Вкусная еда, отличная выпивка, симпатичные люди. Роман

Проходя через арку, я невольно вспомнил последние слова старого таксиста: «Время то неспокойное…». В глубине души вспыхнула искорка тревоги, но тут же была погашена непобедимым пристрастием к искушению судьбы. Покорённый суровым обликом деревьев, будившим воображение, я смело двинулся вперёд, предаваясь попечению духов ночи.

Нарочно шёл дорожками, которые даже днём бывают безлюдными. Вместо естественной тревоги переполнял безумный восторг. Ощущение нарастало и достигло апогея возле старого фонтана. Полуразрушенный, мёртвый каменный фонтан, странное пересечение теней на гравийной дорожке, луна, таинственно озаряющая верхушки деревьев, восхитительно красивое чёрное небо — все это просто сводило с ума. Осколки разбитого гранёного стакана, смотревшиеся, должно быть, просто отвратительно при свете дня, теперь, блестя отражённым светом луны, были похожи на россыпь звёздной пыли, просыпавшейся на грешную землю. Шелест листвы, тревожимой лёгким ветром, словно повторял: «Жизнь… жизнь… жизнь…». Но над этим возвышалось самое старое дерево парка — сухое, безобразное, корнями глубоко вросшее в землю, а костлявыми ветвями тянувшееся вверх — в чёрную бездну. Самая длинная, казалось, разрывала пополам печальную луну. Как будто сама Смерть застыла в бездыханном дереве. Законченность картины потрясала: вся Вселенная в маленьком уголке старого парка!

Волна смутных воспоминаний детства и беспорядочных мыслей нахлынула на меня. Странно было вспомнить, что маленьким, я боялся ночи, что страшно было войти в тёмную комнату. Ведь ночь так прекрасна! Нельзя не любить эти блестящие осколки стекла, этот непонятный шорох, эту жуткую ночную нечисть, мерещащуюся в каждой коряге! Нельзя не любить мёртвое дерево — неподвижный символ смерти, который днём опять станет простой засохшей акацией! А луна? Чертовски хороша, мерзавка! Я вспомнил, как она завораживала в детстве. Смотришь, бывало, как летом под вечер, со странными гипнотизирующими криками носятся, словно вокруг самой луны, стрижи и ласточки, и просто чувствуешь мистический ужас. Страшно и хорошо! До сих пор не могу спокойно слышать криков ласточек, а ведь как все изменилось с тех пор, как сам изменился! Говорят, жизнь коротка. Между тем, смотришь назад и диву даёшься — как много было за какие то двадцать лет! А сколько впереди! Хоть бы и нисколько: ничуточки не страшно, честное слово! Только жалко больше не видеть луны, ночи и не слышать ласточек…

Вдруг в беспорядок мыслей ворвалось чье-то недовольное покашливание. Обернулся: на допотопной скамейке, которой я раньше не заметил, лежал грязнющий старик в лохмотьях и нелепой вязаной шапочке. Даже ночью, в лунном свете, было видно, что она ярко красного цвета и никак не гармонирует с другими обносками. Бродяга неловко ворочался, должно быть, разбуженный шарканьем шагов по гравию. Смачно сплюнув в полусне, он перевернулся на другой бок, и захрапел.

