Солнценеворот

Патрульный подхватил Сеню подмышки и прежде, чем тот сообразил, что происходит, подбросил.

Нина — больше от неожиданности, чем в попытке поймать — растопырила руки. Детское тело врезалось в её живот и опрокинуло в сугроб.

Нинина шапка потерялась. Снег полез в уши, хлынул за шиворот. Шею ожгло холодом.

Сеня запоздало взвизгнул, забился в её руках. Нина раздражённо спихнула мальчишку в снег и вскочила на ноги.

Патрульный сграбастал Светлу за рукав шубы, задвинул за спину. Её перебросить через забор он не успевал.

Ближайший изморник замер, вскинул голову, словно заинтересованно принюхиваясь огрызком носового хряща, и рванул вперёд. Быстрее, чем должен был.

Патрульный успел вскинуть руку с пистолетом.

Звук выстрела больно ударил по ушам. Нина дёрнулась, прикрыла голову руками. Светла вжалась спиной в забор, словно пытаясь просочиться через прутья под защиту своего обожаемого храма.

Нос уловил кислый и тревожный запах пороха.

Изморник, получивший пулю в самый центр грудной клетки, застыл. Ковырнул развороченную бескровную дыру пальцем. Ощерился.

Нина отвернулась, уже представляя, что ждёт оставшихся по ту сторону забора людей.

Кровь, боль, страх, смерть. Марево не знает жалости, не колеблется, не щадит попавших в её сети людей.

То же самое ждало Нину и Сеню, когда толпа изморников догрызёт Светлу с патрульным и перехлестнет забор. Изморники никогда не отличались остротой ума, но подставить спину товарищу, догадаются даже они. Следом рухнут двери храма. Тяжёлые, деревянные, окованные металлическими пластинами, даже они не выдержат осады существами, не чувствующими боли и усталости.

Забытая радиостанция, которую Нина машинально прищепила клипсой к вороту куртки, зашипела, разразилась булькающим захлебывающимся звуком:

— Двести… бл… Какой у него позывной? Нахр… иди Лёха… Лёха! Белкин, ответь с… чий сын…

Утопающий в помехах голос определённо был женским.

— Настоятель сказал… выгнали… дуй назад! Лёха, не дури…

Нине отчётливо вспомнился полицейский УАЗик, женщина-патрульная с бледным лицом и потерянными глазами, быстро наговаривающая что-то в свою радиостанцию.

Внутри шевельнулось нечто гаденькое и мстительное. Нина понимала, что в битком набитый УАЗик все желающие не поместились бы, что патрульные действовали строго по инструкции и сбежали с заводненной изморниками площади не от страха.

Нина помнила, что правила предписывают наряду при первых звуках спас-сирены возвращаться в ближайший отдел полиции, получать охранные фонари, штатных восветлённых и инструкции.

Но червячок простого человеческого раздражения всё равно копошился внутри, гаденько приговаривая, что патрульные получили своё. За равнодушие лично к ней, к Нине. Этакое местечковое равновесие. Не справедливость, нет. Но кому в нынешнем мире нужна справедливость?

Женщина с кокардой и тревожными глазами продолжала шипеть из радиостанции какие-то наивные глупости.

Вроде «держись, Лёшенька», «что я твоей маме скажу?», «мы близко». Нина уже слышала вой полицейских сирен и, кажется, даже видела слабые красно-синие всполохи, пробивающиеся через серость Марева.

Но УАЗик опаздывал.

Сухо щёлкнул спусковой крючок. Затвор пистолета отъехал назад. Патрульный не глядя сунул бесполезное оружие в кобуру. Промахнулся. Пистолет безвольно повис на ремешке.

Патрульный бросил на Светлу долгий, нечитаемый взгляд. В его пальцах блеснула металлом зажигалка. Красивая, серебристая, с вытесненными по бокам узорами. На фитиле вспыхнул огонёк, слабый и бледный. Мелькнуло лезвие ножа и на фитиль упала первая алая капля. Густая и тягучая, она разбилась о серебристый металл, окропила мелкими брызгами пугливо дёрнувшийся огонёк.

Алое текло по вытесненным в серебре рисункам, капелью срывалось на снег.

Патрульный перестарался. Так торопился пустить кровь, что вскрыл вену.

Дрожащий в его руках огонёк набряк и распух. Волны ослепляще-белого света хлынули в стороны, пожирая чёрное Марево. Изморники отшатнулись. Их тёмные фигуры крючились, тонкопалые руки прикрывали провалы глаз.

