Вкусная еда, отличная выпивка, симпатичные люди. Роман

Вкусная еда, отличная выпивка, симпатичные люди

Роман

Николай Кравцов

© Николай Кравцов, 2026

ISBN 978-5-0070-1298-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Испытывающая терпение читателя

Студенты любят водку. Особь со студенческим билетом, не разделяющая этой любви, приглашается на вечеринки и дни рождения только, если такой редкий недостаток компенсируется редкими же достоинствами. Настоящая любовь рождается не сразу — курсу к третьему. Первые два года студенчества любви предшествует слепая и неразумная страсть. Только начинают складываться компании осоловевших от мнимой взрослости, готовых на любые подвиги, чтобы укрепиться в приглянувшемся кружке. Мы выдерживалыи жёсткие нормативы. Количество бутылок равнялось числу пришедших. По той же формуле рассчитывалось оптимальное число бутербродов. За полчаса, максимум час, все заготовленное уничтожалось. Большинство собравшихся вскоре засыпали тяжёлым сном, и только самые крепкие оставались у стола, с трудом затягиваясь сигаретами и признаваясь друг другу в лучших чувствах. Часа через два-три собрание вновь оживлялось, и тут радушный хозяин (а иных среди младшекурсников не бывает) извлекал из холодильника ещё парочку холодных бутылок, соленья и консервы. Праздник продолжался уже более степенно. Те, кто на этой стадии ограничивался минералкой, или чаем, становились кандидатами на исключение. По окончании вечеринки (длившейся, впрочем, в течение всего дня) разбредались как солдаты с поля боя, сами, или с чужой помощью, усталые, совершенно больные, но гордые собой.

На третьем курсе, когда компании уже сложились окончательно, необходимость в совершении подвигов отпала. Герои со спокойным достоинством носили трудные лавры былых побед. Водка стала поводом для общения так же естественно, как раньше общение становилось поводом для водки. О жёстких нормативах забыли. Почти все стали предпочитать ощущение лёгкой весёлости полному одурению, которое раньше считалось обязательным. Кто-то, конечно, и теперь достигал нирваны, но на это уже смотрели искоса.

В таком нравственном состоянии мы встретили дождливый, но тёплый день конца сентября. Дело было через два с лишком года после помпезного миллениума, когда наступивший недавно век ещё прикидывался милягой и приторно сулил медовое будущее. «Мы» — компания третьекурсников юридического факультета и примкнувших сверстников. Называли себя друзьями, но не все на самом деле были ими. Повод к застолью — день рождения Славика, а собрались за городом на базе отдыха, приписанной к богатому предприятию. Папа Славика, заместитель директора этой богохранимой конторы, уже в третий раз организовывал здесь день рождения «сынули» — без излишеств, но со всем необходимым. База, построенная ещё в советские времена, походила почти на все загородные базы отдыха и бывшие пионерскими лагеря. Как везде — несколько скромных домиков со спальными комнатушками. В стороне, противоположной главному входу — небольшое двухэтажное здание с кабинетиком директора, кухней, службами и банкетным залом, где мы и собрались. Остальное пространство базы — обычный заасфальтированный участок, что по желанию можно превращать то в танцевальную площадку, то в зрительный зал, то в футбольное поле.

Родители Славика, выпив с нами по первой, поблагодарили за внимание к «сынуле» и тактично смылись. Повар и его помощницы, приготовив необходимое, тоже спешно ретировались, и с нами, по обыкновению, остался только смотритель, дядя Петя. Некоторое время он заботливо обхаживал нас, затем, прихватив бутылку, отправился отдыхать в каптерку, пожелав хорошего вечера. Шепнул Славику, что двери в спальных домиках оставил незапертыми: «На всякий случай. Дело то молодое!».

Парочки, пришедшие на торжество, поочередно воспользовались милостью дяди Пети часа через два. Возвращались раскрасневшиеся и чуть намокшие под дождём. С чувством требовали налить водки для душевных тостов. Последняя парочка вернулась около полуночи. Никто больше не покидал банкетного зала. Настроение было приподнятым, выпивкой никто не злоупотреблял. Неспешное и приятно расслабленное торжество обещало продлиться до рассвета. Накануне мы рассчитывали на хорошую погоду и планировали после полуночи немного «растрястись» на свежем воздухе, но бесконечный сильный дождь, начавшийся днём, сделал застолье непрерывным. Впрочем, выходить не было необходимости. Отменное угощение изобильно. Те, кому надоело сидеть, могут взбодриться у бильярда. Безупречно чистые, прилегавшие к банкетной — к нашим услугам. Так что вынужденное заточение никого не тяготило.