Меня передёрнуло от отвращения. Резко повернувшись, я быстрым шагом ретировался и вышел на ближайшую из «цивилизованных» аллей. Меня встретил лёгкий окрик испуга: потревожил влюблённую парочку, обжимавшуюся на скамейке. Через пару минут вышел из парка на прилегающую улицу. Её вид быстро охладил восторг. Короткий полуденный дождь, не испортивший больших, хорошо асфальтированных улиц, здесь — на улице перекопанной и замусоренной, превратился в мерзкую осеннюю грязь. Стараясь, насколько это было возможно в темноте, ступать осторожно, минуя грязь, думал уже не о возвышенном, а о мелочной и никчёмной жизни, что протекала за стенами старых, десятилетиями не ремонтировавшихся домов. Критически рассматривая один из убогих памятников прошлого, при свете единственного на весь квартал фонаря, я вдруг заметил на стене старинную надпись: «Вiнный погребъ», робко проглядывавшую сквозь полустёршийся слой современной штукатурки. Непонятное чувство защемило сердце. Сколько раз я проходил мимо этого дома и не замечал старинной надписи! Сколько десятилетий прошло с тех пор как «Вiнный погребъ» закрылся, как владельцы или бежали, или разорились, или даже были расстреляны! Сколько раз перекрашивали стены дома, а надпись жива! И откуда в этих надписях такая живучесть? Перед моим взором замелькали крепкие мужики в рабочих рубахах, в сапогах и картузах, в праздничный вечер толкущиеся у погреба. Я услышал пьяное пение, цоканье копыт по мостовой… Затем видение исчезло, сменённое грустной мыслью: «И тогда все здесь было так же мелко и грязно». Нахлынул приступ пессимизма. «Почему, — спрашивал я себя, — почему в ночном городе царят заборы и грязные канавы? Приезжая ночью в чужой город, ничего, кроме мерзких заборов, не видишь. Кажется, что все достижения цивилизации, всё материальное воплощение человеческой мысли заключено в уродливых заборах. Огорожены тюрьмы и церкви, сады и больницы, дома и кладбища, а на кладбищах каждая могила. Кажется, что сущему, для подтверждения реальности его существования, необходима ограда, или забор. Забор — вот граница любого материального тела! Все действительное — огорожено, все огороженное — действительно! Если вселенная вызывает такой трепет, то не потому, что мы догадываемся об её бесконечности и вечности. Просто, в меру сил обшаривая вселенную, мы ещё не наткнулись на забор. Как только это произойдёт, вселенная в наших глазах потеряет всякое величие, и тогда между ней и деревянным сортиром мы поставим знак равенства!».

С гордым презрением к миру я застегнул верхние пуговицы рубашки и, поёжившись от холода, подумал: «Ещё полчаса назад что-то вызывало у меня восторг… Ах, да! Ночь! Ничего в ней хорошего теперь не вижу: темно, мрачно, безнадёжно пусто и холодно… „И назвал Господь свет днём, а тьму ночью; и увидел он, что это хорошо“. Неужели первая ночь мира была действительно так хороша? Или она, всё-таки, хороша любая, и эта тоже?…».

Мысли прервал звонок мобильника. Удивляясь, что кто-то звонит в это время, решил ответить.

— Вовик! Извини, что так поздно! — послышался голос Андрея, — Я тебя, конечно, разбудил?

— А вот и нет! Представь, я ещё не дома, и вообще гуляю! Давно приехал?

— Вечером. Знаешь, я тут кое о чем подумал… В общем, мне бы хотелось с тобой поговорить.

— Без проблем! Завтра в любое время.

— Слушай, может это глупо, но мне эти мысли покоя не дают! Всё равно не спишь, а я уже третий день не засыпаю. Давай встретимся прямо сейчас!

Я на секундочку задумался. Вообще то, третий час ночи. С другой стороны, Андрюха пережил шок. Наверняка ему надо выговориться. Да и спать совсем не хочется.

— Ладно! Где?

— Ну, я вообще-то тоже гуляю. Прохожу мимо парка. Может, где-нибудь в парке? У старой беседки, например?

Я чуть не споткнулся.

— Ну, ты даешь, Андрон! Не мог раньше позвонить? Минут пятнадцать тому назад я сам был в парке. Теперь возвращаться придётся. Ну, ладно уж. Возвращаюсь. Через четверть часа буду, если по пути по морде не получу. До скорого!

— Ага, спасибо, Вован! — Андрей отключился.

Я повернул назад — к парку. Всё те же грязные улицы и мрачные мысли. Почти уже миновав самую неприятную часть пути, я вдруг услышал характерный звук: так пытается кричать тот, чей рот зажимают ладонью. Оглядевшись по сторонам, увидел то, что ожидал: между пустующим строительным вагончиком на колёсах и каменным забором происходила борьба. Неприятный субъект, явно сильно пьяный, грубо тискал девушку, чей рот он успел завязать платком. Не в силах кричать, она лишь издавала стоны безнадёжного протеста. Самого неприятного, похоже, ещё не случилось — движения пьяного были неловкими, руки плохо слушались, и ему ещё понадобилось бы время, чтобы, окончательно сломить сопротивление жертвы.

«Хорошо, — подумал я, — что сегодня вместо очков я поставил контактные линзы. Месяц как лежали, а все — проклятый консерватизм! Хорош бы я был сейчас с очками!».