Патрульный был силён. Нечеловечески. Нина ещё ни разу не видела таких ярких охранных фонарей. Светоч, рождённый внутри патрульного, выплёскивался через огонёк зажигалки, растекался щупальцами по округе, создавая огромный охранный контур.

Нина хотела возмутиться, спросить, почему патрульный не сделал этого раньше, почему заставил её, Светлу и мелкого Сеньку попрощаться с жизнями, но слова застряли в горле. Осознание скользнуло по спине ледяным крошевом.

Патрульный был болен. Болезнью восветлённых, у которой до сих пор не было названия. Одна приютская нянечка сравнивала её с гемофилией. Несвертываемость светоча. Один неосторожный контакт крови с живым огнём, и восветлённый вытекает до донца. Как бутылка с пробоиной.

Нина заставила себя подползти к забору, схватила Светлу за плечи, тряхнула:

— Переползай. Он скоро кончится.

Светла резко обернулась, рот её округлился в плаксивой детской гримасе, глаза повлажнели. Она протянула руку через решётку, поймала Нинину ладонь, развернула.

Кровь уже запеклась свежей корочкой на застарелом шраме. Подсохшие алые потёки ползли до запястья, противно стягивали кожу. Нина растопырила пальцы. Корочка пошла трещинами.

— Помоги ему, — едва слышно прошептала Светла.

Нина вырвала ладонь из чужих пальцев, сунула руки в карманы куртки и отвернулась:

— Поздно.

Больному восветлённому могла помочь лишь Пресветлая Первомать, живущая за запертыми дверями своего храма. Патрульный сам выбрал свою судьбу. Решил отдать жизнь за приглянувшуюся девчонку, похожую на ожившую картинку с храмовых буклетиков. Или за идеалы, которые заставили его надеть погоны. Или за совесть, которая сожрала бы с потрохами, останься он отсиживаться за храмовыми дверями.

В любом случае, Нина не могла его остановить. Да и не хотела. Каждая капля светоча, вытекающая из чужого тела, приближала к ним спасение. УАЗик с красно-синими огнями и правильным восветлённым на борту.

Сеня, позабытый взрослыми, выполз из сугроба, деловито отряхнул Нинину шапку и нахлобучил на макушку. Мокрая чёлка липла ко лбу, щёки лихорадочно алели, глаза жадно следили за фигурками изморников.

Туман, соприкасаясь с контуром охранного пламени, истончался и таял. Ломанные фигуры извивались, теряли цвет и плотность. Раззявленные в безмолвном крике рты кривились. Скрюченные пальцы хватали воздух.

Патрульный не просто отогнал изморников. Он выжигал их с городских улиц вместе с Маревом.

Чёрный туман дрогнул. Принялся неохотно втягивать вязкие щупальца.

Тьма отступала, таяла. Хмарое небо посветлело, гирлянды на фонарных столбах засверкали алым, в окнах окрестных домов затеплился живой желтоватый свет.

На парковку возле храмовых ворот влетел бешено моргающий сине-красным УАЗик. Задняя дверь распахнулась. Полицейская вывалилась из машины, едва дождавшись остановки. Шапка с кокардой осталась в салоне и теперь стылый, пахнущий снегом и кровью ветер трепал её короткие черные волосы.

Полицейская грохнулась на колени перед распростертым на снегу телом, осторожно коснулась форменного бушлата. Лёха Белкин смотрел в посветлевшее небо безмятежными, абсолютно мёртвыми глазами.

— ***

Патрульный УАЗик притормозил у самого подъезда. Полицейская неопределённо махнула рукой, но Нине отмашка не требовалась.

Она пихнула в бок сидящую у двери Светлу и нетерпеливо поерзала на сидении.

Светла перевела на неё невидящий взгляд и заторможено потрепала по волосам сидящего на её коленях Сеню. Мальчишка дремал, вымотанный произошедшим, укачанный тряской машины.

Сеня уткнулся носом в воротник Светлиной шубы. Из приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. Лицо в потёках крови, прочерченное дорожками слёз, казалось абсолютно безмятежным.

Нина вдруг задумалась о том, сколько мальчику лет. Пять? Она плохо разбиралась в детях, зато отлично знала, что такое остаться сиротой в раннем возрасте.

Пусть не в пять — в восемь. Провести самый острый период взросления в приюте, она не пожелала бы никому.

