Солнценеворот

Нина помнила, что овощи и фрукты были не слишком частыми гостями на приютском столе, но списывала это на скряжистость Мамаши. Выходило, что Мамаша не только не экономила на питомцах — баловала.

— У нас были курочки, — вдруг произнёс Сеня.

Он оторвал от хлебного мякиша кусок, скатал в ладошках и выложил на скатерть спрессованный хлебный шарик.

— Ты жил на ферме? — Нина выдвинула табурет, уселась рядом и попыталась поймать блуждающий детский взгляд.

Сеня помотал головой, скрутил новый шарик и водрузил поверх первого.

— Я жил в Безлади, — третий шарик заставил хлебного снеговичка качнуться и опасно накрениться.

— Вот заладил, — Нина закатила глаза. — Не знаю я такой деревни. Зато другие знаю. Сейчас кур почти никто не держит. Они мрут, едва из яиц проклëвываются. И коровы дохнут, и свиньи.

— Животные плохо переживают недостаток солнечного света, — пожал плечами Вадя. Щёлкнуло колёсико зажигалки, зашипел газ. Зашкварчало разогретое масло. — На фермах для них ставят лампы, кормят специальной выращенной травой. Деревенским такое не под силу.

— Видела я твои фермы, — фыркнула Нина. — Нет там никаких ламп. То же дохленькое солнышко из марева пробивается.

— Были курочки, — Сеня с силой шарахнул кулаком по столу. Хлебный снеговик завалился на бок, рассыпался на части. Сеня стушевался, опустил глаза, добавил тише. — У Старшого. И коровы. И даже свинья. Мамочки за ними ухаживали. Меня не пускали, а сестрёнки ходили помогать.

— Были, значит были, — Вадя потрепал мальчишку по волосам, собрал хлебные шарики, смахнул ладонью крошки со скатерти.

Он вернулся к плите, зачерпнул половником жуткую болтанку из миски, вылил на разогретую сковороду. Зашкварчало. Нина придирчиво принюхалась.

Кухня наполнилась ароматом свежих блинов. Из приоткрытой духовки сочился белый, пахнущий сдобой парок. Квартира Вадима обещала убежище. Уют, заботу, защиту. Он сам — небритый, с растрепанной после сна шевелюрой — казался олицетворением слова «дом». Вадим ничего не предлагал. Не давил. Не просил. Просто впустил её в свою жизнь.

Нина почти поддалась. Она готова была остаться. Есть разведённые из порошка блины, собачиться с чужой дочкой-подростком. Найти работу. Праздновать каждую зиму годовщину конца света.

Но все мечты таяли, когда подушечки пальцев касались бугристого шрама на внутренней стороне ладони.

Её мирная жизнь продлится до первой встречи с ловчими. И она не имеет никакого права тащить за собой в бездну ни домашне-уютного Вадима, ни его ершистую дочку.

Хлопнула дверь ванной.

Светла возникла на пороге кухни как помянутый к ночи изморник.

Она принесла на себе душистый мыльный запах, острую мятную свежесть и молчаливую, клокочущую в глазах ярость.

— Ты вовремя, доча, — Вадим поставил на стол ещё одну тарелку, вытащил из духовки форму с хлебом, снял с полки банку варенья. — Пожертвования для храма в пакете у порога.

Нож с хрустом вознился в корку, Вадим тихо ругнулся, подул на пальцы. Светла поднырнула ему под руку, вытащила кусок и хрустом впилась зубами в хлебную корку. Крошки посыпались на пол.

— Я не пойду с этой… Этой, — пробубнила она с набитым ртом.

Сеня, принявший от Вадима намазанный вареньем кусок, хихикнул и с клацаньем зубов вгрызся в мякоть.

— Мы всё обсудили, — Вадим не повышал голос, но Светла сникла и поджала губы. — Мне нужно на смену. Я не смогу показать Нине «Благость».

— Но папа, — голос Светлы сорвался на жалобный писк и смолк под тяжёлым взглядом. Светла куснула бутерброд, тщательно прожевала и поинтересовалась ровным деловитым тоном. — Ты сильно расстроишься, если я случайно потеряю её по дороге?

— Сильно, — Вадим улыбнулся и потрепал Светлу по макушке.