Решительно подойдя к насильнику, стоявшему ко мне спиной, я, первым делом, взялся за его плечо и резко рванул на себя. Из темноты сверкнули глаза, полные пьяного гнева. Гад, которому негодование удвоило силы, грубо схватил меня за левую руку. Несколько мгновений мы стояли молча, глядя друг другу в глаза. Девушка, обрётшая свободу, не убежала. Прислонилась к забору, подрагивая от нервных рыданий, и с ужасом смотрела на нас.

Первым заговорил он. Оскорбления были настолько недвусмысленными, что я, несмотря на лояльность к пьяной матерщине, пришёл в бешенство. Простым болевым приёмом освободил руку от захвата, после чего сам схватил правую руку негодяя и изо всей силы рванул на себя и чуть вниз, одновременно нанося левой сильный удар в челюсть. Враг не вышел из колеи, попытался нанести ответный удар в лицо, но, видимо, в подпитии промахнулся и подставился под элементарный захват и бросок через бедро. После этого, немного потеряв силы, но все ещё не думая сдаваться, он снова хотел кинуться на меня, но я был быстрее. Теперь уже не стоило особых усилий прижать его к стене, несколько раз сильно ударить в живот, схватить за волосы и осторожно, чтобы не до смерти, стукнуть затылком о стену. Он застонал и сполз. Приятная часть вечера для него закончилась.

Первым делом я подбежал к девушке, которая уже немного успокоилась, но все ещё стояла без движения. Развязал платок, сжимавший ей рот.

— Ты в порядке?

— Да… Да, спасибо…

Я взял её за руку и сделал пару шагов в сторону от злополучного места, давая понять, что дальше здесь оставаться незачем. Незнакомка доверчиво последовала за мной, но, пройдя немного, обернулась и, глядя на обидчика, что, скорчившись, лежал у забора, с тревогой спросила:

— А он? Что с ним?

— Ничего страшного, до свадьбы заживёт.

«Заботливая, ёлки-палки! — подумал я с удивлением. — Ты бы лучше поменьше в такое время шлялась по тёмным улицам!». Но, прежде чем, отчитать незнакомку за поиски ночных приключений, я взглянул на неё. Теперь при свете луны было видно гораздо лучше, хотя деталей я видеть не мог. Строгие, правильные черты лица сразу бросились в глаза, Строгость была не отталкивающей, а напротив, располагающей из-за несомненного благородства. Большие глаза, в которых ещё блестели последние слезы потрясения, делали её черты ещё более привлекательными. Ясно было, что она не легкомысленная искательница приключений. Если такая девочка не дома в половине третьего ночи, значит, у нее есть веская причина.

«Ну почему такие барышни всегда встречаются некстати? — подумал я. — Вот сейчас меня ждёт в парке Андрюха!».

Но пренебречь долгом джентльмена было невозможно.

— Где живёшь? — спросил я.

— В соседнем доме, — просто ответила она, указывая рукой. — Спасибо, дальше уже не страшно!

Незнакомка, не находя слов благодарности, крепко сжала мою руку, затем направилась к арке. Сделав несколько шагов, она неожиданно обернулась, подбежала ко мне и поцеловала в щеку. После чего, ещё раз шепнув: «спасибо!», ушла, уже не оглядываясь.

Все складывалось просто отлично. Джентльменский долг выполнен, а время почти не потеряно: если и опоздаю, то минут на десять. Жаль, правда, что она так быстро упорхнула! Ну да ничего: живём почти по соседству. Так что, может быть, ещё увидимся. Конечно, я недостаточно хорошо успел её разглядеть, но была какая то деталька… Ах, да! Когда она подошла ко мне, чтобы «чмокнуть», у нее на груди блеснула серебряная брошка в виде сидящего котенка. Вот и особая примета, если вдруг действительно захочу её разыскать!

Оставалась одна проблема: подонок, который все еще «отдыхал» у забора. Я набрал номер скорой помощи, сообщил, что по определённому адресу лежит избитый гражданин, и отключился, не дожидаясь дополнительных вопросов. После этого я мог с чистой совестью отправиться на встречу с Андреем.

Ускоряя шаг, чтобы сократить опоздание, я вскоре вновь оказался в парке. Прошёл по плохо освещённым аллеям, снова вспугнул влюблённую парочку. Мимо фонтана и мёртвого дерева я проходил на этот раз так быстро, что не ощутил былого восторга от этой картины. Заметил только, что бродяга в красной шапочке исчез. Видимо, решил мужик найти уголок поукромней, где не ходят всякие полуночники, шаркая ногами по гравию.

