Вкусная еда, отличная выпивка, симпатичные люди. Роман

— Ну что, по рюмочке и спать? — предложил он, обводя нас взглядом.

Славик взял бутылку.

— По рюмочке, это правильно! А вот насчёт спать… Давайте часок пройдёмся по воздуху! Утречком — самый смак! Поспать успеем: база до вечера наша.

Все одобрительно загудели. Выпив по рюмашке, накинули что было из относительно тёплых вещей и собрались выходить.

Андрей поёжился.

— Девчонки, не в службу, а в дружбу — разбудите Наташку! Может она еще злится на меня. Чего доброго, спросонья в глаз засветит!

Оленька засмеялась.

— Ладно, ладно! Пошли будить Натаху! А ты тут выпей с ребятами для храбрости.

Идея была отличной, как, надо признать, все идеи, принадлежавшие Оленьке. Как только барышни нас покинули, мы наполнили рюмки.

— Ну что, за счастье в семейной и личной жизни! — возгласил Славик.

Мы дружно чокнулись. Лёша взял бутылку и показал нам. Оставалось совсем немного.

— Так, мужики! Добру пропадать, или ещё по одной?

— Без вариантов! — скомандовал Славик, — а то пока её там растолкают, пока ля-ля и все такое… Наверняка ещё и Томика пойдут будить. Эх, жаль, не сказал им! Спал бы он себе тихонько и под ногами не путался. Ну да ладно, разливай!

Лёша быстро разлил.

— Есть такой старинный кавказский тост, — многозначительно приподнял рюмку Славик. — Однажды молодой джигит решил продать коня. Пришёл он с конем на базар и стоит — ждёт покупателя. Тут проходил мимо старик. Увидел он, что молодой джигит коня продаёт…

Снаружи донёсся пронзительный визг. Через долю секунды его подхватили остальные наши подруги. Мы вздрогнули. Андрей выронил рюмку. Лёша зачем то попытался залпом выпить, но поперхнулся. Произошло что-то нехорошее, но что, пока могли знать только девочки, визжавшие там — у домиков.

— Блин, я ж Томаса, кажется, на живот не перевернул… — нахмурился Серега, — или перевернул… Не помню…

Быстро переглянувшись, мы, как по команде, рванули к двери.

Глава 4

В которой терпение читателя отчасти вознаграждается

С кем беда? Томас, или Наташа? Или кто-то другой?

Мы стремительно преодолели лестничный пролёт банкетной до площадки и второй — ведущий к домикам. У двери комнаты, где мы с Серегой ночью оставили Наташу, стояла Марина. Бледная, она ничего не могла сказать, только пальцем указывала на дверь. Расталкивая друг друга на пороге, мы вбежали внутрь.

В комнате горел свет. В углу истерично похныкивали Вера и Катя. Дрожащая Оленька, увидев меня, сразу подбежала и, уткнувшись носиком мне в грудь, тихо заплакала. Несмотря на драматизм момента, я успел оценить трогательность её порыва. Больше всех сохранявшая самообладание, Карина заговорила первой:

— Мы ее будим: «Наташа, вставай! Наташа, вставай!», а она… — от волнения акцент Карины стал сильнее. — Я ее за ногу дергать, а она… А она, у неё… Не знаю, как у куклы… И, мальчики, кажется,.. она не дышит!

Последние слова переросли в рыдание. У смелой Карины тоже сдали нервы.

Только всхлипывания девчонок нарушали установившуюся тишину. Лишь теперь мы посмотрели на кровать. Наташа лежала в том же положении, в каком мы с Серегой видели её, выключая минувшей ночью свет. Ничего страшного или подозрительного.

Я ласково отстранил Оленьку и медленно подошёл к кровати. Отбросив одеяло, осторожно перевернул Наташу на спину и вздрогнул от того, что мне пришлось увидеть первым. Одутловатое лицо было синевато-багровым. Широко раскрытые глаза смотрели в пустоту. И не было в красивых наташкиных глазах блеска, что всегда пробирал мужиков до позвоночника. На потускневших белках — небольшие желтоватые пятнышки. «Пятна Лярше» — услужливо подсказала память. Ни ноздри, ни приоткрытый рот не намекали на дыхание. И главное — когда я переворачивал Наташку, её голова совсем не поворачивалась на шее, будто та была деревянной. Насколько я мог судить, исходя из однократного и невнимательного прочтения учебника по судебной медицине, Наташа была мертва не меньше двух-трёх часов.

