Солнценеворот

Громила запер дверь, заложил засовом и подпер для уверенности плечом. С той стороны грохнуло. Нина сжалась шагнула назад и угодила в мягкие, пахнущие спиртовым раствором и благовониями руки.

— Не бойся, дитя. Изморники не переступят порог храма.

— Пресветлая не пустит? — Нина не сумела спрятать яд в голосе и сжалась, ожидая отповеди.

— Если бы, — храмовник кривовато улыбнулся. — Пресветлая как любая мудрая мать не лезет в разборки своих детей.

— Даже если они режут друг другу глотки? — Нина приподняла одну брови и храмовник тихо хмыкнул.

— На время службы к храмам приближены наряды полиции с восветлёнными на борту, — чиновница бросила на Нину острый взгляд и повернулась к храмовнику. — Помощь уже в пути.

— Наш город нас бережёт, — храмовник склонил голову, но в жесте Нине померещилась фальшь.

Она на негнущихся ногах сползла с помоста, пересекла опустевший зал и прильнула к узкому зарешеченному окну. Нина боялась увидеть картину зеркальную праздничной ночи. Страждущие у врат храма, глухие к мольбам двери. Но прихрамовая площадь была безлюдна. Спас-сирена смела с улиц зевак.

Марево опустилось рваными клочьями. Изморники — жалкая кучка — потерянно бродили по двору и не находили добычу.

— Я тоже хочу посмотреть, — Нина вздрогнула, почувствовав как за рукав куртки потянули, и опустила взгляд.

Сеня стоял на носочках, но едва дотягивался до подоконника макушкой.

— Смотри, кто мешает, — буркнула Нина и отвернулась.

Сеня ещё раз дёрнул её за рукав. Его голос окреп, в нём зазвенели истеричные нотки:

— Я не вижу!

— Не ори, — Нина шикнула, зажала рот мальчишки ладонью и быстро огляделась. В их сторону неодобрительно поглядывала чиновница и от такого внимания Нину бросало в холодный пот.

Она сгребла мальчишку под мышки, подняла на руки и подтащила к окну. Поясница тут же заныла. Сеня взвизгнул и прижался носом к стеклу.

По улице метался сине-красный свет. Из припаркованных машин высыпали люди. Нина едва подавила желание вжаться в стекло как Сеня и поскуливать от восторга.

Работу полицейских восветленных она видела впервые. Их было всего двое. Молодая девушка, простоволосая и краснощекая от мороза и серьёзный бородатый мужчина. Газовые фонари в из руках горели так ярко, что пламя резало глаза.

Они быстрыми деловитыми движениями отогнали одного изморника в сторону, обступили с двух сторон. Изморник корчился, истекал сизым дымком, обожженный охранных пламенем, пытался нырнуть в сторону, но восветлëнная не давала. Рыскала из стороны в сторону, загоняла жертву в руки коллеги.

— Крутые, — выдохнул Сеня. Он прикрывал глаза ладошкой, но жадно всматривался в каждое движение восветлëнных.

— Ещë какие. Недавно из Ловчего логова свежую партию прислали, — прогудело над ухом. Нина вздрогнула.

Громила, убедившись что подмога подоспела, покинул свой пост и теперь беспечно пялился в окно поверх Нининой головы.

— Паук умеет натаскивать бойцов, — громила воровато огляделся в поисках начальница и понизил голос, — но вы бы знали, какую кучу баблища отвалил за них город…

Нина угукнула и подбросила ерзающего Сеню повыше.

— Давай подержу мальца, — громила, не дожидаясь ответа, выхватил Сеню из Нининых рук. — Смотри, малой, второго разделывают!

Сеня восторженно запищал, а Нина с облегчением размяла ноющую поясницу. Жаровня погасла. Служки с подносами скрылись. Уколотый палец перестал кровоточить. Нина сунула руки в карманы и перевела дыхание, осознав, что сегодня спас-сирена спасла её от гибели.

***

В комнате было невыносимо душно. Вадим шумно перевернулся набок и всхрапнул. Сеня, свернувшийся под боком у Светлы, тоненько заскулил и зарылся поглубже в тонкую простынь, служащую одеялом.

Настоящее одеяло — тёплое, стеганное, — расстелили на полу для удобства выселенных с дивана.

Нина ютилась на самом краешке, вытесненная огромной Вадиковой тушей с одной стороны и прижатая храпящей Плюшей с другой, смотрела в потолок и умирала от желания распахнуть окно, чтобы впустить в комнату ледяной ветер.