Нина смерила Светлу долгим взглядом, вздохнула, перегнулась через её безвольное тело и отжала дверную ручку.

Потревоженный Сеня вздрогнул, открыл глаза и намертво вцепился пальцами в Светлину шубу.

— Мы уходим, — Нина коснулась детской ладони и попыталась разжать пальцы. Сеня замотал головой и зарылся носом в пушистый воротник.

— Валите, — рассеянно пробормотала полицейская и неопределённо махнула рукой. — Сопляка только не забудьте.

— На кой он нам? — опешила Нина.

— А мне он на кой? — передразнила полицейская. — Мы до утра будем вычищать дерьмо после пришествия Марева. Думаешь, малец не насмотрелся на трупы? Показать ему ещё пару десятков?

Нина тяжело сглотнула и скосила глаза на вихрастую светлую макушку. Своего самого главного покойника мальчик уже видел. Её кровь запеклась на его пальцах, переломанное, избитое тело отпечаталась на дне глазниц. Нина знала это. Потому что целую кучу лет бережно носила в сердце своего главного покойника.

— Сейчас в городе паника. Службы носятся по улицам с горящими жопами. Никто не станет заниматься потерянным мальчишкой, — женщина откинула голову на спинку сиденья и прижала ладони к глазам. — Пусть переночует у вас. На мягком и накормленный. Утром закинете в ближайший участок.

Нина поджала губы, зыркнула на безучастную Светлу, подняла глаза на мягко мерцающие окна.

— Ладно, разберёмся.

Она выпихнула Светлу из машины, буркнула скомканное «спасибо» и выползла следом.

УАЗик зарычал двигателем, замерцал красно-синими огнями и сорвался с места. Нина прикрыла глаза и вдохнула полной грудью.

До этой части города не добрались гуляния и чёрный туман. Воздух пах колким и чистым снегом, но Нине казалось, что вонь пороха впиталась в её одежду, кровь запеклась на руках, копоть от фонарей пропитала волосы.

Светла спустила Сеню с рук, потянула подъездную дверь. Изнутри пахнуло сырым теплом. Охранный фонарь над дверью скрипнул металлическим кольцом. Покосившийся, с разбитыми стеклами и скособоченной дверцей, он выглядел жалким. Нина встала на цыпочки, дотянулась до дверцы кончиками пальцев, подпихнула, поправляя.

— А ну руки убрала! — окрик застиг врасплох. Нина вздрогнула, фонарь качнулся, дверца съехала окончательно.

Грузная отёчная бабка — староста подъезда и хранительница ключей от подсобки — щурила подслеповатые глаза, высунувшись из своего окошка едва не по пояс.

— Шелупонь вандальская! — пожаловалась она, обернувшись. Из невидимого нутра квартиры послышался негромкий мужской голос. — Господин ловчий, вы уж разберитесь. Уже пятый раз фонарь этот клятый меняем.

Нинино сердце прыгнуло в горло. Она отёрла взмокшие ладони о штанины, поймала трясущимися пальцами дверную ручку и скользнула в полумрак подъезда.

Тусклая лампочка над лестничной площадкой первого этажа высветила обитые ступени, помятые ящики для писем, ровный рядок банок-пепельниц на подоконнике.

Дверь на первом этаже тихо скрипнула. Нина ускорила шаг. Столкнуться со скандальной бабкой или её жутким гостем хотелось меньше всего на свете.

Перескакивая через несколько ступеней, Нина взлетела на четвёртый этаж, пропихнула замешкавшуюся в дверях Светлу в квартиру и захлопнула дверь.

Сеня, в тепле словно оттаявший, с интересом огляделся.

Квартирка была небогатой. Жилая комната, крохотная прихожая, заваленная обувью, пропахшая жженым маслом кухня. Высунувшаяся из комнаты псина — мелкая и жирная, едва передвигающаяся на тонких лапках — задушено хрюкнула, имитируя сторожевой лай. Нина вздохнула. Плюша казалась ей совершенно бестолковой тратой консервов.

Светла повела носом и поморщилась:

— Па, у тебя что-то пригорело!

В комнате загремели торопливые шаги. Вадим застыл в дверном проёме, в глазах плескалась паника пополам с облегчением. Он ошарил их фигуры цепким взглядом, ища раны и кровавые пятна. Пальцы поскребли заросший светлой щетиной подбородок. Вадя повёл носом, выругался и бросился на кухню, едва не сшибив подвернувшегося под ноги Сеню.