В другом конце комнаты раздался звук падающего тела — кто-то из девочек упал в обморок. А затем гробовую тишину взорвал отчаянный, сумасшедший крик Андрея…

Дальнейшее я помню смутно, словно сон. Обезумевший Андрей вырвался из цепких лапищ Сереги и бросился к Наташе. Больше его никто не пытался удержать. Его бесполезные попытки сделать подруге искусственное дыхание и отчаянные крики привели нас в оцепенение. Наконец, бедняга перестал шуметь, сел на полу у кровати и стал тихо плакать, целуя наташины ноги. Мы молча смотрели. В углу Катя приводила в себя потерявшую сознание Верочку.

В тишине необычно ясно послышался скрип двери. В комнату с трудом вошёл разбуженный криками Томас Петрович. Удивлённые покрасневшие глаза на опухшей с похмелья физиономии выражали полное недоумение. «А чё тут? А чё она?» — повторял он, но никто не удосужился объяснить.

Наконец, Славик сообразил вызвать по мобильнику скорую, а по совету оператора последней, также и милицию. Бесполезные спасители жизни прибыли первыми. Помню пожилую, плохо одетую фельдшершу, которая строго на нас смотрела, а перед отъездом с плохо скрываемой брезгливостью бросила: «Молодежь.. Напиваются так, что сердце не выдерживает! Наше будущее — называется!».

Прибывшие милиционеры быстро осмотрелись и, кажется, не нашли ничего подозрительного. Бригада скорой помощи объяснила, что это на сто процентов смахивает на ненасильственную смерть. Похоже, с перепоя, да ещё и под тёплым одеялом, случился банальный сердечный приступ. Обидно, конечно, в таком-то возрасте, но такое бывает чуть ли ни через два дня на третий. Последовали вопросы, стандартные и одинаковые. Никто не был свидетелем рокового приступа. Банкетную не покидали до утра, а утром вышли сразу все. Томас Петрович проснулся от криков и ничего не помнил, начиная от падения в тарелку, и вплоть до неприятно резкого пробуждения. Его внешний вид не вызывал сомнений в том, что, если бы даже Наташу застрелили в соседней комнате из крупнокалиберного пистолета, он бы не услышал. Ещё меньше пользы было от дяди Пети, который за ночь в каптёрке выпил столько, что разбудить его, и то не без труда, смогли только милиционеры. Они сами вынуждены были объяснять ему, что, собственно, произошло. Следов проникновения на базу посторонних лиц не выявили.

В конце концов, врачи отвезли Наташу в морг ближайшей больницы. Коренастые парни из милицейского наряда последовали за ними. Было видно, что они довольны: никаких признаков насильственной смерти, значит, на их отделении не будет «висеть» труп, не будет лишней проблемы плюс к тем, совершенно бесконечным, что уже и так жить не дают. Оставалась, правда, экспертиза, но строгая фельдшерша с видом знатока сказала, что вряд ли будут неожиданности.

После того, как профессионалы оставили нас, мы молча сидели в банкетной. Оставалась куча вопросов. Надо ли сообщить о случившемся наташкиным родителям, до того, как они узнают об этом от милиции? Как говорить с родителями Славика? Наконец, надо что то делать на факультете, но, как и в каком порядке? И с чего начать? И как мы проживём ближайшие дни?

Вопросы разрешились своим чередом. Родители Славика сами позвонили, чтобы узнать, как мы себя чувствуем после ночи возлияний. Папа именинника примчался немедленно. Он не позволил тем из нас, кто был со своими автомобилями, садиться за руль после пережитого шока. Всех развезли его подчинённые. Вернувшись домой, Андрей набрался мужества и сам позвонил родителям Наташи. В деканат сообщила о случившемся Верочка. Дмитрию Дмитриевичу решили не докладывать до выписки из больницы. Заместитель декана, человек многоопытный в организации похорон и гражданских панихид, взял все хлопоты на себя, поэтому нам осталось только поддерживать оглушённого горем Андрея.