Виновник торжества, патологический симпатяга Славик, сидел во главе стола с подругой, что придавало дню рождения сходство со свадьбой. Не отягощённый избытком интеллекта, Славик по-житейски совсем не глуп и весел. Богатство родителей, хотя и не сумасшедшее по нынешним временам, включило его в десятку самых завидных женихов курса, но не испортило доброго нрава. Немного бездельник, но не лишенный ответственности, заядлый анекдотчик и удивительно приятный сотрапезник, он привлекает окружающих. Во всяком случае, мы дружили с ним вовсе не из-за положения родителей. Его обаятельная, вечно кокетливо небритая физиономия, мягкая дурашливость действительно могли любому поднять настроение. Подруга Славика, Верочка, была ему подстать: миниатюрная, живая, смешливая брюнеточка, с блестящими чёрными глазками на безупречно красивом личике. Такая же законченная обаяшка, как и он, но более начитанная и «породистая», нравилась однокурсникам, родителям и преподавателям.

Справа от хозяина — Наташа и Андрей. Красотка и… Хотя, он тоже был ничего. Черты лица почти правильные, но несимпатичные, когда серьёзен или раздражён: мощный умный лоб тяжеловат, карие глаза жестковаты. Зато, когда улыбался (с чувством юмора всё было в порядке) — становился очень привлекательным. А смех обнажал безупречно ровные и белые зубы. Всегда чертовски аккуратный, хотя и одевавшийся с небезупречным вкусом, круглый отличник, он не отличался ровностью в поведении. Он легко переходил от теплоты к холодному апломбу. Заметная самоуверенность делала бы его смешным, если бы она не основывалась на выдающемся уме. Андрей все схватывал на лету, а знания его были, на общем фоне, почти энциклопедическими. Сын простых родителей и выпускник рядовой окраинной школы, он всему, что знал, научился сам. Серьёзный и обычно мало пьющий, он, на первый взгляд плохо вписывался в любую из наших кампаний, но входил во все: каждый считал престижным считаться его приятелем. Никого не подпуская близко, он при этом никому не делал дурного и не допускал сознательных бестактностей. Мог обидеть только из-за недостатка домашнего воспитания, с которым, впрочем, по мере сил боролся. В его манере можно было заподозрить некоторое самолюбование. Любил блеснуть хорошим докладом на семинаре. Любил подчеркнуть интерес к литературным новинкам и модным спектаклям; во всяком случае, кажется, он не пропустил ни одной гастроли столичных театров. При этом подчёркнутой была и оппозиционность «линии партии и правительства». Например, не упускал возможности пренебрежительно отозваться о президенте, или о «партии власти». Когда, к примеру, «Идущие вместе» затеяли кампанию против Сорокина, он тут же появился на факультете с новым романом, читая его во время лекций, и бурно выражая восторг. Я, впрочем, наблюдая за ним, заметил, что от сорокинского шедевра, он втайне морщится. Вообще казалось, что и достоинства и недостатки Андрея равно проистекают из некоторого малодушия, из той особенной его формы, что, в зависимости от обстоятельств, может привести и к пороку и к добродетели. Блестящие ответы на семинарах проистекали не из стремления «блеснуть», а из опасения прослыть «серостью». Фрондёрство и показная богемность, кажется, исходили из панического страха считаться обывателем, погрязшем в тупом довольстве. Вместе с тем, из боязни обидеть кого-нибудь отказом или нажить врагов откровенным разговором, происходила тактичность, особенно заметная в отношениях со старшими.

Наташа была уже почти невестой Андрея. Встречались больше года, но официальной помолвки не было. Жили раздельно: Андрей — в в хрущёвке, в однокомнатной квартирке, снятой для него родители, а Наташа — в общежитии. Впрочем, было понятно, что это временно. Как объясняла Наташа, «вместе еще наживёмся, успеем друг другу надоесть». Когда в малознакомом обществе Наташу представляли как жену Андрея, он не смущался и не делал оговорок. Её родители жили в маленьком городе, где-то на задворках области. В начале лета Андрей приезжал туда на её день рождения, и был принят подчёркнуто тепло. Наташин папа фамильярно пил с ним водку «за советскую власть», похлопывал по плечу и называл «сынком». Родители произвели на Андрея впечатление людей простых, но милых до необычайности и, кажется, порядочных.

