Солнценеворот

Солнценеворот

Ксения Еленец

© Ксения Еленец, 2026

ISBN 978-5-0070-1436-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1 Гирлянды и кровь

Взрыв хлопушки на секунду оглушил. Нина дёрнулась, прижалась к стене. Мимо промчалась стайка гогочущих мальчишек.

— Выкормыши Марева, — голос прозвучал откуда-то сверху, из приоткрытых окон.

Праздничная процессия начала таять — от длинной шумной змеи то и дело отставали мелкие чешуйки. Подвыпившие горожане продолжали горланить песни, славящие восветлённых и Первоматерь, махали газовыми фонарями с алыми плафонами, оседали на лавках возле домов.

Мальчишки — подрыватели хлопушек — с криками влетели в подъездные двери, едва не сшибив наддверный охранный фонарь.

Нина скривилась. Плафон фонаря тоже был выкрашен красным. Огонь и кровь. Двадцатая годовщина Солнценеворота.

Нине ещё не удавалось застать празднование в городах. Когда всё случилось, людям было не до развлечений. А потом Нинина жизнь превратилась в череду бесконечных побегов.

— Ну чего ты такая медленная? — Светла — раскрасневшаяся, круглощекая, пышущая праведным недовольством — откинула за спину русую косищу и подбоченилась. — Мы пропустим салют!

Нина скривилась. Смотреть на грохочущие в небе сполохи не хотелось. Хотелось забиться в кокон из одеял с миской наваристого куриного бульона и дремать до самой весны.

Хлопья снега кружили в алом фонарном свете, оседали на карнизах окон. Снег хрустел под ногами, вихрился от порывов ветра. Снег напоминал о праздниках. Других. Без кровавых огней и клубящегося над головой мрака. Остро пахнущих хвоей и мандаринами.

Светла вцепилась пухлыми пальцами в её запястье, потянула, увлекая вслед за остатками праздничной процессии. Шествие остановилось на прихрамовой площади. Оскудевшй человеческий ручеёк влился в гомонящую толпу. Нине стало неуютно. Толпа заколыхалась, словно подходящая опара.

Застывший по центру площади храмовый служитель вскинул руки. Полы алых одежд разметались по снегу. Храмовник задрал голову к небесам, раскинул руки в стороны и затянул надрывно:

— Да приидет свет в дома наши так же, как распустится он в небесах над городом нашим. Да благословит свет детей наших, да понесут они в себе избавление и надежду. Да восветлятся все, да сгинет тьма. Да повернётся ночь вспять и над головами нашими засияет солнце. Да будет так.

— Да будет так, — вразнобой забормотали горожане.

Светла крепче стиснула Нинины пальцы. Её глаза сияли ярче праздничных гирлянд.

Нина с трудом высвободила ладонь, отступила, и едва не налетела на полицейское оцепление. Хмурая женщина в форме с красными лампасами поправила наползшую на брови ушанку и спрятала обмороженный нос в ладонях. За спинами полицейских копошились два храмовых служки. Их рясы — черные и короткие — прикрывали от любопытных глаз ящики с фейерверками.

Один из служек с кряхтением разогнулся, почесал спутанную седую бороду и зыркнул на Нину из-под кустистых бровей:

— Чего зенки вылупила, вали. Ща как жахнет, без волос останешься. А мне по шапке настучат.

Нина поёжилась. Ей очень хотелось свалить. Далеко. Куда-нибудь за пределы пропитанного порохом и дымом города. Подальше от красных гирлянд, увивающих водосточные трубы и фонарные столбы. Подальше от затопивших площадь людей, от хмурых, промерзших до костей полицейских. Но документы, которые обещал выправить Вадя, до сих пор не были готовы. Ещё один год без паспорта Нине не пережить. Правительство успешно подкручивало разболтанные гайки.

Светла — бестолковое дитя Солнценеворота — волчком крутилась вокруг своей оси и хлопала в ладоши. Выбившаяся из-под шубы косища хлестала по бокам, нос и щеки раскраснелись от холода. Снег хрустел под подошвами, дыхание вырывалось из рта белыми облачками.

Нина стояла посреди празднично наряженной толпы посреди разукрашенной площади, слушала тягучие речи храмовника, но чувствовала себя овцой, запертой в загоне с хищниками.