Вскоре показалась старая беседка. Я понял, что спешил напрасно: Андрея не было. Непонятно было, почему, несмотря на моё опоздание, он умудряется прийти ещё позже, хотя, судя по тому, что он сказал по телефону, к парку он был гораздо ближе, чем я. Может быть, не дождался и ушёл? Вряд ли. Обычно Андрей ждет не меньше двадцати минут. И уж очень ему хотелось поговорить именно сейчас. Вдобавок, при нем был мобильник, и он позвонил бы, если что.

Примостившись на скамейке в беседке, я принял здравое решение — скрутить самокрутку потолще, не спеша выкурить, и если Андрей до последней затяжки не появится, позвонить и прояснить ситуацию. Смешно стало от мысли, что, возможно, он тоже сейчас выручает припозднившуюся красотку от посягательств пьяного насильника. Если так, то причина, конечно, уважительная.

Самокрутка получилась на славу: рискованно толстая (такую трудно заклеить), но идеально ровная. Когда я сделал такую в присутствии одного французского профессора — папиного знакомого, он с удивлением приподнял очки и задумчиво произнёс: «Мсьё Королев, это не сигарета. Это — петарда!».

Мой новый шедевр курился долго, насыщенно и на удивление приятно. От первой затяжки до последней ушло не меньше двенадцати минут. Наслаждаясь процессом, я даже забыл на время об Андрее. Звуки редко проезжавших где-то машин доносились в парк словно из другого мира. Такое же впечатление создаётся, когда у некоторых композиторов на паузе основного оркестра раздаётся оркестр за сценой. Луна по-прежнему ярко озаряла парк. Раздался лёгкий стук, и у подножия дерева мелькнула маленькая тень. Должно быть, разбуженная шагами белка уронила орешек и спустилась разыскать. Когда же тень с легким топотком взметнулась вверх по дереву, я понял, что не ошибся. Молодец, белка! Нечего калориями разбрасываться!

На последней затяжке я вспомнил об Андрее. Однако он уж чересчур задерживался! Пора звонить. С лёгким волнением я набрал номер. К моему удивлению, одновременно с гудками в трубке откуда-то поблизости стал доноситься и повторяющийся телефонный звонок. Первая строчка «Интернационала». Черт побери! Такой звонок именно у мобильника Андрея.

Я вскочил. Ясно было одно: телефон Андрея где-то поблизости. А вот где же хозяин? Не отменяя вызова, я опустил трубку в карман брюк и внимательно прислушался. «Интернационал» монотонно повторялся, доносясь откуда-то из-за беседки — с противоположной стороны.

С нехорошим предчувствием я обогнул беседку.

При свете луны я увидел Андрея, лежащего на спине с раскинутыми руками и залитым кровью лицом!

Глава 6

В которой выясняется беспредельность человеческих возможностей

К моему огромному облегчению, Андрей был жив. Более того, он уже приходил в сознание и вскоре смог отвечать на вопросы. Поэтому до прибытия скорой помощи (черт побери! — второй за час!), он успел рассказать, что произошло.

После разговора со мной по мобильнику, он решил «отлить» и пошёл за беседку. Не успел расстегнуть брюки, как услышал сзади быстро приближающиеся шаги. Обернулся, и, тут же получив сильный удар по голове (кажется, железным прутом), потерял сознание. Разумеется, нападающего не успел разглядеть даже в общих чертах.

Он оказался прав. Осмотрев место происшествия, я обнаружил ржавый арматурный прут. Скорая прибыла минут через десять. Андрей к этому времени настолько оклемался, что самостоятельно влез в машину. Молодая и чертовски хорошенькая врачиха, совсем не похожая на ту суровую даму, что увозила с базы труп Наташи, быстро промыла и продезинфицировала рану. К счастью, удар прошёл по касательной. Прут рассёк кожу, но никаких признаков внутренних повреждений не было. Сознание Андрей потерял, похоже, не столько от силы удара, сколько от неожиданности, поэтому оснований опасаться сотрясения мозга у врачей не возникло. Милашка в белом халате аккуратно наложила шов, намотала сверху бинт и ввела на всякий случай противостолбнячную сыворотку. Другой помощи не требовалось. Посоветовав пострадавшему обратиться в милицию, она иронично пожелала хорошего продолжения вечера (видимо приняв нас за искателей приключений), с чем и расстались.