Мне же казалось, что Наташа откровенно взяла Андрея в оборот. Претила её заметная простонародность, и Андрея я не понимал. Но мы были не настолько близкими друзьями, чтобы высказываться на этот счёт. Вдобавок, он явно чувствовал себя уютно в её цепких коготках. Влюблён был до безобразия, и подчёркнутая нежность настолько бросалась в глаза, что порой служила поводом для насмешек. Ссорились они нечасто и несерьёзно: точь-в-точь «милые бранятся — только тешатся». Как мужчина я все же Андрея понимал. В целом Наташа была «нормальной». Весёлая, хозяйственная, общительная с равными и молчаливая, когда необходимо скрыть пробелы в образовании. Её не стыдно. Внешне почти безупречна. Густые и мягкие чёрные волосы, неизменно подстриженные под Мирей Матье, прекрасны. Необычные для брюнетки огромные ярко-синие глаза настолько хороши, что некоторая простота черт лица, подчёркнутая вздёрнутым носиком, почти незаметна. Великолепная фигурка с головокружительной талией, ножки, растущие от ушей — в общем, все, на что «западают» мужчины. Слегка кокетка, Наташа, похоже, особенно гордилась ножками, предпочитая выходить в свет в экстремальной мини-юбке и открытой обуви, подчёркивающей отлично ухоженные маленькие ступни. В тот вечер Наташа была именно в мини, не совсем подходившем к дождливой погоде. Время от времени слегка поёживалась, но находила мужество эффектно сверкать коленками и покачивать сползшей туфелькой.

Рядом с Андреем и Наташей за столом возвышался Сергей. Впрочем, так его никто почти не называл: все больше «Серёга», или «Серый». Если кого-то из нас совершенно невозможно было заподозрить в интеллигентности, то это его. Настоящий бугай, немного недотягивающий до двух метров, Серега мог держать в руке трёхлитровый баллон пива и так же естественно прихлёбывать из него, как обычный человек — из стакана. Вместе с тем, великан Серега был душевным, скромным и фантастически трудолюбивым. На юрфак поступил без поддержки и без помощи репетиторов, как говорится, «высидев задницей» программу для поступающих. Мало что понимая, он просто вызубрил учебник по основам права, свод русской грамматики, и пособие по английскому наизусть. Получил, соответственно, две пятёрки и четвёрку на вступительных. На первом курсе потерял родителей. Отец умер от рака. Уходил тяжело. Сереге еще долго слышались слова, которые отец, жалобно, как ребенок, повторял в последние дни, утратив мужество в борьбе с мучениями: «Сыночка! У меня рак болит!». Безумно любившая мужа мать смогла пережить его только на несколько месяцев. После её смерти Серега ушёл в жестокий месячный запой. Затем взбодрился, твердо вызубрил все пропущенное и без проблем сдал летнюю сессию. Одновременно устроился работать вышибалой в популярном казино. Зарплату эффективному и обаятельному работнику, после испытательного срока, установили всего немногим меньше чем у опытных вооружённых секъюрити на входе. Так что без родительской поддержки Серега выжил. Более того, частенько богатенькие клиенты приплачивали лично: кто за спасенный от неминуемого перелома нос, кто за спокойное возвращение к машине с крупным выигрышем. В общем, уже за первый год его дела настолько наладились, что он даже купил новенькую «восьмёрку», которую трогательно любил. Теперь перспективы чётко определились: отучиться ещё три года, открыть частное охранное агентство и набрать клиентуру из бывших подопечных по казино. Благо, накопилось больше сотни визиток.