Но вместе с ветром придёт незатихающий вой экипажей скорой помощи. Вклинится в тревожные сны мальчишки-сироты, углубит жёсткие складки у губ хорошей храмовой девочки, разбередит старые воспоминания повзрослевшего и заматеревшего любимца приютских нянечек.

Нина подняла руку, поймала слабый отсвет фонаря из окна и вгляделась в безобразный шрам.

Когда-то давно маленький Ян — тощий, всклокоченный, похожий на цыганят с городских рынков — говорил, что Нинин шрам идёт как раз вдоль линии сердца. Перекрывает её собой.

Нина провела ногтем по бугрящейся коже и беззвучно хмыкнула. Символично. Она собственной рукой вырезала своё сердце. Перекроила судьбу, методично вытравливала из себя всё человеческое. Потому что человек слаб. Человек уязвим. Чудищам проще выжить.

— Чего ворочаешься? — сонный голос заставил Нину вздрогнуть. Она повернулась набок и столкнулась взглядом с глянцевой зеленью чужих глаз. Кровь хлынула к щекам. Нина отпрянула, поджала губы и буркнула:

— Заснёшь тут, когда так воет.

Вадим приподнялся на локте, прислушался и добродушно хмыкнул:

— Это разве воет? Разнежилась ты в своей провинции.

Нина стиснула зубы, крылья её носа затрепетали. Она с трудом проглотила рвущиеся наружу ругательства и хрипло выдохнула:

— Разнежилась? Я по лесам живу, Вадь. От мародёров перцовкой и молитвой отбиваюсь, волков факелами отгоняю.

— Ты изморников каплей крови отгоняешь, Нинок, — голос Вадима прозвучал тускло и горько. — Все жители этого города удавятся за такой дар.

— Да пусть забирают! — получилось громче чем хотелось. Нина зажала рот ладонью, прислушалась к мерному дыханию с дивана и продолжила уже спокойнее. — Я отдам. И дар, и всё, что к нему прилагается. Пусть носятся с подпаленным хвостом от ловчих, живут в норах с медведями. Пусть носят клеймо, как скотина, пашут за жратву и дохнут во благо большинства. А я побегаю от изморников.

Вадя тяжело вздохнул и прикрыл глаза, явно собирая слова для ответа. Он разомкнул губы, но голос утонул в заполошном рёве спас-сирены.

Нина сама не поняла, как очутилась на ногах. Вадим подскочил к окну, едва не сшибив её с ног. Широкая спина заграждала обзор, но Нине не нужно было видеть, чтобы понять — черный туман совсем близко. Клубится у подъездных дверей, лижет бесполезный охранный фонарь.

— Где ваш подъездный восветлённый? — прошипела она, подныривая Вадиму под локоть.

— Подъездный? — истеричный смешок принадлежал невовремя проснувшейся Светле. — Ты из какого леса вылезла? У нас на микрорайон один был. И того не стало месяц назад.

— Выгорел? — Нина проигнорировала едкий тон, решив, что укоротит язык мелкой выскочке в другой раз. Когда на кону будет стоять чуть меньше, чем собственна жизнь.

— Грохнули, — пробурчал Вадим. — Посреди бела дня. Машина остановилась, ствол из окошка высунулся и всё — пакуй хлопца.

— Вы — городские — совсем с головой не дружите? — Нина задохнулась от ужаса и возмущения. Вадим немного посторонился, давая ей доступ к окну и пожал плечами:

— Это внутренние разборки восветлённых. Мы туда не лезем. Полиция кого-то поймала, а район всё равно остался без защиты.

Тьма стекалась к окнам, копошилась материализующимися силуэтами изморников. Послышался звон битого стекла и истошный визг. Тьма вползла в дом.

— Собирайтесь, — коротко бросил Вадим, подхватывая на руки сонного Сеню.

Светла бросила отцу одеяло, накинула шубу поверх ночной рубахи, сунула ноги в ботинки, впихнула Нине в руки коробку спичек.

— Свечей нет? — хмуро поинтересовалась она, но Светла не ответила.

— Плюшенька, ты где?

Дурная псина заскулила откуда-то из задиванных глубин. Светла прошептала что-то неразборчивое, явно поминая собачью матерь, рухнула на четвереньки и принялась шарить ладонью в щели между диваном и стеной.

— Брось, — крикнул Вадим из коридора. — Животные хорошо чуют изморников, она рта не откроет, пока Марево не уберётся.