Нина закатила глаза, подцепила мальчишку за отворот воротника и притянула ближе.

Молния куртки закусила ткань. Нина раздражённо дёрнула собачку. Ткань распушилась, из прорехи показались тонкие ниточки наполнителя. Сеня выскользнул из рукавов, потрогал пальцем прореху у молнии и вдруг разревелся, горько и обречённо.

Светла, в этот момент стягивающая со ступни ботинок, испуганно замерла, балансируя на одной ноге. Нина потёрла пальцами переносицу и сунула куртку в руки выскочившего на крик Вадима.

— Что случилось? — прошептал он, комкая детскую куртку в огромных пальцах.

— Истерика догнала, — Нина скинула обувь, подхватила ревущего мальчишку под мышки и волоком потащила на кухню.

Вадима — огромного, растерянного, похожего на заплутавшего в трёх соснах медведя — она раздражённо пихнула коленом. Он посторонился, позволил им протиснуться в крохотное помещение.

Нина усадила Сеню за стол, открыла окно, выпуская дымную горечь на улицу.

В раковине отмокала сковорода с черными пригарками. В плошке у плиты дымилась горка вполне приличных сырников. Нина цапнула один и поддавшись вгрызшейся детской привычке сунула в рот целиком. Нутро у сырника оказалось горячим. Она открыла рот и задышала, остужая обожженное горло.

Жирные пальцы Нина вытерла о лежащую у раковины мокрую тряпку, на которой горкой стекала мытая посуда.

Она вытащила из посудной груды чашку с чёрным чайным налётом, плеснула воды из фильтра и поставила на стол перед заходящимся рыданиями мальчишкой.

— Пей, — приказала Нина, напустив в голос показной строгости.

Сеня безропотно обхватил кружку ладонями, поднёс бортик к губам и забулькал, клацая зубами о керамические стенки.

Нина воровато огляделась, схватила ещё один сырник, но донести до рта не успела.

— Куда? — Светла, не вовремя возникшая на кухонном пороге, сдёрнула с крючка полотенце и от всей души оттянула воровку поперёк спины.

Нина вскрикнула, но добычу не выпустила.

— Положи откуда взяла! — возмутилась Светла, но Нина уже сосредоточенно дожевывала сырник. Следующий взмах полотенцем она перехватила, выкрутила из пальцев Светлы, вытерла жирные руки и кинула полотенце обратно.

— Ну нельзя же так, девочки, — Вадим застыл в дверном проёме растерянной горой и переводил укоризненный взгляд с одной дебоширки на другую. Сеня таращил красные глаза в стену перед собой. Недонесённая до рта кружка опасно накренилась.

— Пусть выметается из нашего дома! — взвизгнула Светла, выпуская полотенце из пальцев. Красное, в застиранный желтоватый горошек, оно упало Светле под ноги. — Жили нормально, пока ты её не приволок.

На последнем слове Светла захлебнулась, зажала рот руками и осела на пол. Плечи её мелко затряслись.

— И эту догнало, — пожала плечами Нина на невысказанный вопрос Вадима.

Она с тоской поглядела на горку сырников, подошла к окну и высунула голову навстречу снежной крошке.

Ветер встопорщил волосы, отросшие пряди полезли в рот. Она рассеянно подумала, успеет ли заскочить в парикмахерскую, или снова придётся кромсать патлы тупыми ножницами в дороге, но её отвлёк хлопок подъездной двери. Что-то дикое, доставшееся от звериного начала завыло и заскребло под ложечкой. Вышедший на крыльцо мужчина излучал опасность.

Нина сощурилась, легла животом на подоконник и свесилась вниз. Гадкая мысль, что съехавшая с резьбы Светла подцепит её под колени и вышвырнет в окошко растаяла так же быстро, как появилась. Потому что мужчина задрал голову.

С высоты четвертого этажа Нина не могла разглядеть его глаз, но готова была поклясться, что они холодные и прозрачные, как тонкий ледок на горном озере, с пугающе-яркими точками зрачка и темной обводкой на радужке. Хасочьи глаза.

Одежда невзрачная и неброская. Обычный прохожий. Но обострившуюся за годы скитаний интуицию не провести. По коже поползли кусачие мурашки. Нина медленно сползла на пол, прижалась спиной к батарее.

— Тоже догнало? — участливо поинтересовался Вадим.