— Всё хорошо? — женщина из полицейского оцепления тронула Нину за плечо. Взгляд, тяжелый и настороженный, вгрызся в Нинино лицо. Руки потянулись к радиостанции, прищепленной на нагрудный кармашек бушлата.

Её коллега — молоденький и большеглазый, до этого восторженно глазевший на кружащуюся в фонарном свете Светлу — напрягся и сделал шаг в их сторону.

У Нины взмокла спина. Сердце заколотило в висках, в горле пересохло, но она сумела изобразить кривую улыбку и выдавила:

— Пальцев на ногах не чувствую. Скорей бы домой, к батарее.

— Так в чём проблема? — глаза полицейской сузились, взгляд стал колким и холодным.

— Сестрёнка, — Нина деланно вздохнула и ткнула пальцем в Светлу. — Лошадь здоровая вымахала, силком не утащишь. А вернусь домой без неё, мамка разорётся. Старшие сестры — люди подневольные.

Полицейская усмехнулась. Взгляд её потеплел, пальцы отлипли от радиостанции. Её коллега запунцовел ушами из-под околыша шапки. Нина сделала мысленную зарубку увести Светлу на другой конец площади, чтобы романтичный сопляк в погонах не увязался за ними когда всё закончится.

— Возблагодарите же Пресветлую Первомать, что ниспослала нам восветлённых! — хорошо поставленный голос храмовника прокатился над людскими головами.

Люди притихли. Толпа расступилась, пропуская певчих. Старушки, укутанные по самые брови в пушистые серые шали, гусиным выводком пересекли площадь, замерли за спиной храмовника. Певчие потупили глаза и затянули тихую заунывную песнь. Тонкие голосочки дрожали. Увитые выступающими венами пальцы комкали кисточки платков. Певчие тряслись на пронзительном ветру как выросшие на болоте берёзки — чахлые, едва держащиеся слабыми корешками за землю.

Песня утонула в гуле городских улиц, захлебнулась усилившейся метелью. Почти смолкла, когда слабые старушечьи голоса подхватил новый, звонкий и уверенный.

Светла пела как птица — ни капли не смущаясь, не секунды не раздумывая. Дышала незамысловатой мелодией. Толпа колыхнулась, подалась в стороны, выплюнула Светлу к ногам храмовника.

Нина тихонько помянула Пресветлую и всех её детей недобрым словом. Светла — её компас в чужом недружелюбном городе. В одиночку придется плутать, спрашивать дорогу, привлекать ненужное внимание полиции.

Нина поднырнула под выставленный локоть, боднула чей-то объёмистый живот. Её толпа пропускала неохотно. Смыкаясь плечами, мстительно отлавливая ноги.

В пение Светлы вливались новые голоса. Неуверенный и грубый мужской. Срывающийся на высоких нотах — мальчика-подростка. Грудной и густой женский. Песня рванула к тяжёлым серым небесам.

Из окружающих площадь домов высовывались любопытные.

Нина поймала взгляд смурного мужика, заросшего жёсткой щетиной. Мужик по пояс высунулся в окно и смотрел, казалось, прямиком на неё. В уголке рта тлела сигарета. Мужик разомкнул губы. Белое дымное облако скрыло его лицо, но взгляд холодных светлых глаз продолжал колоть Нинины лопатки. Она зябко обхватила себя за плечи.

Полицейское заграждение раздалось в стороны. Храмовые служки закончили установку снарядов для салюта и торопились убраться на безопасное расстояние.

Последние ноты храмовой песни стихли. В возникшей тишине оглушительно громыхнуло. Светла взвизгнула и зажала уши ладонями. Бабки-певчие присели, прикрыли головы руками.

Небо озарила вспышка. Трескучая, жёлтая. Вторая, третья. Хлопки участились, сполохи плясали на снегу, озаряли запрокинутые лица. Небо посветлело. Словно не случилось Солнценеворота. Словно после ночи, наполненной огнями и песнями всех ждало ясное солнечное утро.

Нина подула на озябшие пальцы и прислушалась. Что-то было не так.

Какой-то невнятный тревожный гул вгрызался в шум салютов, в восхищённое людское бормотание. Накатывал волнами. Нарастал и отступал.

Первыми среагировали полицейские. Женщина вскинулась как собака, взявшая след дичи, ткнула напарника в бок.

Её губы зашевелились и Нина, холодея, прочитала страшное. Спас-сирена.