Плюша хрюкнула, словно подтверждая слова хозяина. Светла поджала губы, но повиновалась. Нина почти наощупь нашла свою куртку, сунула ноги в чьи-то огромные ботинки.

В подъезде было темно. Шаги отдавались гулким эхом от стен. Вышедший последним Вадим провернул ключ в замочной скважине, поудобнее перехватил одеяльный свёрток с укутанным по самые брови Сеней и вслепую шагнул на ступень, ведущую на этаж выше.

— Ты куда? — Нинины брови поползли вверх.

— Внизу изморники, — коротко бросила Светла. Она пихнула Нину в спину и загрохотала кулачком по соседской двери. — Тёть Ань, вставай, тревога!

За дверью соседской квартиры стояла тишина.

— Да брось, доча, она ж глухая как тетерев, — голос Вадима раздался с пролёта выше. — Уходим.

Светла упрямо поджала губы и ударила в дверь мыском ботинка. Соседка не отозвалась.

— Прекращай играть в святую, — Нина подхватила Светлу под локоть и поволокла наверх.

Незнакомые ступени, в темноте ставшие совсем недружелюбными, выскальзывали из-под подошв. Нина запиналась, налетала на Светлу, вызывая у той раздражённое шипение.

Хлопали двери, гудели голоса. Жильцы, проснувшиеся от воя спас-сирены торопились покинуть ставшие небезопасными квартиры. Грохотали шаги, пищали дети. Узкие ступени скользили под ногами, острые локти, врезались под ребра, спины перекрывали путь вперёд.

Пальцы выпустили мех Светлиной шубы. Нину оттёрли, прижали к стене, отдавили ноги.

— Марьюшка! — чиркнуло колесико зажигалки. Слабый прыгающий свет выхватил встревоженное женское лицо.

Женщина сощурила глаза, поднесла зажигалку ближе, едва не подпалив Нине брови и спросила потерянно:

— Ты не видела Марьюшку?

Нина вжалась в стену и замотала головой. Краска под пальцами пошла трещинами и кусками посыпалась на пол. Женщина скорчила рот в плаксивой гримасе. Огонёк зажигалки потух.

Нина перевела дыхание и двинулась наверх, не отлипая ладонями от стен, нащупывая носком ботинка очередную ступень.

Поток людей поредел. Наверху лязгнули плохо смазанные петли люка, по ногам потянул холодный ветерок. Нина поднажала, предчувствуя выход из ловушки, но тяжёлая створка люка захлопнулась прямо перед её носом. Засов с металлическим лязгом лёг в паз.

— Я последняя, больше людей не осталось, — Нине показалось, что она слышит звонкий голосок Светлы. Она с досадой хлопнула ладонью по створке уже понимая, что ей не откроют.

Внизу грюкнуло. Подъездные двери застонали под натиском когтей. Нина выругалась, сунула руку в карман, дрожащими пальцами выудила коробок со спичками. Охлопала куртку и выругалась ещё раз. Новый нож, взамен потерянному у храма, она так и не раздобыла.

Вниз Нина полетела вслепую, перескакивая по несколько ступеней за раз. Дверь Вадимовой квартиры нашла практически наощупь. Дёрнула ручку. Дверь не поддалась. Нина застонала, пнула дверь мыском ботинка.

Рядом тихо скрипнули дверные петли. Нина отшатнулась, вжалась спиной в стену, но вместо ломанных черных фигур и оскаленных пастей увидела искаженное ужасом старушечье лицо.

Глуховатая Вадимова соседка выглянула из приоткрытой двери. В её руках была зажата горящая дёрганным пламенем толстая храмовая свеча.

— Слава Пресветлой, — прошептала Нина. Она рванула вперёд, перепугав старушку, сунула в щель между дверью и косяком мысок ботинка.

Тёть Аня попыталась захлопнуть дверь, но Нина протолкнула старушку вглубь квартиры и приложила палец к губам. По ступеням уже стучали шаги. Слишком дерганные, чтобы принадлежать людям.

Нина прильнула к глазку. В подъезде стояла непроглядная темень, но силуэт, замерший у двери, выделялся своей густой чернотой. Изморник поднял голову, повёл отсутствующим носом. Нина застыла, задержав дыхание. Сердце стучало в ушах, глушило копошение старухи за спиной.

