклад с другими подрядчиками на сто рублей, гордо заявляя: «В моей артели есть крючник, который поднимет тридцать пудов!» И вот — поражение. Сто рублей предстояло отдать, а для Богданова это было небывалым ударом: за все годы он ни разу не проигрывал в спорах ни копейки. Тот, кто ещё два года назад сам сгибался под тяжестью грузов рядом с этими крючниками, и сегодня не желал признавать поражение. В нём всё ещё жила упрямая надежда переломить ситуацию.

— Ну, кто согласится нести? Дам пятьдесят рублей! — выкрикнул он, пытаясь зажечь в них азарт.

Сумма была внушительной — она мгновенно приковала взгляды, заставила сердца забиться чаще. Но ни один не решился шагнуть вперёд, ни один не подал голоса. Если даже Ахмет, славившийся силой, не справился — на что могли надеяться остальные?

Богданов всё ещё не хотел сдаваться. В его глазах читалась смесь досады и упрямой надежды.

— Я спорил с другими подрядчиками, считая вас героями! — воскликнул он, и в голосе прозвучала горечь. — Нет, вы не богатыри!

Крючники молчали, опустив головы. Богданов резко махнул рукой и направился к выходу. Но едва он сделал несколько шагов, сзади раздался голос, остановивший его:

— Я понесу!

Все разом обернулись на голос. Перед ними стоял человек в длинном кафтане, на голове — шапка, на ногах — лапти.

— Опять Василь Ваныч! Как живёшь? — бросил один из крючников — тот самый, кто прежде насмешничал над Степаном.

Раньше товарищи наверняка подхватили бы шутку, разразились весёлыми возгласами. Но теперь, когда беда настигла их собрата, а подрядчик бросил им в лицо горькое оскорбление, никто не улыбнулся. Все смотрели на незнакомца с нескрываемым удивлением.

Степан не смутился. Голос его зазвучал ещё твёрже, решительнее:

— Если дадут пятьдесят рублей, я сейчас же отнесу этот ящик на пароход!