***

Сеня — укутанный по самые брови в Светлин шарф, в Вадиной шапке, с застиранными пятнами на курточке — выкатился на крыльцо первым. И тут же скатился по ступенькам на подъездную площадку. Светла вхолостую клацнула пальцами. Кисточка шарфа ускользнула. Сеня с визгом полетел навстречу раскормленным дворовым голубям.

— Иди рядом!

Оклик мальчишка проигнорировал. Поправил сползшую на лоб шапку, стащил рукавицы и присел, вытянув перед птицами пустую ладошку.

Голуби сомневались. Урчали, топотали когтистыми лапками, кружили и дули грудки, но приближаться не решались.

Сеня сделал крохотный шажок. Второй. Птицы загомонили. Ближние ряды прыснули врассыпную, но мальчишка не сдавался.

Нина облокотилась на лестничные перила. Дорога к храму обещала быть долгой.

Двор заметало. Скрюченный дядька у соседнего подъезда лопатой прогрызал путь до тротуара.

На крыльцо выползла бабка-староста. Совсем необъятная в своей рыжеватой пощипанной шубе. Крыльцо сразу стало маленьким и тесным. Нина вжалась в перила.

Староста, пунцовая от напряжения, закопошилась у охранного фонаря. Взвизгнули петли. Фонарь качнулся на кольце, ощерился стёклами на выбитой дверце.

— Яся, масло тащи, — крикнула староста в приоткрытые подъездные двери и повернулась к притихшей Нине. — А ты чего тут шкеришься? Развелось приблудышей. Яся, матушке твоей Марёво в гроб, тащи сюда свои мощи!

Нина попятилась. Спиной вперёд сползла на подъездную дорожку. Старосту она не боялась, но жизнь приучила сначала бежать, а потом думать.

Дверь подъезда приоткрылась. Наружу высунулась сухонькая морщинистая старушка, притягивающая бутыль с тягучей золотистой жижей. Староста приняла бутыль, отвинтила крышку, придирчиво принюхалась. Нос сморщился, слои подбородков всколыхнулись:

— Прогорклое!

Яся сверкнула глазами из-под серой челки и проворчала:

— Не всё ли равно чем эту бесполезную железяку мазать? Восветленного всё равно нет, кто фонарь зажигать будет? Сама Пресветлая с облачков спустится?

— Не богохульствуй, старая калоша, — староста стушевалась, капнула масла на платок и принялась с преувеличенным усердием тереть петли. — Вчера приходили из Ловчего логова. Какая-то большая шишка. Дал мне свой номер. Так что, пришлют нам скоро восветленного.

— Это тот, в форме с глазами-ледышками, который по всем квартирам со своим телефончиком прошёлся? — Яся хмыкнула, сложила на груди руки и усмехнулась. На месте переднего клыка у неё зияла дыра, превращающая милую бабулю в ведьму из старых сказок. — Не будь наивной, Степановна, он не помогать приехал. Наверное, в Логове опять все попередохли, вот ходят по квартирам, ищут свежее мясо.

— Язык придержи, — староста пихнула бутылку с маслом Ясе в руки, воровато огляделась и тут заметила притихшую Нину. — А ты чего уши греешь, изморниково отродье? Думаешь я не видела, как ты по ночам фонарь пытаешься спереть?

Нина насупилась, шагнула вперёд, собираясь высказать мерзкой старухе всё, что успела накопить за время их вынужденного соседства, но дорогу неожиданно заслонила спина в пушистой белой шубе.

— Я прослежу, чтобы она больше не трогала ваш фонарь, — Светла смиренно склонила голову, но Нина видела выбившееся из платка, полыхающее алым ухо.

Она хмыкнула, складывая в голове талую лужу у порога и ночного вандала.

— Под твою, Светлочка, ответственность, — староста степенно кивнула и с трудом протиснулась в подъездные двери. Из гулких коридорных недр зазвучали отголоски приглушенных слов. — Такая милая девочка, жаль что безматеринщина.

— Лучше бы ты курила, — хихикнула Нина.

Светла обернулась. Крылья её носа раздувались, щёки полыхали алым. Она порывисто шагнула к Сене, схватила его за руку и под протестующий писк потянула вперёд.

Голуби прыснули в стороны.

Нина пожала плечами, подхватила брошенный пакет с пожертвованиями и поплелась следом.

***

Автобус полз по улицам сонной весенней мухой. Тормозил на остановках, распахивал скрипучую пасть, запускал очередную порцию пассажиров.