Тёть Аня молчала. Дышала загнанно и рвано, комкала в пальцах пояс плюшевого халата, стискивала свечку так крепко, словно собиралась раздавить, но молчала. Нине вдруг подумалось, что горожане — очень удобные напарники. Когда дело начинало попахивать Маревом, они — от мало до велика — становились понятливыми и расторопными.

Изморник двинулся к лестнице, сделал шаг на первую ступень, замер. Нинино сердце едва не выскочило из груди, когда изморник наконец сделал следующий шаг. Нина отлипла от глазка, привалилась затылком к двери и прикрыла глаза.

Именно этот момент выбрала очухавшаяся, учуявшая соседство живых людей Плюша. Звонкий лай, истеричный, совсем не похожий на обычное её кряхтение, разрезал воздух. Тёть Аня вздрогнула. Горящая свеча полетела на пол и с шипением потухла.

Нина не успела ничего. Бешеной силы удар сотряс дверь. В соседней квартире надрывалась, демонстрируя прорезавшийся голос псина, но изморник уже почуял, где притаилась добыча. Настоящая, двуногая, захлёбывающаяся от ужаса.

Тёть Аня нырнула за кресло, сжалась и захныкала как перепуганный ребёнок. Перед Ниниными глазами всплыли затёртые детские воспоминания. Маленькая Нина скулит, уткнувшись носом в мамино плечо. Они сидят, забившись в коридорный шкаф и дрожат в унисон. К Нининым ногам жмётся пёс. Огромный, рыжий, ни капли не похожий на Вадину пустолайку. Дверь квартиры сотрясают удары. В тот раз это была дверь чужой квартиры. В тот раз для Нины и её матери всё обошлось. Они отделались малой кровью — несколько мучительных часов слушали, как за стеной бушует смерть. В этот раз отсидеться в шкафу не выйдет.

Квартирка была зеркальным отражением Вадиной. Нина на ощупь отыскала посудный шкаф, вытянула огромный, прилично наточенный нож.

Свеча, сиротливо лежащая на придверном коврике, оказалась переломлена. Нина оторвала болтающуюся на фитиле половину, чиркнула спичкой. Огонёк задрожал на свечном огрызке. Она зажала лезвие ножа ладонью. Алая капля упала на растопленный воск.

Нина сжала челюсти, привыкая к омерзительному сосущему чувству. Жизнь потекла по её венам к окрепшему огоньку. Пламя жадно хлебало что-то, запертое в грудной клетке, выплёскивало наружу дрожащим ореолом, видимым одним восветлённым. Охранный контур раздался в стороны. Чудище ударило в последний раз и отпрянуло. Нина безбоязненно откинула цепочку, распахнула дверь и шагнула в коридор. Марево зашипело и потекло, как кусок сливочного масла на сковородке. Изморник корчился на ступенях, истончался, превращался в дымные щупальца тумана, из которого был рождён.

Свеча задрожала. Охранный контур хапнул больше, чем Нинино тело готово было отдать. Голова пошла кругом.

Нина оперлась спиной о дверной косяк и прикрыла глаза, борясь с подступающей дурнотой. В глубине квартиры задребезжал неразборчивый старческий голос.

Нина обернулась и встретилась с полными благоговейного ужаса глазами тёть Ани. Губы старушки шевелились в молитве Пресветлой Первоматери, а собранные щепотью пальцы замерли напротив сердца.

Глава 5 Благость

Утро выдалось мерзким. Несколько часов Нина торчала в пропахшей старостью и свечным воском квартире тёть Ани, пила переслащенный, крепкий до сведённых скул чай, слушала уверения, что тёть Аня чтит восветлённых всем сердцем и никогда не причинит им неудобств. За стеной заливалась лаем окончательно поехавшая крышей Плюша. Нина тянула горько-сладкую жижу, стараясь не глядеть на темную маслянистую пленку. Её до сих пор мутило. Желудок грозил покинуть нутро от любого неосторожного движения. В ушах тяжело бухал пульс, затылок нестерпимо ломило. Нина поморщилась и прислушалась. За радостным старухиным клекотом ей померещились голоса и шуршание радиостанций.

— Ну наконец, — пробормотала она, поднимаясь на ноги. Желудок булькнул. К горлу подкатила желчь. Нина торопливо запила гадкое чувство чаем и посеменила к двери.

В глазке отразилось только мельтешение фонариков. Нина приникла ухом к замочной скважине.

— Проверили квартиру, из которой попёрли чудища?

— Фарш. Примерно трое было, но сейчас сама Пресветлая ошмётки по принадлежности не соберёт.