Нина подняла глаза.

Вадим сделал шаг через порог и кухонька словно бы стала ещё меньше. Он усадил не сопротивляющуюся Светлу на стул, поставил перед ней миску. Ловко вытащил из посудной горы вторую тарелку, переложил на неё несколько сырников и придвинул к Сене. Забрал у мальчишки расплёсканную кружку, поставил в раковину.

Нина зачарованно наблюдала, как огромный неуклюжий медведь ловко орудует в своей маленькой берлоге.

Забурлила вода в кране, ударилась о внутренности маленького металлического чайника. Щёлкнула спичка. Зашипел газ. На конфорке расцвёл трепещущий голубой цветок. Нина вздохнула, прикрыла глаза и уткнулась лбом в колени.

— Вадь, в городе ловчие, — тихо произнесла она.

Пол заскрипел, зашуршала одежда, щёлкнуло травмированное в детстве колено. Нина подняла голову и столкнулась с болотно-зелёными глазами. Когда-то эти глаза утягивали мелкую Нину в свою мутную пучину. Сейчас, столько лет спустя, она чувствовала лишь смутное раздражение.

— Это город. В нём всегда крутятся ловчие, — мягко сказал Вадим. Его рука нерешительно зависла над её макушкой. Нина отстранилась и вскинула подбородок. Дни, когда первый красавец приюта — такой взрослый и недоступный из-за непреодолимой разницы в шесть лет — заставлял сердце биться чаще, давно канули в небытие. Сейчас перед Ниной сидел чужой мужчина. Пару лет назад перешагнувший за тридцать, обзаведшийся лучистыми морщинками вокруг глаз и сединой на висках. Обременённый налогами, нелюбимой работой и любимой дочкой-подростком.

Светла отмерла, раздула ноздри и упёрлась в Нину полным ненависти взглядом. Последний раз они виделись, когда Вадиковой дочке стукнуло три. Она была щекастой, умильной, трещала не замолкая и покорила всех приютских нянечек. Было совсем не ясно, как такое чудо за тринадцать лет превратилось в злющего кусачего подростка.

Нина истерично хихикнула. Ей вдруг подумалось, что при большом желании она могла стать девчонке мачехой.

Светла нахмурилась, словно прочитав её дурацкие мысли. На скулах вспыхнули алые пятна. Она вцепилась ногтями в скатерть и прошипела:

— Чего ты скалишься, бешеная с…

Последнее слово утонуло в визге чайника. Вадим вздрогнул, тряхнул головой, словно выбрасывая из неё мысли, и распрямился.

— Кому что? — хрипловато поинтересоваться он.

Светла нахохлилась и отвернулась. Сеня, методично переминающий сырник в труху, хлопнул глазами и сунул масляные пальцы в рот.

— Хватит играть в большую дружную семью, — Нина поднялась, колени протестующе хрустнули. — Вадь, ловчие не просто в городе. Ловчие в твоём доме. Было круто увидеться и всё такое, но мне пора валить.

— Сейчас? Пока по городу ползёт Марево? — Вадим поставил перед Сеней дымящуюся кружку, плюхнул в неё столовую ложку сахара и принялся медленно перемешивать. Метал со звоном бился о керамические бортики. Нина поморщилась.

— А чего тянуть? — она оперлась поясницей о подоконник и сложила руки на груди. — Пока все гоняются за изморниками, я тихонько утеку в закат.

— На чём? — фыркнула Светла. — Вокзалы закрыты. Бьюсь об заклад, рейсовые автобусы тоже загнали на стоянки. Пешком пойдёшь?

— Солнышко, ты определись, — Нина ухмыльнулась, глядя как Светлу передёргивает от обращения. — То гонишь, то отговариваешь уходить.

— Да вали к изморникам! — Светла вылетела из-за стола как ошпаренная. В глубине квартиры хлопнула единственная межкомнатная дверь.

— Не дразни ребёнка, — Вадим поднял опрокинутый дочерью стул, придвинул к столешнице и потрепал по волосам вскинувшегося Сеню. — А с тобой-то что делать? Родственники в городе есть?

Сеня отстранился, насупился, пробулькал куда-то в ополовиненную чашку:

— Мы из Безлади.

— Это ещё что за дыра? — поинтересовалась Нина. — Очередная деревня которую изморники подчисто выжрали?

Сеня всхлипнул. Вадим отвесил Нине тяжеловесную затрещину и сделал большие глаза.