Оленька, наша однокурсница, сидела напротив меня, выглядя совсем крошечной рядом с Серёгой. Вечный ребёнок, наивная и трогательная, она могла бы сделать театральную карьеру, в ролях котят в ТЮЗе. Такой были её игривая нежность, мягкость и беспомощность. Из тех девочек, что приятно провожать вечером до подъезда, надёжно охраняя от дворовой шпаны, отдавать им свою куртку в прохладный вечер и поздравлять с днём рождения, любуясь смущённым румянцем, сопровождающим мягкий детский поцелуй в щеку. Но влюбляться в них опасно. Их беспомощность — опаснейшее из искушений. С ними нельзя «поматросить и бросить». Вовсе не потому, что такая может вас «женить» хитростью или угрозами. Совесть не позволит оставить беспомощное и трогательное создание. В общем, предлагать им тесную дружбу можно только, внутренне созрев для брака. Оленька была в меня нескрываемо влюблена с первого курса. Вот и теперь её большущие серые глаза наполнялись слёзками всякий раз, когда из музыкального центра лилась медленная музыка, а я не спешил приглашать её на танец. Время от времени робко касалась под столом моей ноги, но тут же смущалась и делала вид, что нечаянно. Откровенно говоря, Оленька мне нравилась, и я не побоялся бы серьёзных отношений. Но в тот вечер настроение было особенным. Я всего пару дней назад окончательно разошёлся с очередной подружкой, с которой по идее должен был прийти сюда. Хотелось немного почувствовать себя свободным — хотя бы пару недель. Иногда, изящно пропетое Вертинским: «Как хорошо без женщин…» — начинаешь принимать за непреложную истину. Пару недель надо отдохнуть, а Оленька никуда не денется. Всему своё время.

Рядом с Оленькой (о, город контрастов!) сидел двоюродный брат Славика. Этот школяр в нашу компанию не входил. Собственно говоря, мы и видели его только на днях рождения Славика. Несчастный юноша комплексовал сразу из-за всего: редких волос, прыщей на лице, сутулости, дурацкой фамилии Гусёнков, которую родители по неизвестным соображениям украсили именем «Томас». Томас Петрович Гусёнков тихо ковырялся вилкой в салате, время от времени бросая недобрые завистливые взгляды на друзей взрослого кузена, пришедших со стройными красотками. В ответ на их вежливые вопросы о школе он густо краснел, а наташкины мини-юбка и умело соскальзывающая туфелька явно приводили его в замешательство. Вообще-то я считал, что он просто пока гадкий утенок, и однажды перерастёт. Лишь бы до этого не стал сексуальным маньяком. А то его враждебно-смущённый взгляд мне не нравился. Да и кушал юноша плохо, что, конечно, не способствовало моему расположению. Томас Петрович был не в состоянии опрокидывать рюмку «по-взрослому», и тихо цедил. Но прикладывался он нервно и часто, поэтому по количеству выпитого отстал от старших немного.

Слева от «новорожденного» — его школьные друзья, Рустам и Катя, недавно сыгравшие свадьбу, предрешённую со второго класса. Рядом с ними непрестанно болтала ещё одна одноклассница — кругленькая армяночка Карина. Я сидел рядом, потому подливал ей водку и подкладывал салаты. Каждый раз при этом я замечал ревниво-обиженный взгляд Оленьки, хотя я по мере сил старался ухаживать и за ней. Ещё была парочка однокурсников — Марина и Лёша, сидевших напротив Томаса Петровича. Их роман был в самом разгаре, и они общались в основном друг с другом, отвлекаясь только на произносимые здравицы. Лёше тогда приходилось чуть ли не стряхивать с себя неизменно висящую на плече Марину, чтобы «освежить» рюмки.

А, да!.. Сам забыл представиться!