***

Свист и шипение салютов стихли. По небу змеились дымные полосы, нос щекотал кисловатый запах пороха. Сердце упало в пятки и вяло трепыхалось в попытках вскарабкаться обратно.

Вой спас-сирены накатывал прибойными волнами. Бил по ушам, дезориентировал, отступал, чтобы накатить с новой силой.

Нина прикрыла глаза, попыталась вдохнуть загустевший воздух. Паника пригвоздила к земле.

Толпа оцепенела. Улыбки стекали с лиц, растерянные глаза шарили по сторонам.

— Всем покинуть площадь, — усиленный рупором голос пронёсся над головами. Остатки спокойствия лопнули как истончившийся мыльный пузырь.

Первым заплакал ребёнок. Заливисто и надрывно. Детский крик подействовал как пощёчина. Люди отмерли, сорвались с мест.

Нину толкнули в спину. Она шмыгнула в сторону, укрылась за кем-то массивным, оцепеневшим от ужаса. Рост позволял подныривать под чужими локтями, протискиваться в зазоры толпы. Стена из спин стала совсем непроглядной.

Нина поднялась на цыпочки и зашарила глазами в поисках рослой Светлиной фигуры. Очередной тычок пришёлся под ребра, опрокинул. Нина сжалась в комок, прикрыла голову руками. Ноги замельтешили перед глазами. Разные — обутые в аккуратные сапожки, припадающие на продавленные пятки валенок, косолапящие — но каждая пара норовила отдавить ей пальцы, пнуть, поставить подножку.

Рядом завалилась немолодая грузная женщина. Завыла, схватилась за ногу. Нина как завороженная уставилась на стрелку, ползущую по колготкам от голенища сапога к колену. Капрон пропитался кровью.

Рядом остановился мужчина. Замотал головой по сторонам. Глаза у него были дикими и пустыми. Мужчина ругнулся, схватил женщину подмышки и грубо вздёрнул на ноги. От мужчины за версту разило перегаром и животным страхом, но женщина вцепилась в него как утопающая в соломину. Повисла на шее, подвывая не хуже спас-сирены.

Нина увернулась от очередных ботинок и вскочила на ноги.

Её спасать никто не собирался. Нина, как и всегда, могла рассчитывать лишь на свои силы.

Она вгрызлась в толпу с ожесточением раненой пираньи. Пихалась локтями, пиналась, один раз даже боднула чей-то объёмистый живот.

Толпа выплюнула её у кромки дороги. Практически под колеса полицейскому УАЗику.

Давешняя патрульная сидела в машине, прижималась кокардой ушанки к стеклу пассажирского сидения. Её губы шевелились быстро и бессвязно. Палец зажимал кнопку передачи на радиостанции. Нине померещился шипящий захлебывающийся звук на другом конце площади, но прислушиваться было некогда. Патрульная машина обещала защиту и спасение.

Нина бросилась к УАЗику, но её опередило грузное тело, врезавшееся в заднюю дверцу. Машина качнулась. Радиостанция выскользнула из пальцев патрульной. Водитель отчётливо выругался и утопил педаль газа.

УАЗик чихнул облаком черного дыма, зафырчал двигателями и сорвался с места, оставляя за спиной огромного, ревущего навзрыд детину, почти опустевшую площадь и трясущуюся в подступающей панической атаке Нину.

Она опустилась на корточки, прижалась лбом к коленям, медленно втянула через стиснутые зубы ледяной воздух. Уши, словно забитые мокрой ватой, начало раскладывать. Вернулись звуки.

Первым прорезался нарастающий вой сирены. Он с неохотой откатил, оставив после себя крики и плач оставшихся на площади. Нина огляделась и ощутила ползущий по коже морозец. Взбесившаяся толпа, больше похожая на стадо перепуганных парнокопытных, оставила после себя истоптанные тела в расплывающихся кровавых ореолах. Одинокие фигурки тех, кому повезло чуть больше, ползли на подвернутых, сломанных ногах к храмовым воротам, но Нина отлично видела, что железные створки были надёжно сомкнуты. На резных крючках над самыми храмовыми дверями покачивался на ветру газовый фонарь. Огонёк казался обычным. Рыжеватый, пляшущий внутри своей стеклянной темницы, но Нина чуяла растекающийся ореол охранительной черты. Фонарь окропили кровью восветлённого.