Родители Наташи приехали вечером того же дня. Андрей предложил им поселиться у себя — в тесноте, да не в обиде, на что они немедленно согласились. На следующий день тело Наташи позволили забрать из морга. Прогнозы фельдшерши из скорой помощи блестяще подтвердились: эпикриз был настолько ясным, что никаких дополнительных исследований не понадобилось. Сотрудники милиции не выходили на связь и не присылали повесток. Наташа действительно умерла естественной, хотя и нелепой смертью.

Похороны, организованные в согласии с православным каноном, должны были состояться в родном городе Наташи. Андрей и её родители приняли разумное решение. Прощание с Наташей на факультете назначили на полдень. В половине второго к факультету должны были подъехать автобус и катафалк, в котором Наташе предстояло вернуться на родину навсегда. Причём родители попросили предупредить, что дома все пройдёт в узком кругу. На похороны должны были отправиться только Андрей и Света — соседка Наташи по общежитию, а также родители Андрея (которые видели Наташу всего несколько раз, но относились к ней с большой симпатией и приветствовали выбор сына).

Факультетская панихида прошла с трогательной простотой. Речей не произносили. Просто приходили ребята с цветами. Стало ясно, что у Наташи было немало тайных воздыхателей. Их можно было узнать по особенному взгляду, который они бросали на увеличенную фотографию покойной. Подходившие отводили взгляд от гроба. Не потому, что зрелище было слишком неприятным, или шокирующим. Просто скромно одетая девочка в православном платочке с неподвижным восковым лицом совсем была не похожа на живую, уверенную в себе и потрясающе сексапильную Наташку. Через час после начала церемонии, появился ужасно выглядевший Дмитрий Дмитриевич, невесть откуда узнавший о случившемся. Положив на столик у гроба великолепный букет огромных белых хризантем, выразил соболезнование родителям и Андрею. На его лице читалось, что в случившемся он видел подтверждение дурных предчувствий насчёт бедствий, грозящих факультету после святотатственной кражи. Коллеги поспешили «организовать» машину и чуть ли не силой заставили его вернуться в больницу, пока микроинсульт не обернулся инсультом по полной.

Когда церемония окончилась, а траурный кортеж увёз Наташу в её глухомань, мы собрались в ближайшей забегаловке для поминок. Говорили немного. Пили мало. Настроение было из рук вон плохим. Понимали, что жизнь изменилась. Наташи больше нет. Андрей ближайшее время будет в трауре. Шок перенесли все. Да и со ставшим уже доброй традицией празднованием дня рождения Славика на загородной базе, где теперь все будет нам напоминать о случившемся, придётся распрощаться. Вообще, жаль было Славку. Каково это — подобные воспоминания, связанные с днём рождения! Такое не забывается.

Начав за упокой, нашли силы кончить за здравие. Выпили за то, чтобы больше не терять друзей и близких, за здоровье нашего кружка. Застолье заняло не более двух часов. Затем все разошлись в самом скверном расположении духа.

Вечером позвонил папа. Узнав о случившемся, попросил передать соболезнования всей компании и, в особенности — Андрею, к которому он всегда относился с большим уважением. Папа вообще удивлялся, что мы с Андреем скорее приятели, чем друзья. «Если кто-то из ваших и смог бы стать твоим настоящим другом на всю жизнь, то это Андрюша, — часто говорил он, — Конечно, он немного высокомерен, но это пройдёт. Талантливый парнишка!».

Велев крепиться, папа перешел к семейным новостям. Прежде всего, он взялся за четвёртый том крамольной монографии («Тайной доктрины», как он её иронично называл). Далее, его «классическая» работа «Перспективы защиты прав человека» была только что одновременно переведена на иврит и арабский. Западные коллеги подготовили великолепное издание параллельного перевода, с намерением опубликовать его в зоне арабо-израильского конфликта. Авторы идеи пребывали в полной уверенности, что публикация будет способствовать немедленному урегулированию ближневосточной проблемы, и что Нобелевская премия мира за следующий год практически уже находится в папином кармане. Во всяком случае, интернетовский сайт, созданный «Европейским Обществом Антона Королева» (поклонники папочки способны и не на такие выходки!) навязчиво превозносил международное значение проекта.