— А под лестничным пролётом?

— Девчонка. Платьице, бантики. Коса, правда, с куском скальпа в метре от тела.

Нина зажала рот ладонью.

Разговоры стихли. Полицейские поднялись этажом выше, загрохотали кулаками в двери люка.

Разноголосица и торопливые шаги возвестили о вызволении окоченевших на крыше людей. Нина дождалась скрежета ключа в замочной скважине Вадиной двери и выползла в коридор.

Вадим, до сих пор держал на руках трясущегося от холода Сеню. Он замер, буравя Нину неверящим взглядом, осторожно опустил мальчика на пол, сгрёб её в охапку и клюнул куда-то в макушку холодными губами. Нина вывернулась, оттолкнула Вадима и указала пальцем на дверь:

— Открой, мне нужна моя одежда.

Она пресытились городом, Маревом, спас-сиренами и волчьими взглядами Светлы. Нине хотелось бежать в лес, забраться на ближайшую ель и выть. Так же надрывно и тоскливо, как женщина, обнаружившая под лестничным пролётом свою потерянную Марьюшку.

Нина была готова на всё. Даже на упрёки, проклятия и укоризненные взгляды. Лишь бы не чувствовать на корне языка тошнотворного солёно-железного привкуса, не видеть виноватых Вадиных глаз.

Дверь приоткрылась. Ошалевшая от радости Плюша бросилась в распахнутые объятья Светлы, завиляла всем пушистым тельцем, выражая любовь и признательность за вызволение.

— Испугалась, бедолаженька, — заворковала Светла. Нина скривилась, отпихнула девчонку с дороги, сунула ноги в ботинки, натянула шапку, задумчиво посмотрела на свои пижамные штаны. Сил идти в глубь квартиры, искать джинсы в залежах сваленной на спинке диване одежде, не осталось.

— Я пошла, — между бровей Вадима прорезалась складка. Нина закатила глаза и пояснила. — За новым паспортом.

— Погоди, набросаю тебе карту.

Нина терпеливо подождала, пока он накарябает маршрут, сложила клетчатый тетрадный листок вчетверо и сунула в карман. Угукнула, в ответ на пожелание хорошей дороги и выскользнула в подъезд. Лестничную площадку первого этажа она проскочила молча и быстро. Старательно не глядя на скрючившуюся, покачивающуюся с носка на пятки и тоскливо подвывающую фигуру.

***

На автобус Нина опоздала. Неслась как полоумная, расталкивала прохожих локтями, чтобы ткнуться лбом в сомкнувшиеся двери. Ей показалось, что водитель скорчил ехидную гримасу, прежде чем наподдать по газам. Автобус натужно заскрипел и пополз по пустой дороге.

— Не очень-то и хотелось, — буркнула Нина. Она пнула стену остановочного комплекса мыском ботинка, вызвав небольшую лавину, огляделась и попыталась сообразить, куда ей нужно идти.

Следующий автобус ожидался не раньше, чем через час. Солнценеворот сильно разгрузил дороги. В Нининых детских воспоминаниях сохранились рычащие потоки, несущиеся по городу, тромбующиеся пробками, клубящиеся выхлопными газами. Сейчас транспорт стал даже не роскошью — привилегией городских служб. Автобусы с огромными перерывами между рейсами, скудная сетка междугородних маршрутов, мёртвое метро. Жалкое копошение на руинах некогда здорового города.

Снег хрустел под ногами, переливался гранями снежинок. Очистившееся небо — светло серое, взамен мрачно-серому ночному — клубилось лёгкой белёсой дымкой. Город оживал. Стряхнул оцепенение, вызванное чередой ночных нападений, заново привыкал к тишине после бесконечного воя спас-сирен. Нина проводила взглядом цепочку школьников на другой стороне приезжей части. Круглые и нелепые в дутых пуховиках и огромных шапках — дети брели, деловито переваливаясь с боку на бок. Портфели казались непомерно огромными для маленьких тел. Дети беспечной гусеницей пересекли проезжую часть. Заводила цепочки едва не ткнулся лбом в Нинин живот, поправил сползшую на нос шапку и поднял голову, оказавшись большеглазой конопатой девчонкой.

— Звинить, — сквозь зубы процедила конопатая и ткнула кулачком в живот идущему следом товарищу. — Почему не предупредил, многоглазый?

Мальчишка шумно выдохнул. Очки в толстой оправе запотели от тепла дыхания. Многоглазый пискнул, выставил вперёд руки и слепо зашарил перед собой.