Огонь и кровь — защита от исчадий Солнценеворота — надёжно берегли храмовые двери.

Очередная волна рёва спас-сирены откатила и Нина услышала тонкий, прерывающийся голосок.

Храмовую песню. Настолько неуместную и дикую в творящемся безумии, что Нина затрясла головой.

Но песня не стихла. Напротив, окрепла, зазвенела мольбой и плохо скрытым страхом. Всё ещё не веря, Нина уставилась на застывшую посреди площади фигурку.

Пальцы Светлы нервно крутили кисточку косы. Она не выглядела раненой, но торчала посреди площади как приклеенная.

— Вот дурище, — буркнула Нина. Но раздражение было густо замешано на облегчении. Светла почти с рождения ходила по этим улочкам, знала все закутки, срезы и убежища.

Храмовая девочка, поющая посреди площади песни своей Пресветлой, была единственной Нининой надеждой. Потому что по улицам уже ползли клочья чёрного тумана.

Марево текло по проезжей части, облизывало углы домов, отрезало пути к отступлению. Внутри явственно различалось копошение дёрганных тощих тел.

Нина попятилась, едва не налетела на ребенка, склонившегося над обездвиженной женщиной. Мальчишка поднял на неё черные глаза. Осмысленности в них было не больше, чем в пуговицах, пришитых к морде игрушечного медведя.

— Чего расселся? — вопрос сам сорвался с губ. Нина не ждала ответа. Нине не нужен был ответ, но мальчишка ткнул перепачканным в крови пальцем на лежащие перед ним тело и растерянно произнёс:

— Мама.

Женщина лежала скрючившись, обнимая руками непомерный, распирающий полы шубы живот. Шапка — старомодная, под мех, похожая на остроконечное яйцо — слетела с головы. Светлые, жёсткие как моток проволоки кудряшки вымокли от крови. Нина быстро коснулась пальцами чужого горла, нащупала безмолвное ничего над яремной веной и прохрипела севшим горлом:

— Маме нужно полежать, отдохнуть.

Она огляделась. Марево, словно чуя скопление людей, стекалось к площади.

Нина ухватила мальчишку за ворот куртки и вздёрнула на ноги. Он слабо пискнул, но сопротивляться не стал.

Она потащила лёгкое тельце на буксире и швырнула в руки Светле. Храмовая девочка захлебнулась своей песнью. Словно только проснувшись, огляделась. Тьма окружала.

Туман переполз бордюры, потёк по брусчатке, проглатывая оставленные ему на растерзание тела.

Послышался слабый стон, сухие щелчки суставов и захлебывающееся бульканье.

Мальчишка зажал уши ладонями. Нина с трудом подавила желание повторить жест.

Кто-то из проглоченных Маревом бедолаг ещё дышал, когда изморники ступили на брусчатку.

В расширенных Светлиных глазах плеснула истерика. Она лихорадочно завертела головой, подмечая мёртвые тела, пустые улицы и чёрный туман, пришедший на запах крови.

До храмовой девочки начало доходить, что реальность не похожа на цветастые картинки с храмовых буклетиков. Песней и верой не отогнать чудищ, скребущихся когтями в твои окна. Но бежать было поздно. Их судьба решилась в тот миг, когда захлопнулись ворота храма и зарычали двигатели полицейских машин.

Туман подполз к Нининым ногам, нежно облизнул мыски ботинок. Она прикрыла глаза медленно вдохнула пахнущий сырой могильной землёй воздух и нехотя разлепила веки. Мир посерел. Краски выцвели.

Гирлянды, увивающие водосточные трубы, перемигивались тусклыми сероватыми огнями. Из окон квартир лился тусклый сероватый свет. Тусклые сероватые лампы фонарей не могли пробить Марево.

На фоне всей этой серости охранный фонарь над храмовой дверью казался призраком ушедшего солнца. Он пульсировал ослепительным белым светом, от которого резало глаза. Нина сощурилась и отвернулась.

Изморники ковыляли по брусчатке, стягивались со всех сторон к перепуганным, застывшим людям.

Угольно-чёрные, худые. Обтянутые пергаментно-тонкой кожей конечности, пустые провалы глаз, рваные, дёрганные движения. Изморники походили на отпущенных с нитей марионеточных кукол. Безгубые рты и костлявые пальцы были вымазаны алым.