Вторая новость была земной, но более приятной. Летом мама приедет в Москву на гастроли с оркестром Венской филармонии. Папа будет её сопровождать. Так что летние каникулы мы, скорее всего, проведём вместе именно в родной столице, чего не бывало уже восемь лет. И, учитывая, что контрамарки на концерты нам с папой будут обеспечены, музыкальных впечатлений будет вдоволь. В программе, в основном, русская классика. Концерты состоятся в лучших залах. Пока об этом почти никто не знает в России, но, когда о гастролях будет объявлено, в Москве, разумеется, начнётся настоящих ажиотаж среди любителей классики и выдуривающихся буржуинов. Одним словом, если бы мамочка не оказалась в среде венских музыкантов, не видать бы нам билетов, как своих ушей! Третья хорошая новость состояла в том, что вместе с родителями из Вены в Москву приедут наши старые добрые друзья Штольцинги, которых я не видел уже два с лишним года. И, наконец, после эффектной паузы, папа сообщил, что во время московских гастролей, за пультом Венского филармонического будет стоять мой кумир — великий Клаудио Аббадо. Более того, мама обещала организовать пятиминутную беседу. «Так что, Вовка Антоныч, — сказал папа, — подбери какой-нибудь диск для автографа!».

Новости были настолько замечательными, что настроение сразу улучшилось. Я свернул самокрутку и блаженно затянулся дымом, чувствуя, что жизнь продолжается, и ещё будет много-много хорошего.

Было только девять вечера, но, утомленный впечатлениями, я предпочёл лечь спать. Уже почти закончил вечерний туалет, как вдруг телефон снова зазвонил. Определитель номера подсказал, что звонит Оленька. Немного поколебавшись, решил не отвечать. Скорее всего, малышка будет говорить о том, как ужасно всё случившееся. В конце концов, это я понимаю и без нее. Решив, что лучше будет завтра позвонить самому, пожелать доброго утра и поделиться хорошими новостями, я закончил приготовления ко сну и с наслаждением уткнулся носом в подушку.

Сон мне приснился довольно странный и неприятный. На сцене актового зала факультета, на фоне траурной фотографии Наташи, играл Венский филармонический оркестр. Причем дирижировал Дмитрий Дмитриевич в больничной пижаме, а маэстро Клаудио Аббадо в это время, крадучись, нес на первый этаж грубый мешок с часами Марии Афанасьевны. Стоя на авансцене, Томас Петрович Гусенков пел густым басом романс Вольфрама из вагнеровского «Тангейзера», под который медленно и чувственно танцевали Оленька и Андрей. Тут же у сцены Карина торговала серебряными ложками, с опаской поглядывая на дежурящий за кулисами наряд милиции. Каждый служитель закона был одет по форме только сверху. Нижняя половина была облачена в безупречной белизны пачку, балетное трико и пуанты. Бойцы наряда стояли в ряд, перекрёстно держась за руки, как в «Танце маленьких лебедей». Ими командовал майор в чёрной пачке, символизировавший чёрного лебедя.

В великолепно украшенной ложе, которую, вместо атланта, держал на плечах обнаженный по пояс Серега, царственно восседал папа с пальмовой ветвью в руке. Его окружала толпа радостных арабов и евреев, глядящих друг на друга с трогательной нежностью…

Наверно Вера Павловна у Чернышевского всё-таки пила меньше чем нынешние студенты.

Глава 5

В которой осенняя ночь предстаёт великолепной и опасной

Несмотря на хорошие новости от папы, следующие два дня настроение было так себе. Поэтому, когда под вечер второго дня меня пригласил на пивко старый школьный приятель Максим, я откликнулся с необычным для меня энтузиазмом. Мы просидели у него где-то до часа ночи, вспоминая былое и рассматривая школьные фотографии. Среди реликвий обнаружились и общие тетради, в которые ребята из нашего класса поочерёдно записывали всякие хохмочки и дурацкие стихи. Воспоминания били ключом. В своё время именно Макс научил меня курить. Мы вспомнили, как первое время покупали одну пачку на двоих и её хватало почти на месяц, как в выходные шастали по незнакомым районам, где можно было рассчитывать, что знакомые родителей не застукают нас с сигаретами. Я вспомнил забавный случай. Однажды Макс позвонил и восторженно сообщил, что открыл «обалденно вкусные» импортные сигареты со странным названием «Погоню». «Французские, наверно» — предположил он. На следующий день после уроков я обежал все табачные лавки в районе но, когда я спрашивал «Погоню», продавцы лишь разводили руками. Некоторые на всякий случай записывали название. Загадка разрешилась, когда на следующий день Макс показал пачку. Это были болгарские сигареты «Pogonu». Макс просто принял кириллицу за латиницу и прочёл «Родопи» как «Погоню». Мы ужасно смеялись, когда недоразумение выяснилось! Кстати, сигареты, правда, оказались довольно вкусными.