— Ну что, будем беседовать здесь, — спросил я, когда скорая скрылась из виду, — или пойдём куда-нибудь, где не шляются парни с железными прутьями?

— Да нет уж, хватит прутьев! — Андрей инстинктивно дотронулся до повязки. — Который час?

— Около четырёх.

— Тогда пошли. Тут неподалёку круглосуточный барчик есть. Кстати, недорогой, если просто по пивку. Там и поболтаем.

Через пару минут мы сидели в заведении с загадочным названием «Платиновый кот». Место для ночного разговора самое подходящее. Кроме нас почти никого. Тихая музыка не мешала говорить. Официантки подходили только по вызову. После того, как принесли две кружечки пивка и ржаные сухарики, я собрался было спросить, чем объяснялась такая спешка со встречей, но он, немного отхлебнув, заговорил первым:

— Знаешь, все так тяжело… Похороны прошли ужасно. Здесь на факультете наташкины родители ещё как-то держались, а как только приехали туда… Господи, как же Валентина Федоровна голосила, когда могилу засыпали! И поминки тоже… Представь себе, я же для них вроде как свой, а вроде, как и не свой…

Андрей быстро допил кружку до дна, жестом показал официантке, чтобы принесла ещё, и продолжил:

— Слушай, а ведь… Я ведь и думать не мог, что в последний раз её вижу, когда её Серега уносил. Она была такая веселая тогда: «А меня несут!…». — Андрей всхлипнул. — Ещё и поругались под конец. Я эту гадость про трусы… Она меня придурком обозвала… Елки—палки! Прощальный разговор… Хотя, что это я все не о том?.. На самом деле, я ведь тебя не для этого звал.

Я с любопытством посмотрел на него. Андрей наклонился ко мне, и, понизив голос, сказал:

— Наташку убили.

Я чуть не поперхнулся пивом.

— Ты что, серьезно? И ты знаешь, кто?

— Слушай! — Андрей схватил меня за руку. — Я всю эту чушь слышал: и про перепой и про сердечный приступ… Только я во все это ни хрена не верю!

— Андрюша, ну это же не дядя с улицы определил! Врачи что-то должны понимать в причинах смерти.

— Да ничего они не понимают! Ты видел её лицо? Да ты же первый увидел! Оно же было синее и опухшее! Да задушили её, блин!

— Слушай, Андрюша, я, конечно, мало что в этом понимаю, но однажды пролистывал учебник по судебной медицине…

— Вот именно что «пролистывал»!

— Подожди, не перебивай! Всё-таки послушай! Во-первых, если бы Наташку задушили, на шее остались бы следы рук, или следы удавки.

— А если они отошли к этому времени?

— Исключено! Не отходят.

— А подушка? Её могли задушить подушкой!

— Тоже нет. Не помню, какие там следы остаются, но любой опер на глаз определит. И потом… Извини, тебе, конечно, неприятно будет это слышать…

— Ничего, продолжай!

— Когда человека душат, он под себя делает. Причём, и то, и другое. Наташка была чистая.

— А лицо? Почему красно-синее и вздувшееся?

— При смерти от сердечного приступа цвет лица меняется. К тому же, она лежала лицом вниз. Когда человек умирает, кровообращение останавливается, и кровь по сосудам стекает. Отсюда и цвет и припухлость. Помнишь, к приезду скорой, она уже выглядела лучше.

— Да уж… лучше…

— Извини, неудачно выразился!

— Да нет, вполне точно.

— И потом, подумай! Допустим, её душили, или что-нибудь другое делали. Кто? Кто-то из наших? Никто не выходил. Относил её Серега, но я так быстро пошел за ним, что он бы даже щелкнуть по носу ее бы не успел. Когда мы выходили, она прекрасно себя чувствовала и даже ругалась. Томас? Он был ещё пьянее её. Дядя Петя и вовсе лыка не вязал. Да и зачем кому-то из нас было убивать её?

— Вован, блин! Да я вас вообще не подозреваю никого! Но на базу мог пройти чужой…

— Кто «чужой»? И зачем? У неё, что, были враги?

— Не знаю…

— Допустим, были. Значит, кто-то должен был узнать, что вы с ней едете на базу, что в какой то момент она останется одна… Да нет, ерунда все это! Слушай, Андрюха, я понимаю, как тебе тяжело. Всё случилось так неожиданно… Вот и думаешь бог знает о чем. Знаешь, что я скажу?