Нина сглотнула. Она старательно не опускала глаз, чтобы не нашарить взглядом разворошенные мертвые тела. Светла, впервые столкнувшаяся с изморниками лицом к лицу, задушено взвизгнула и зажала рот ладонями. Мальчишка тихо заскулил и вжался лицом в Светлину шубу.

Лица изморников повернулись к ним резко, словно по команде. Защелкали суставы, заскрипели хрящи. Ближайшее чудище ощерилось. С гниловатых жёлтых зубов потекла пузырящаяся алая струйка. Нину замутило.

Пальцы нырнули в карман, выудили крохотный складной ножик.

Нина шагнула вперёд, оставляя Светлу и ребёнка за спиной. В груди трепыхалась слабая надежда, что эти двое не увидят, не поймут.

Нож вспорол ладонь по старому бугристому шраму. Снова срастётся грязно и неровно, но каждый новый порез — практически откровенное признание. Билет в один конец к вечной каторге.

Кровь заструилась по пальцам. Алые капли срывались с ногтей, украшая снег под ногами багряными брызгами. Нина зашарила во втором кармане. Сердце тревожно бухнуло о рёбра, когда пальцы нащупали дыру в подкладке там, где обычно хранилась зажигалка.

Нина тихо застонала. Мысли запрыгали в голове. Взгляд, лихорадочно шарящий по площади, наткнулся на газовый фонарь над храмовыми дверями и она решилась.

— К храму! — Нина толкнула Светлу в спину, подхватила мальчишку и закинула себе на закорки.

Им нужен фонарь. Газовый, с живым огнём. Нина не собиралась помирать так глупо и бестолково.

Нина вообще не собиралась помирать.

Мальчишка больно ткнул ботинками под рёбра. Она, не останавливаясь, подбросила его повыше и оглянулась на Светлу. Та бежала неуклюже, вразвалочку, путаясь в собственных ногах.

Нина первая долетела до кованной калитки, сбросила с закорок мальчишку, дёрнула створку. Калитка ожидаемо не поддалась.

— Твари трусливые, — прошипела Нина, дёргая навесной замок и обернулась к мальчишке. — Малец…

— Сеня, — перебил он, зыркая исподлобья.

— Сеня, — покладисто кивнула Нина, — лезь на плечи. Перекину тебя через забор. Ты должен принести фонарь, который висит над дверью.

Мальчишка округлил глаза и замотал головой. Пушистая шапка с помпоном полетела на снег. Светлые и жёсткие — материнские — кудри встопорщились одуванчиком.

— Воровать плохо, — Сеня поджал губы и сложил руки на груди. Нина сжала кулаки и медленно выдохнула, сдерживаясь от желания отвесить мальчишке подзатыльник.

Добежавшая Светла шумно выдохнула, выравнивая дыхание, внимательно посмотрела на Сеню и неуверенно произнесла:

— Может меня подсадишь? Он маленький, с такой высоты разобьётся.

— Я тебя не подниму, — буркнула Нина. Щёки Светлы вспыхнули, губы задрожали, но Нина лишь равнодушно пожала плечами. Разница в десять лет не делала Светлу младше и легче.

— Тогда я тебя подсажу, — в голосе Светлы прорезались панические нотки. — Нужно достучаться до храмовых служащих, они обязательно нас впустят.

Нина на секунду впала в ступор. Чужая наивность не укладывалась в голове. Пока она строила план похищения храмового охранного фонаря, Светла лелеяла надежду на милосердие храмовников. Тех самых храмовников, что заперли двери перед носами своих прихожан.

Чудища надвигались. Медленно, но неуклонно. С трудом передвигали ноги, роняли на грудь тяжёлые головы, оскальзывались. Зима тормозила изморников. Но эти чудища никогда не брали скоростью. Числом, нечувствительностью ко всему, кроме окропленного кровью восветлённых огня, но не скоростью.

— Давай, — пояснять ничего не потребовалось. Светла присела на корточки.

Нина вспорхнула на подставленную спину. Светла крякнула, но сумела распрямиться, позволяя Нине уцепиться за острые шпили.

Через забор она перевалилась неуклюжим кулем. В последний момент шпиль вгрызся в карман куртки. Послышался треск. Содержимое посыпалось в снег, следом рухнула сама Нина.

Порезанная рука ныла, но кровь почти остановилась. Нужно было искать утопленный в сугробе нож, нужно было бежать к фонарю, наверняка намертво припаянному к кольцу, на котором он висел. Нужно было стучать в храмовые двери и просить зажигалку и что-то острое.