Глава 2

В которой говорится о моём рождении и воспитании в семье великого гуманиста

Меня зовут Володя Королев. Такими рисовали пионеров в советских мультфильмах: среднего роста, чуть-чуть склонный к полноте, со светлыми волосами, и вдобавок — с серьёзными очками. Правда, в отличие от советских пионеров я предпочитаю очки в тонкой позолоченной оправе. Насчёт склонности к полноте, пожалуй, не все согласились бы с «чуть-чуть». Ну, люблю я поесть! И общество единомышленников ценю высоко. Ничего нет лучше общения людей, которые, разговаривая о достойных предметах, одновременно наслаждаются хорошим куском мяса! Объявление чревоугодия грехом — одно из самых необъяснимых недоразумений в нравственной истории человечества. Чревоугодники — добрые и веселые люди. Вы когда-нибудь видели жирного диктатора? Насколько я знаю историю, реки крови проливали худосочные парни, вроде Гитлера! Греческий философ Полибий говорил, что цари, погрязшие в обжорстве, становятся тиранами. И где была его совесть, когда он это писал? Архивредная, глубоко ошибочная, грубо ненаучная теория! Толстый король — добрейший король! Ему некогда мучить народы — он занят, он кушает! Вспомните знаменитых серийных убийц. Все они — жалкие заморыши! Наконец, напрягите память еще раз. Вам наверняка приходилось проходить мимо листовок «Их разыскивает милиция». Ну что? Разве среди расклеенных фотографий общественных врагов вы видели что-нибудь толстоморденькое? Спорю, что нет! В откормленном теле — здоровый дух! Я, конечно, не имею в виду жирных грушевидных американцев. Это — другая ересь. Следует проводить доктринальное различие между здоровой полнотой и болезненной тучностью, равно как между эстетически замешанным чревоугодием и булимией, возросшей на гамбургерах. Если же речь идёт о подлинном чревоугоднике, то я со всей ответственностью могу заявить: его круглые щеки явно свидетельствуют о положительности характера. В общем, получается, если без ложной скромности — внешне я вполне положительный тип. А если честно, то и внутренне. В детали вдаваться не стану. Хотя, нет, некоторые детали нужны. Теперь серьезно. Я — человек настроения. Какой-нибудь пустяк может навеять мне странную грусть, а затем другая мелочь легко её унесёт. Я быстро перехожу от искренней любви к людям к такой же искренней мизантропии и обратно. Охотно приобретаю приятелей и, особенно — приятельниц, но никого не считаю закадычным другом. Меня считают несколько старомодным. Я действительно, по нынешним временам, консерватор. Люблю серьёзную литературу и классическую музыку. Почти не бываю на дискотеках и концертах модных звёзд. Консерватизм мой — наследственный. Родители всегда жили ценностями ушедшего времени. При советской власти они любили подчёркивать, что «никогда не опустятся до некоторых вещей, потому что все же интеллигенты». После крушения режима, с той же естественностью стали говорить, что «никогда не опустятся до некоторых вещей, потому что, по воспитанию всё же — советские люди». Но, хотя родители всегда шли в общей колонне, обернувшись назад, они от строя не отставали и в ногу попадали. Всегда способные к компромиссу, они не становились «белыми воронами». Эта счастливая способность передалась и мне. Хоть мои интересы и пристрастия мало совпадают с тем, что предпочитают сверстники, я говорю с ними на одном языке, легко завожу знакомства и никого не «напрягаю». Хотя по-настоящему уютно чувствую себя, общаясь с поколением родителей.

Родился я 10 ноября — как раз в день милиции. Этому я обязан дурацкой школьной кличкой «Вова МВД», о которой, по счастью, никто не узнал в университете. Такой день появления на свет, конечно, более чем символичен для студента юрфака, но мой выбор определялся вовсе не датой рождения. Я просто пошёл по стопам отца, который до недавнего времени преподавал на нашем факультете муниципальное право. Впрочем, обстоятельства моего рождения прежде всех сочла символичными, причём в свою пользу, моя матушка — Полина Андреевна Королева, в девичестве — Серова. Очень дальняя родственница знаменитого композитора, автора «Юдифи», «Рогнеды» и «Вражьей силы», она предпочитает считать себя его прямой праправнучкой. Потомственная скрипачка, она в то время работала концертмейстером скрипичной группы в городской филармонии и мечтала о моей музыкальной карьере. Даже зарегистрировать меня хотела по своей девичьей фамилии, полагая что «Владимир Серов» — одинаково хорошо звучит и для скрипача, и для дирижера, и для композитора, и для пианиста — в общем, для любой артистической карьеры. Но папа горячо этому воспротивился, и я был зарегистрирован как Королев.

День милиции, в который я родился, был не совсем обычным. 10 ноября 1982 года я издал первый крик приблизительно в то время, когда должен был состояться праздничный концерт, отменённый по случаю смерти любимого народом Леонида Ильича Брежнева. Пять дней советские граждане были вынуждены слушать по телевидению и радио не что-нибудь, а исключительно классическую музыку. И это показалось символичным маменьке. Отец в эти дни о знамениях судьбы не размышлял, все время проводя в поисках необходимых продуктов для благополучно разрешившейся роженицы и подарков для врачей и нянечек. Постоянное пребывание в роддоме чуть не стоило папе неприятностей, поскольку пришлось проигнорировать траурное собрание в актовом зале факультета, на котором, как ожидалось, он должен был выступать от имени кафедры. На выговоры декана папа отмечал, что дети — наше будущее, и рождение у представителей трудовой советской интеллигенции здорового карапуза — не такое уж малозначительное событие. К тому же, — добавлял он, — неизвестно, кем этот карапуз станет, когда вырастет. Возможно, его рождение именно в этот день не случайно, и именно ему когда-нибудь будет суждено возместить советскому народу тяжёлую утрату, которую он понёс с уходом дорогого Леонида Ильича.