— Уйди с дороги, тётя, — прогундосил третий насмерть заложенным носом. — Не видишь, дети в школу идут.

Нина так растерялась от обращения, что сделала безропотный шаг в сторону. Конопатая предводительница вскинула нос и с победным видом повела своё войско вперёд.

— Катька, давай в изморников поиграем? — заканючил гнусавый.

— Запретили, — буркнула конопатая предводительница. — У нас ночью соседа съели. Мамка сказала, увидит что я в изморников играю, ремнём побьёт.

— Ну тогда в ловчих и восветлённых, — не унимался гнусавый.

Нина нахмурилась. Игра в ловчих и восветлённых, длящаяся большую часть её сознательной жизни, надоела до тошноты. Но городским детям было плевать, во что играть. Притворяться бездушными порождениями чёрного тумана, ловить бедолаг, виновных лишь в том, что родились с неправильной кровью. Нина завидовала. Она уже не помнила себя беспечным ребёнком.

Маманя не позволяла питомцам приюта дурачиться и забывать, что мир — одно большое болото, каждую секунду жаждущее тебя пожрать.

Школьники скрылись за домами, Нина тряхнула головой и двинулась дальше.

По дорожке полз дворник, сгорбленный, с трясущимися коленями, замотанный по самый нос в серый колючий шарф. Старая распушенная метёлка гоняла по тротуару алые ленточки, оставшиеся после празднования. Нинин взгляд упал на раздавленные осколки красных ламп. Стало тошно и она ускорила шаг.

В гостеприимно распахнутые двери торгового центра Нина влетела, едва не столкнувшись с хмурым, заросшим чёрной щетиной мужчиной. Она выдавила скомканные извинения, подняла взгляд и оцепенела. На неё смотрели хасочьи пронзительно-голубые глаза с крохотными точками зрачков. Мужчина изогнул широкую бровь и посторонился, давая Нине дорогу.

Она сцепила пальцы в кулаки, силой заставила себя оторвать взгляд от ледяных глаз и двинулась к навечно замершим эскалаторам. Руки и ноги отказывались повиноваться. Нина чувствовала себя куклой с заклинившими шарнирами.

По эскалатору она ползла медленно, чувствуя спиной тяжёлый взгляд. На втором этаже ощущение пропало и Нина снова смогла дышать.

Несмотря на послепраздничный выходной день, рынок был практически пуст. Торговые островки с мелкой утварью и украшениями оказались закрыты, в одёжных магазинах скучали сонные продавщицы. Нина достала бумажку, исписанную Вадимовыми каракулями, зашевелила губами, сверяя маршрут и кивнула своим мыслям.

Нужный ларёк располагался в самом углу под неприметной потрёпанной вывеской. Нина ещё раз сверилась с бумажкой и нырнула в пахнущий свечами и дымом полумрак.

Внутри «Благость» напоминала чулан с хламом, в который Маманя скидывала вещи своих новых постояльцев. Корявые глиняные миски, бусины, неподходящие друг другу цветом и размером, нанизанные на общую нить, неровные кружочки, литые из дешёвого крашенного металла. Пахучие пучки сухих трав, связками свисающие с потолка, чадящие свечи, источающие дымную горечь перемешанную с химическими отдушками. Нина чихнула и зажала нос рукавом куртки.

— Ба, кого я вижу? Рыска? — полузабытый голос послал по хребту колкие мурашки. Нина крупно вздрогнула и развернулась, натягивая на губы улыбку.

— Душа моя, не скалься так дружелюбно, — Ян стоял, опираясь поясницей на прилавок.

Он был ровно таким, как Нина запомнила. Та же подростковая тонкость в костях, те же звонкие браслеты на запястьях. Всклокоченные чёрные кудри, глаза, будто подведённые угольком. Ян по-птичьи склонял голову набок. Свечной свет делал глазные впадины глубже, а скулы чётче. Нина судорожно втянула носом воздух и отступила на шаг. Померещилось, что ей снова тринадцать, они сидят на полу в мальчишечьей спальне, Ян сжимает тонкими, как у изморника, пальцами её ладонь и водит ногтем по шраму на линии сердца.

Словно услышав её мысли, Ян сделал шаг вперёд. Ледяные пальцы обвили запястье и неожиданно крепко сжали. Нина попыталась вырваться, задрала голову и вскрикнула. Половину лица Яна покрывали глубокие безобразные шрамы.