Дышать становилось тяжело. Нина растопырила локти, отгоняя жмущиеся со всех сторон тела, наступала пяткой на пальцы, пыталась пробиться к освобождающимся местам, но людская стихия оказалась сильнее.

Толпа волнами прокатывалась по салону, перемешивала человеческие песчинки, вдавливала Нину в жёсткие спинки кресел.

Сеню сердобольные старушки, оккупировавшие передние кресла, усадили на коленки и теперь он, на зависть Нине, радостно болтал ногами в воздухе и жался носом к окну.

Автобус пересёк низкорослый частный сектор, обогнул многоэтажки, вырулил на широкую, вычищенную дорогу и посеменил бодрее.

— Вон там твоя «Благость», — Светла неопределённо махнула рукой на проползающие мимо окон здания. — В торговом центре.

Нина привстала на цыпочки, но за пушистыми капюшонами и объёмными шапками смогла разглядеть лишь виднеющиеся вдали шпили многоэтажек.

Автобус шатнуло. Нина схватилась за капюшон чьей-то куртки, получила ответный тычок локтем. Стало не до созерцания окресностей.

Толпа всколыхнулась, недовольно забурлила и вмазала Нину в поручень, выжимая из лёгких весь воздух.

Автобус остановился когда Нина, пришпиленная к холодному металлу, успела попрощаться с жизнью.

Двери зашипели, распахнулись, позволяя глотнуть воздуха. Давление ослабло. Нину потащило к выходу, выбросило на грязный сероватый снег, под ноги лучащейся ехидством Светле.

Храм был другим. Маленьким, лишённым забора. Под куполами, в переоборудованной колокольне мягко мерцал фонарь. Обычный, электрический, не окроплëнный кровью. Сеня остановился, сунул палец в рот и расширенными глазами уставился на пульсирующий свет.

— Красиво, — выдохнул он.

Светла присела на корточки, стёрла нитку слюны, ползущую у мальчишки по подбородку и мягко улыбнулась:

— Если тебя примут, можешь стать звонарем.

— Фонарём? — переспросил Сеня, хмурясь.

Светла расхохоталась, потрепала его по щеке и поднялась на ноги:

— Почти. Звонари играют музыку света. Зажигают фонари, большие и поменьше.

— Зачем? — Сеня потоптался на месте, поднял глаза на Нину, но та лишь украдкой пожала плечами. В вотчине Пресветлой она была чужачкой.

— Простой свет не прогонит изморников, — тихо хмыкнула Нина. — Зачем впустую жечь электричество?

— Свет — это проводник, — Светла бросила на неё короткий колкий взгляд. Крылья её носа затрепетали. — Свет несёт в мир тепло наших душ. Сейчас мы платим за это кровью — смываем грехи рода человеческого — но когда-нибудь испытание подойдёт к концу и Пресветлая благословит всех. И никто больше не будет проливать кровь.

— И засияет над миром солнышко, и всех стошнит радугой, — пробурчала Нина.

Людские ручейки текли к храмовым дверями. Опасливо огибали Нину. На пороге прихожане замедляли шаг, прижимали собранные в щепоть пальцы к губам и сердцу.

На крохотной парковке сгрудились огромные чёрные автомобили. Мягко хлопнула дверца. Захрустел снег. Водитель обогнул машину, распахнул пассажирскую дверь и протянул руку, помогая выбраться наружу холëной женщине.

Женщина вгрызлась в снег острыми каблуками, небрежно расправила подол пальто. Седые волосы покрывал лёгкий газовый шарфик. От женщины за версту несло чиновницей. Точно такие же — чистенькие, стерильные, с пластиковыми улыбками — наезжали с рейдами на Маманин приют, выдергивали из комнат несчастливцев и уезжали с набитыми добычей микроавтобусами.

Нина поежилась.

— Я пошла, — голос сорвался на хрип.

— Мы все пойдём, — Светла приподняла брови и растянула губы в холодной улыбке, — когда нас пригласят внутрь.

Нина медленно выдохнула, успокаивая сердце. Ручка пакета скрутилась, впечаталась в кожу. Пальцы начали багроветь. Она медленно раскрутила пакет в обратную сторону, прочистила горло и произнесла почти спокойным голосом:

— Я пошла домой. Дорогу найду сама.

— Не стоит пропускать сегодняшнюю службу, — глубокий, поставленный голос прозвучал над самым ухом и Нина позорно вздрогнула всём телом.