— Ну?

— Наташа умерла от сердечного приступа. Вот и все.

Андрей помолчал и отпил пиво.

— Вот тут-то есть одна загвоздка. Хочешь сказать, что она так уж много выпила, чтобы не выдержало сердце?

— Да, вроде нет. Случалось и больше.

— А ты помнишь, чтобы Наташка жаловалась на сердце? Да, она с перепоя с сигаретой в зубах могла бы ещё на турнике подтягиваться!

Тут Андрей попал в точку. Я сам прекрасно помнил один случай. Как-то на первом курсе сдавали норматив по бегу — что-то около пяти кругов по стадиону. После пятого круга я, обливаясь потом, присел на трибуне, по привычке свернул самокрутку и закурил. От пары затяжек почувствовал ужасное недомогание, чуть сознание не потерял. Наташа стояла рядом. Она, к моему удивлению, выкурила длиннющую сигарету, тут же от неё прикурила вторую и, покончив с ней, вприпрыжку понеслась в раздевалку.

— Да… — мне нечего было возразить. — Сердце у неё и, правда, было крепкое. Дай Бог каждому.

— Вот то-то и оно! — отозвался Андрей.

Я допил пиво и закурил.

— Слушай, Андрюха, ну… Ну, допустим ей, правда, кто-то и как-то помог умереть, но… Прости, зачем ты это рассказываешь мне? Чем я могу помочь?

— Ах, да! Самое главное. У тебя ведь есть знакомый в городском управлении. Не знаю, могу ли я просить об этом… Но, поговори с ним, пожалуйста! Пусть они там ещё раз проверят! Можно бы, конечно, в райотдел заявление подать, но там просто отписку напишут. У меня же никаких фактов. Просто не верю. Может быть, врачи и правы: сердечный приступ. Но я должен чувствовать, что сделал все возможное. Возможно я и глупостей надумал. После разговора с тобой даже кажется, что, скорее всего. Но… Пойми… Пойми, я спать не могу спокойно!

Человека, которого имел в виду Андрей, звали Эдуард Николаевич Вольский. Он действительно в свои тридцать три года занимал заметное положение в городском УВД. Именно он курировал расследование по делу о краже часов из деканата.

Эдуард Николаевич — человек замечательный. Окончил наш факультет. Отец отзывался о нём, как о «редком экземпляре гениального студента». Вместе с тем, папа не стремился заполучить Эдуарда в ученики. «Не та голова, чтобы забивать её муниципальным правом, — говорил он. — Этот действительно способен приносить пользу». Да и Эдуард Николаевич (в те годы, конечно, просто Эдик) не интересовался ни государствоведением, ни цивилистикой. Уголовное право и все с ним связанное сделалось его настоящей страстью. Целыми сутками Эдик пропадал в криминалистической лаборатории, ходил на громкие уголовные процессы, читал монографии, до которых обычно не доходят руки студентов. Во время первой же серьёзной летней стажировки (а проходил он её на третьем курсе, в военной прокуратуре) он сразу заявил следователю, что не намерен тупо разносить повестки, ибо учится на юриста, а не на курьера. Поражённый его смелостью, следователь положил на стол безнадёжное дело о краже компьютера из воинской части. Происшествие случилось год назад, по свежим следам ничего обнаружить не удалось. А тут как раз вышестоящие «шишки» зачем-то решили вернуть бесперспективный висяк на доследование. В общем, лучшего способа поставить на место зарвавшегося стажера, чем подкинуть подобный материальчик, трудно было найти. Эдуард, по достоинству оценив подсунутую «свинью», немедленно принялся за дело. Он досконально изучил материалы, повторно опросил свидетелей, не обращая внимания на то, что они не относились всерьёз к желторотому «и. о. следователя» с временным удостоверением. Некоторые из военнослужащих, имевших отношение к делу, за прошедший год уволились в запас и разъехались по домам. Эдуард не поленился разослать по местам особые поручения со списком интересующих его вопросов. Собрав все возможные и невозможные данные, несколько раз осмотрев место происшествия, он погрузился в окончательный анализ. Два из трёх последних дней стажировки следователь подтрунивал над ним, видя стажера, сидящего в глубокой задумчивости над кучей записей, с вечно переполненной пепельницей на краю стола. Эдуард игнорировал насмешки. Он просто читал и перечитывал, делал заметки и курил, курил, курил…