— Что? — Нина потёрла затылок. — О тебе забочусь. Если он из вымершей деревни, считай — сирота. Готовь письмецо Мамане.

Вадим стрельнул на неё быстрым взглядом и медленно произнёс:

— Наш приют давно переполнен. Маманя почти не берёт новеньких.

— И куда девать мелкого? На улицу?

— Здесь сиротами занимается храм. Утром сходите со Светлой. Заодно поглядишь, где забирать документы, когда их выправят. «Благость» не так просто найти, если не знаешь куда смотреть.

Нина поджала губы и отвернулась к окну. Вечерний сумрак окончательно превратился в сумрак ночной. Издалека доносился слабый гул спас-сирены, заставляющий волоски на руках вставать дыбом. Чёрное небо тут и там подсвечивалось ало-синими вспышками. Город погружался в тревожную, полную боли и ужаса ночь.

Глава 3 Дом

Утро не принесло облегчения и бодрости. Крохотная квартирка гудела голосами, фырчала притаившимся в кухонном углу холодильником. Город за окнами содрогался от далёкого воя спас-сирен.

Сквозь хлипкие рамы лез ледяной ветер. Нина с трудом выпуталась из одеяла, выползла в коридор. Переступила брошенные поперёк коридора ботинки, влезла голой ступнëй в свежую талую лужу, коротко выругалась и столкнулась взглядом с хмурой Светлой.

— Не выражайся, — процедила она, складывая руки на груди и демонстративно перекрывая Нине путь на кухню.

— А то Пресветлая покарает? — Нина оперлась лопатками о стену и отзеркалила защитный жест. В эту игру она играть умела.

— Ты живёшь в моём доме, — Светла подалась вперёд и понизила голос, — ешь с моего стола. Кто знает, что в следующий раз окажется в твоей тарелке?

Нина сделала шаг, поймала Светлу за косищу и выдохнула в покрывшееся алыми пятнами лицо:

— Спроси у папы, сколько раз я слышала подобные угрозы. Придумай что-нибудь поинтереснее, ребёнок.

Губы Светлы задрожали. Она вырвалась, прижала отвоёванную косу к груди.

Нина подпихнула пяткой ботинок с подтаявшей снежной няшей на подошве:

— Твои? Куда бегаешь по ночам?

— Тебя не касается, — Светла ощерилась, нервно дёрнула подвернувшуюся ручку ванной комнаты и трусливо шмыгнула внутрь.

Нина мстительно крикнула в закрывающуюся дверь:

— Будешь плохо себя вести, расскажу Ваде, что ты втихушку куришь на крылечке.

Дверь ванной комнаты захлопнулась с преувеличеннным грохотом.

Нина поскребла ногтем переносицу, вслушалась в бурление воды и с тоской осознала, что умываться ей придётся не скоро.

На кухне мертвенный, неубиваемый холод отступил. Нина сунула ладони подмышки и прижалась бедром к духовому шкафу.

Сеня, больше не походивший на прибитую тапком моль, сидел за столом и сосредоточенно отрывал мякоть от хлебной корки.

Вадя одной лапищей обнимал пластиковую миску в кокетливый цветочек, в другой вертел початую бумажную пачку.

— Глянь, не просрочились? — он сунул пачку Нине в руки и принялся бултыхать в миске венчиком.

Нина повертела упаковку, разглядывая нарисованную скорлупки с жизнерадостно-ярким желтком. Даты изготовления не было. Нина сунула нос с оторванному краю пачки.

Пахнуло чем-то забытым. Разводным детским питанием, сухим молоком. Чем угодно, кроме яиц.

— Что за гадость? — Нина брезгливо поставила пачку на стол.

— Яичный порошок, — Вадя пожал плечами, продолжая скрести венчиком о бортики миски. — Свежие яйца мне не по карману.

Он поставил миску на стол, поднял пачку яичного порошка, принюхался. Куснул губу и опрокинул пачку над миской. Порошок посыпался в белую вспененную жижу. Нина тяжело сглотнула, сдерживая рвущийся на волю желудок.

Она, привыкшая питаться крупами и подножным кормом, не задумывалась над тем, как сейчас живут города.

В глаза бросился навесной шкаф, заставленный банками с овощными закрутками, пачками сухого молока, жестянками с консервой. Нина нахмурилась, пытаясь вспомнить, видела ли в Вадином доме хоть что-то свежее.