Надеждам мамы не суждено было сбыться. Маленький Вова действительно горячо полюбил классическую музыку, но любой из инструментов, за которые его пытались усадить, воспринимал как орудие пытки. Вдобавок, от сольфеджио меня тошнило ещё больше чем от школьной арифметики. В конце концов, когда я учился в пятом классе, мама окончательно сдалась, и предоставила меня профессиональному влиянию отца, более счастливому. Папа сумел объяснить, что право, как проблема, стоит гораздо выше написанного в кодексах и ходовых учебниках, рассчитанных на идиотов. Он не уставал повторять, что подлинным юристом делает не университетская догматика, а собственное суждение и жизненный опыт. В конце концов, я стал видеть в профессии отца не скучную казуистику, а повод для хорошей игры ума. Стало ясно, что вся ерунда, которой он вынужден заниматься — не то, что интересует его на самом деле, а условия современной науки порой заставляют ползать рождённых летать.

Несмотря на рядовую научную карьеру советского образца, мой папа, Антон Александрович — интеллигент во втором поколении — действительно выдающийся учёный, что ему, впрочем, до поры до времени пришлось скрывать. Он окончил факультет с красным дипломом, с кучей грамот и призов за участие в молодёжных научных конференциях разного уровня. Освобождённый от армии по наследственной слабости зрения, он мог не отвлекаться от любимой юриспруденции и уже в двадцать три года сумел легко поступить в аспирантуру по кафедре «Советского строительства». Несмотря на название, отсылающее воображение к образу непьющего румяного прораба на стройке жилья для советского народа, кафедра просто занималась проблемами организации и деятельности местных Советов. В частных беседах факультетские шутники называли её сотрудников «эсэсовцами»… Как все молодые, талантливые и успешные люди, он поначалу рассчитывал на переворот в науке. Хотел даже перебежать на кафедру «Теории и истории государства и права», занимавшуюся более глобальными проблемами. Те вопросы, что он ставил, были новыми для советского правоведения. Но, увы! — темы, которые он предлагал для диссертации, сходу отвергались научным руководителем и факультетскими доброхотами как ненаучные, практически не применимые, неактуальные и, главное — не имеющие опоры в марксистско-ленинской теории. Тогда он, махнув на всё рукой, стремительно написал диссертацию на тему: «Роль местных советов в укреплении социалистической законности и правопорядка», которая была с восторгом встречена коллегами, и как следствие — досрочно защищена с редкостным успехом. Вскоре папа получил звание доцента и спокойно преподавал до недавнего времени. Потом, когда появилась возможность знакомиться с иностранной литературой и западными коллегами, папа с горечью узнал, что продуманное им в молодости называется на Западе «биоэтикой права», что она бьёт все рекорды популярности и, что в своё время он мог стать русским пионером этого направления.

До начала девяностых наша семья считалась зажиточной. Папа получал триста двадцать рублей, мама — двести сорок. Плюс кое-что осталось в наследство от умерших дедушек и бабушек. Но с наступившей демократизацией и последовавшим экономическим крахом, мы стали чувствовать себя неуютно. Зарплата родителей стремительно обесценилась. Папа принципиально не брал взяток, а его специализация не позволяла консультировать предпринимателей, чем в то время поголовно занимались преподаватели гражданского и хозяйственного права. Одно время он пытался заняться репетиторством, но быстро понял, что не умеет находить общего языка с полуграмотными «деточками», которых новая российская школа ничему не учит. Искусством «разжёвывать» вещи, что казались сверхочевидными, он так и не овладел, и от выгодной затеи пришлось отказаться. Мамина филармоническая зарплата сделалась и вовсе смешной. Причём и она не могла подрабатывать частными уроками: кому из состоятельных детишек, скажите на милость, нужна теперь скрипка!