Храмовник — слишком щуплый и невзрачный для собственного голоса, подкравшийся тихо, словно из Марева соткался — стоял, склонив голову и мягко улыбался. Алые одежды трепал ветер. Круглое, гладко выбритое лицо лучилось благодушием.

Нина стиснула дрожащие губы и тяжело сглотнула.

Светла судорожно прижала щепоть к губам, коснулась груди. Её глаза разгорались фанатичным блеском. Щëки заалели.

— Я атеистка, — буркнула Нина, делая осторожный шажок назад.

Храмовник слегка покачал головой, улыбка его стала ярче:

— Храм — это дом. В него могут зайти не только домочадцы, но и гости. Пресветлая не ждёт слепой веры. — Храмовник похлопал Сеню по плечу и неожиданно-проказливо подмигнул. — А сегодня большой день, наступивший после тяжёлой и печальной ночи. Храм примет в свои стены новых жильцов.

— Даже из администрации города пришли, а ты нос воротишь, — прошипела Светла, кивая на женщину из машины.

Чиновница увязла каблуками между досок крыльца и дёрнула ногой как раздраженная лошадь. На чёрном лаке освобождённого каблука осталась белеть царапина.

Чиновница быстрым раздражённым жестом коснулась губ и груди и толкнула храмовые двери.

Храмовник слегка нахмурился. Нина протянула пакет, но храмовник выставил вперёд ладонь. Улыбка его стала хитрой:

— После службы отдашь.

Глава 4 Причастие

Скамейка — узкая, грубо сколоченная, лишённая спинки — опасно покачивалась. Нина сползла на самый краешек, напружинилась, готовая в любой момент вскочить. Сквозь мутные, разрисованные витражными ликами Пресветлой, окна пробивался фонарный свет. Тянущийся от курилен дымок плясал в цветных лучах.

В маленьком, набитом людьми помещении почти не осталось кислорода. Нина сжимала коленями горловину пакета и цедила воздух через рот.

Храм пах опасностью. Запах оседал на корне языка едва уловимым привкусом железа, солоноватым страхом. Его не перебивал острый душок щелока, душистые благовония, дымная горечь и обволакивающее тепло талого воска. Нина носом чуяла, что в этих стенах проливалась кровь.

Сеня прижимался тёплым боком, беззаботно болтал ногами. Примятые после шапки мокрые кудряшки липли ко лбу и он то и дело раздражённо их сдувал.

Светла, сидящая по другую от Сени сторону, ерзала, шикала, прижимала беспокойные ноги мальчишки ладонью. Светла старалась зря. Храм гудел. Звучный голос храмовника бился о стены, застывал под потолком, осыпался вниз. Прихожане перешептывались. Скрипели ножки скамеек, шуршали куртки, ветер завывал в переоборудованной колокольне, трепал скрипучие двери.

Нина пригрелась и почти задремала, убаюканная гулким, певучим голосом храмовника.

— … Да восветлятся все, да сгинет тьма. Да повернётся ночь вспять и над головами нашими засияет солнце. Да будет так.

— Да будет так, — нестройный разноголосый хор отозвался эхом под сводами. Прихожане поднимались с мест, касались губ и груди сложенными пальцами, неспешно двигались к проходу между скамьями.

Нину подпихнули в бок. Она подхватила за лямки пакет и покорно двинулась вслед за белой кляксой Светлиной шубы. Толпа потекла не к выходу, как надеялась Нина, а к застывшему перед огромной иконой Пресветлой Первоматери храмовнику.

— Уже всё, ма? — протянул гундосый детский голосок. — Тут душно и воняет.

На ребёнка шикнули. Кто-то с бульканьем проглотил рвущийся наружу смешок.

— Причастимся и пойдём, — прошептала пунцовая от стыда мать и отвесила девочке несильный подзатыльник.

— Опять иголками колоться будут? — бунтарка поджала губки, увернулась от очередного подзатыльника и нос к носу столкнулась с Сеней. — О, ты из нашего дома. Мы вместе на автобусе ехали. И возле подъезда я тебя видела.

— Марьюшка, не приставай к мальчику, — женщина сравнялась цветом лица со своим пунцовым шарфом, но Марьюшка лишь залихватски подмигнула Сене и шепнула:

— Приходи в каморку под лестницу, у меня там штаб-квартира.

Нина поймала за локоть Светлу.

— Какое-такое причащаться? — прошипела она, с силой стискивая пальцы.