Вспомнили, как влюблялись в одноклассниц и обсуждали тактику обхаживания. Просмотрели толстые тетрадки с рассказами, которые Макс писал на пике юношеской эротомании. Тогда они казались совсем взрослыми, а теперь вызывали лишь улыбку. Помянули дедушек и бабушек, которые ещё были живы, когда мы ходили в младшие классы, и вместе встречали нас из школы. Поговорили об учителях. Одних вспомнили добром, на других на всю жизнь запечатлелись детские обиды. Странным было теперь понять, что многие из нелюбимых наставников были на самом деле прекрасными людьми, искренне желавшими нам добра, а некоторые наши любимцы и любимицы, были диктаторами, и любовь-то к себе тоже внушали по-диктаторски. Вспомнили неподражаемую школьную медсестру Голду Соломоновну. Очаровательнейшая была старушенция! Разве можно забыть тот случай, когда мы играли в школьном дворе в футбол ярко оранжевым баскетбольным мячом и он, с красиво разыгранного углового, попал прямо в окно медкабинета! Голду Соломоновну обнаружили сидящей под столом в истерике: увидев в окне яркий оранжевый шар, вслед за появлением которого вдребезги разлетелось оконное стекло, бабушка Голда решила, что произошёл ядерный взрыв! Вспомнили, как мы, гады, физику, любившему засовывать руки в карманы пиджака, подложили в них перепелиные яйца; как он матерился глядя на испачканный пиджак и в растерянности ещё больше пачкал его, пытаясь извлечь яйца; как на его вопли явился директор, а на вопрос последнего: «Что происходит с Альбертом Григорьевичем?», кто-то с «камчатки» крикнул: «У него проблемы с яйцами!». Как же мы, идиоты, тогда хохотали! А несчастный чёрный кот из соседнего двора, который как-то доверчиво забрёл в школьный двор и попался на глаза нашему главному шутнику Антону Савельеву! Месяц после этого бедная кися ходила с неприличным словом из трёх букв на левом боку.

О, эти школьные воспоминания! Разве на них может хватить вечера?! Когда пиво было выпито, а Макс начал часто зевать, я попытался вызвать такси, но, как назло, службы были заняты. Пришлось, несмотря на ощутимое опьянение, голосовать на улице.

По закону подлости — видимо единственному закону, который исполняется всегда, ждать пришлось долго. Я собрался было остановить «частника», но, когда я уже поднимал руку навстречу подъезжавшему жигулёнку, во мне неожиданно, видимо под воздействием выпитого, проснулось непонятное упрямство и твёрдое желание назло вредной судьбе дождаться именно такси — жёлтого, с огоньком и «шашечками». Логики, разумеется, не было: обычная попытка взбунтоваться против закона подлости.

«Удивительно, — думал я, — как всё-таки тонко спланированы пакости, которые то и дело выкидывает жизнь. Вот, к примеру, ждёшь на ночной остановке автобус. Он не появляется минут пять, десять, пятнадцать… Начинаешь думать, чем бы заняться. Первая идея, конечно — закурить! Нет, — думаешь, — уже долго жду, вот-вот появится. Но проходит ещё пять минут, и решаешь, что просто теряешь время. Сворачиваешь любимую длинную самокрутку, закуриваешь, и едва успеваешь сделать пару затяжек, как тут же подъезжает негодяй-автобус. Иногда даже мысль возникает: «А ну его к лешему! Теперь уже докурю!». Порой кажется, что кто-то управляет мелкими пакостями жизни, кто-то нажимает на кнопки и злорадно потирает ладошки.

Хорошенько поразмыслив над досадными мелочами жизни, самый прожжённый атеист мог бы поверить в бытие если не высшего существа, то, хотя бы потусторонних сил. Вспомним первобытных людей. Вовсе не стройность Мироздания, не гармония, а именно мелкие пакости, короткие диссонансы приводили их к смутному поклонению перед Кем-то».