Тело сковал запоздалый ужас. Расширившимися глазами Нина смотрела на приближающиеся ломанные фигуры, на оскаленные пасти и окровавленные когти. На белую под цвет снега Светлу. На Сеню, лбом вжимающегося в слишком частые прутья забора. Светлые, курчавящиеся волосы обрамляли кукольное, совсем детское личико, но чёрные глаза смотрели цепко и выжидающе. Словно мальчишка проверял, предаст ли Нина случайных, даром ей не сдавшихся спутников.

Нина предала бы. С радостью, без малейших укусов совести, если бы это позволило ей выжить. Если бы насытившиеся кровавой жертвой чудовища отступили. Если бы Нина не видела, что запертый под плафоном фонарь поблек. Тонкая ниточка, связывающая огонёк с восветлённым оборвалась, и теперь на крючках болтался обычный осветительный прибор.

Храмовые двери распахнулись неожиданно для всех. Даже изморники застыли, заинтересовано поводя остатками носовых хрящей.

Светла прижала щепоть, изображающую святое пламя, к груди и прикрыла глаза. Губы её беззвучно зашевелились. Светла возносила хвалу храму, не оставившему её в тяжёлый час.

Но на скрипучее храмовое крыльцо ступил не давешний проповедник, не певчие бабушки, не сгорбленный жизнью служка.

На крыльцо вышел полицейский. Тот самый патрульный, большеглазый, с полыхающими щеками, не сводивший со Светлы глаз на празднике.

В руке патрульный сжимал пистолет.

Глава 2 Несвертываемость

Сенины зрачки расширились, в глазах плеснуло искреннее восхищение. Нина восторгов не разделяла, но дуло ствола целило куда-то в храмовую глубь и это немного примиряло с чокнувшейся действительностью.

Действительностью, в который патрульный держал на мушке красного от едва сдерживаемого гнева храмовника.

Полицейский опустил ствол и обернулся.

— Чтоб тебя изморники задрали! — голос храмовника дал петуха. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, на виске пульсировала вспухшая жилка. — Псих сумасшедший!

Патрульный хлопнул ресницами, открыл рот для ответа, но выскочивший на крыльцо служка двумя руками уцепился за ручку и потянул дверь на себя.

Щелчок легшей в паз щеколды прозвучал как выстрел.

— Сам ты… сумасшедший, — запоздало сообщил патрульный запертой двери. Он не глядя сунул пистолет в поясную кобуру, обернулся, разглядывая через заборные прутья подступающих изморников.

Светла прижала ладони ко рту. Её мир, бережно собранный из икон, молитв и проповедей в очередной раз за вечер зашатался. Башенка из кубиков, тянущаяся к небесам и Пресветлой, зашаталась, грозя рухнуть и погрести храмовую девочку под своими обломками.

Калитка жалобно зазвенела промерзшими петлями, когда патрульный налетел на неё всем своим немалым весом. Замок не поддался. Патрульный ругнулся, снял с нагрудного кармана бушлата прищепленную клипсой радиостанцию и сунул в руки опешившей Нине.

— Подержи, а то в сугробе утоплю, — деловито пояснил он.

Забор мужчина перемахнул легко и красиво, едва коснувшись металлических шпилей. Приземлился мягко, как крупный двуногий кот. Нина поджала губы и стыдливо прикрыла локтем разодранный карман куртки.

Сеня открыл рот в немом восхищении. Ладони в пушистых черных варежках сомкнулись в аплодисментах. Патрульный бросил на мальчишку короткий взгляд и обернулся к Нине.

— Лови, — коротко приказал он.

— Что? — она нахмурилась, отступила на шаг, быстро огляделась.

На храмовой территории ловить было некого. Ветерок ворошил ветви благообразной разлапистой ёлки, нетронутые сугробы переливались под сероватым фонарным светом.

Тонкая утоптанная тропинка вела от калитки к храмовым дверям. Ещё одна тропка — дикая, почти занесённая снегом, петляла вокруг храмовых стен и тянулась к летним, закрытым на зиму туалетам.

— Клювом не щёлкаем, — патрульный повысил голос. Нина стиснула зубы, обернулась, собираясь высказать всё, что думает об органах правопорядка в целом, и этом полицейском в частности, но не успела.