Светла охнула, дёрнулась, не смогла вырваться и плаксиво скривила губы:

— Дикарка. Обычное причастие. Капля крови в чашу со святым пламенем.

Нина замотала головой, затравленно огляделась. Неспешная очередь тянулась к храмовнику, застывшему над встроенной в алтарь жаровней. Храмовник закатал алые рукава, обнажив неожиданно-мускулистые, увитые шрамами предплечья и ворошил яркие угли металлическим прутом.

За его спиной стоял служка, сжимающий в руках тяжёлый поднос с металлическим лоточком и комьями ваты.

От служки тянуло больницей — острым стерильно-спиртовым душком. Нину замутило. Она попыталась дëрнуться в сторону выхода, но у дверей уже маячила огромная фигура детины, пришедшего вместе с чиновницей.

Светла сверкала глазами. Возбуждённо и ярко. Словно специально загоняла Нину в капкан и теперь радовалась сомкнувшимся на её лодыжке металлическим зубьям.

Первый на помост ступила чиновница, безбоязненно протянула руку. Храмовник не глядя принял у служки ланцет, умело куснул металлом подставленный палец, бросил использованный ланцет в лоточек.

Чиновница сдавила подушечку пальца, выжимая кровавую каплю, занесла над разгорающимся пламенем.

Капля сорвалась с пальца, с тихим шипением ударилась об угли. Нина задержала дыхание, ожидая что пресветлое пламя вспыхнет привычным белым светом, но огонь остался глух.

— Да восветятся все, — пробормотала чиновница, развернулась на каблуках и чëтким, почти строевым шагом спустилась с помоста.

Грохот каблуков бился в Нининых ушах чередой расстрельных выстрелов. Каждый новый укол ланцета приближал её к неминуемой гибели.

Кровавая роса окропляла угли, огонь шипел, но оставался пустым. Очередь таяла. Причащенные спускались с помоста, тихими тенями скользили к дверям, оседали на скамейках, застывали у разрисованных ликами Пресветлой стен.

Чиновница ловко и почти беззвучно отловила и рассадила на первых рядах горстку разновозрастной ребятни. Дети были чистенькими, хорошо одетыми, но глаза — дикие и тоскливые, как у Сени прошлой ночью — выдавали их с потрохами. Чиновница привела в храм свеженькую партию сирот.

Нина тяжело сглотнула и украдкой потрепала Сеню по волосам. Скамья ждала и его.

Сеня поднял глаза. В тёмных радужках плеснул отблеск свечей.

На помост вспорхнула Светла. Лёгкая и звонкая, как отпущенная гитарная струна. Храмовник улыбнулся ей тепло и грустно. Светла задрала рукав шубы, настойчиво протянула руку, едва не ткнулась пальцем в ланцет. Храмовник жестко перехватил оголённое запястье, кольнул, занёс ладонь Светлы над жаровней и выдавил кровавую каплю.

Зашипели угли. Светла закусила губу, жадно вгляделась в огонь, подняла полные немой мольбы глаза на храмовника. Тот едва заметно мотнул головой.

Нину замутило. Она понимала, что где-то поблизости прячется восветлëнный, способный уловить момент запаливания охранного пламени, но не думала, что он будет стоять так близко, держать её за руку, колоть ланцетом.

В глазах храмовника не было ни намёка на солидарность. Его изрезанные руки кричали, что он не единожды пускал кровь ради чьего-то спасения. И теперь он, которого годами использовали как бутылку с кровью, помогал искать таких же обречённых на недобровольное донорство.

Светла спрятала потухшие глаза и спустилась с помоста.

Нина пихнула Сеню в спину, в жалкой попытке отсрочить казнь хотя бы на один миг. Сеня сделал осторожный шаг на ступеньку, замер и отчаянно замотал головой.

— Вот трусишка, — Марьюшка выскользнула из материнского захвата, схватила Сеню за запястье и уверенно зашагала к жаровне.

Храмовник тепло улыбнулся, опустился на корточки, чтобы сравняться с детьми ростом, аккуратно принял протянутую руку.

— Ты очень смелая, Марья, но нельзя укорять людей за их страх, — он быстро уколол подставленный палец, и обернулся к Сене. — Пресветлая дала нам способность бояться, чтобы мы могли расти над собой. Смел не тот, кто не боится, а тот, кто борется со своими страхами.