Когда я рассуждаю об этом с папой, он смеётся: мол, я слишком быстро перехожу от частного к общему. Он считает, что, если человека раздражают неприятные мелочи, значит в существенном — полный порядок. Тут с папой спорить трудно.

Перейдя от мелочей к теоретическому религиоведению, я расстегнул две верхние пуговицы рубашки, и с наслаждением вдохнул свежий воздух тёплой сентябрьской ночи. Во мне снова начал просыпаться жизнелюб и обожатель ночной природы. Но послышавшийся с соседних улиц гул мотора, вернул к мыслям о такси.

«Наверняка такси, — безапелляционно заявил я себе, — должно же оно проехать хоть когда-нибудь! Вот ещё противно будет, если таксист проедет мимо, или не захочет взять на борт. Теперь такое редко, но все же случается».

Из-за угла вырвался свет фар, и я различил жёлтый фонарик с «шашечками». На мой сигнал автомобиль резко взял вправо и остановился. Я открыл заднюю дверцу. Шофер обернулся — эдакий симпатичный старикан с большими седыми усами. Только глаза уж больно тусклые. Я назвал адрес. Машина тронулась. В салоне удручающая бедность. Видавшая виды «Волга», только внешне подогнана под современный стандарт. Сиденья не очень чистые и в некоторых местах порваны. Ручек задних стеклоподъемников нет и, похоже, уже давно. Да и дед при ближайшем рассмотрении оказался таким же задрипанным, как и машина.

Вскоре выяснилось, что он ещё и любитель поболтать.

— Это что у нас за денёк сегодня? — ни с того ни с сего спросил он, посмотрев на календарик. — Праздник вроде бы. Не обретение мощей Серафима Саровского, не помнишь? Совсем голова стала садовая, прости Господи!

— Вот уж не знаю! — отозвался я. — Рождество, Пасха, Покров — это куда ни шло, а других праздников по датам не назову.

Дед слегка нахмурился.

— Что, и в церковь не ходишь?

— Захожу под настроение.

— Стало быть, не веруешь?

— Почему же? Считаю себя православным.

— Как же это — веруешь, а в церковь не ходишь?

— Ого, вопросик! Тут разве в двух словах объяснишь?

Старик отчего то обиделся.

— Ну, что ж! Не объяснишь, так не объяснишь! Не исповедальня тут, а такси. Воля твоя…

Я понял, что сейчас он начнёт ворчать и наставлять на путь истинный. Так и случилось.

— Ты это, сынок, зря! — начал он проповедь. — Вот я, вроде как, поясных поклонов не бью, на коленях не стою, а чтобы раз в недельку в церковь не зайти — что ты! Зайдёшь, значит, свечку поставишь, постоишь так спокойненько, помолишься, и так светло на душе делается! А то вот молитвочку с утра прочтёшь перед иконками, так и жить хочется! А у меня, слава Богу, и отец веровал, и я сыну привил. Только вот беда внуки бунтуют. Им бы все больше эта «кислота», или как её там, тату-мату всякие, сиськи-письки, прости Господи! Это все до добра не доводит. Вот ведь у нас, православных, как водится — «не убий!», стало быть, «не укради!», «не пожелай жены…». Да что с ними толковать — все им пустой звук, как об стенку горохом!

— Остановите, пожалуйста, здесь! — не выдержал я. Старик удивился.

— Так ведь, сынок, того — не доехали!

— Ничего, дальше пешком пройдусь, ночь то какая!

— Ты бы, сыночка, не того… — дед опять нахмурился, — время то неспокойное!

Я сунул старику сторублёвку, хотя проезд стоил вдвое меньше.

— Спасибо и доброй ночи! — И покинул проповедника на колёсах.

Идти до дома оставалось относительно недолго — минут двадцать. Пройти через старый городской парк, затем проследовать вереницей таких же старых, с детства знакомых улиц, чей уютный облик неважно сочетался с революционными названиями.

Вход в парк был рядом: старинная мрачная арка в этот час напоминала врата дантова Ада. Парк уже в тихие «застойные» годы завоевал у горожан репутацию места, где опасно появляться по ночам. А теперь, когда газетные полосы пестрили сообщениями о росте преступности, ночной парк вызывал у обывателей такой же ужас, как Шервудский лес у врагов Робин Гуда.