Сеня поджал губы, но протянул храмовнику ладонь. Пальцы подрагивали. Он слабо пискнул, когда металл коснулся кожи.

— Ты молодец, — храмовник протянул руку, поворошил кудряшки и поднялся в полный рост.

— Давай вместе! — Марьюшка поднялась на приставленные к жаровне ступеньки. Огненные сполохи плясали на её раскрасневшемся лице, глаза блестели. Марьюшка занесла ладонь над жаровней. Капля крови сорвалась с пальца. Пламя коротко полыхнуло белоснежным светом. Нина прикрыла глаза рукой и похолодела, поймав на себе долгий задумчивый взгляд храмовника.

Охранный свет потянулся к Марьюшке тонкими паутинкам, лёгкими и невесомыми. Девочка была слаба. Светоч в её груди едва теплился и храмовник — Нина готова была поклясться собственным светочем — это прекрасно видел.

— В этот раз тусклее, — разочарованно вздохнула Марьюшка и протянула Сене ладонь. — А теперь твоя очередь.

Сеня принял руку, поднялся на ступеньки, поморщился от полыхнувшего в лицо жара. Марьюшка сдавила его палец, выжимая капельку крови.

Храмовник напрягся, бросил короткий взгляд на чиновницу. Та смотрела в ответ жадно и пристально. Слепая к чужому светочу, она ждала реакции восветленнлого.

Кровавая капля сорвалась с кожи. Марьюшка сипло втянула носом воздух. Нина видела как тонкие ниточки, соединяющие её с охранным пламенем лопнули. Огонь поблек. Превратился в обычное пламя.

Храмовник слегка нахмурился, повернулся к Нине и протянул руку в приглашении.

Ладонь взмокла. Ручка пакета вгрызлась в кожу. Ноги отяжелели. Взгляды прихожан кололи спину, пробирались под куртку, касались лопаток. Свитер прилип к спине.

Нина уронила пакет в гору других подношений, сваленных перед алтарём и подняла глаза.

Храмовник больше не казался нежным и безобидным. На круглой щеке Нина разглядела шрам от ожога. Мозолистые пальцы не могли принадлежать смиренному сыну Пресветлой. Безмятежно-голубые глаза смотрели прямо и требовательно. В его лице читалась даже не вера — уверенность. В себе, в тех, кто стоит за его плечом.

Нина с трудом сглотнула и положила пальцы в протянутую ладонь. Руки дрожали. Пальцы храмовника обвили запястье, сжали. Боли от укола Нина не почувствовала.

Храмовник указал подбородком в сторону жаровни и Нина шагнула.

Удары собственных подошв о помост отдавались болью в висках. Пламя потянулось навстречу сжатой в кулак ладони. Нина чувствовала как из прокола сочится кровь, чавкает между пальцами, скапливается в бороздящих ладонь линиях. Стоило разжать пальцы — и храмовник вынесет приговор.

Нина не разбирала ничего, кроме своих шагов и рева крови в ушах, поэтому опасность не услышала — почуяла кожей.

Капля крови разбилась о пол, но никто больше не следил за церемонией причастия. Прихожане заволновались. Вереница случилась в центре зала. И только тут оглушенная собственным пульсом Нина услышала рёв спас-сирены.

***

Густой вой накатывал волнами. В толпе прихожан вскрикнул первый ребёнок и вторя ему завопили другие.

Нина нашарила глазами Сеню. Бледный до синевы, он стискивал полы Светлиной шубы. Расширенные глаза глядели в пустоту. Прихожане заметались. С помоста Нине было видно, как паникующие люди пихают друг друга в спины, запинаются о чужие ноги. Толпа рванула к выходу из церкви, когда под куполом прогремел голос:

— Прекратить панику.

Чиновница поднялась со скамьи. Сгрудившиеся вокруг неё сироты сжались и спрятали головы в плечи.

Паникующее стадо остановилось, обернулось, и вдруг превратилось обратно в кучку перепуганных прихожан.

— Отходите к алтарю.

Чиновница командовала скупо и деловито. Нина ошарашенно глядела как фифа на высоких каблучках движением пальца перемещает людей вглубь зала, негромко переговаривается с храмовником, отдаёт приказы своему громиле. Ей верили. Слепо и безоговорочно.

В зазвеневшей тишине скрипели подошвы, шуршали куртки, шипела радиостанция. По Нининой спине катились крупные капли пота. Всё повторялось.