Вкусная еда, отличная выпивка, симпатичные люди. Роман

Чудо, выведшее семейство с задворок среднего класса, произошло неожиданно. С начала девяностых, факультет начал потихоньку вступать в контакты с европейскими коллегами. Тут-то папа и узнал, о том, что был когда-то у истоков популярного направления в науке. Он стал лихорадочно переписываться с западными ВУЗами, с обществами биоэтиков права, в надежде, что кто-нибудь оценит брата по разуму. Но кружок апостолов биоэтики оказался непробиваемым. Да и само это направление ушло далеко вперёд, и юношеские откровения советского учёного оказались пройденным этапом. Зато с идиотским упорством заграничные коллеги присылали отцу предложения участвовать в разнообразных конференциях по «правам человека», «правовому государству» — в общем, по проблемам, которые он считал околонаучной лабудой.

После десятого приглашения, отец вновь решился наступить на горло собственной песне и отправился в Швейцарию на помпезный конгресс. Специально для собрания небожителей он составил патетический доклад «Перспективы защиты прав человека в России и странах бывшего СССР». Откровенный получился бред — папа от души хохотал, перечитывая написанное. Готовый к международному скандалу он на безупречном немецком озвучил это перед светилами европейской науки. По окончании доклада наступила гробовая тишина. И вдруг, когда похолодевший от осознания содеянного папа уже ожидал, что мэтры встанут с мест и в негодовании запинают его ногами, зал взорвался аплодисментами. Супостаты аплодировали стоя минут пять. На следующий день швейцарские газеты комментировали триумф мужественного борца за права человека из далёкой холодной и полудикой страны. Тут же поступило предложение развить идеи доклада в небольшой монографии, которую папа с его лёгкостью пера так же искренне забавляясь в душе, написал за полгода. Монографию молниеносно издали в Швейцарии, а уже через пару лет её, как и прочие новые папины опусы, можно было прочесть в переводе на любой европейский язык. На папу посыпались гонорары, дипломы Европарламента, приглашения, звания почётного доктора всех мало-мальски уважаемых университетов. Как шутили тогда факультетские острословы: «Теперь Королев — почётный член всего, у чего в принципе бывают члены!». Материальное положение семьи стремительно поправлялось. На упрёки коллег в том, что он продался закордонной моде, папа неизменно отвечал, что это ничуть не хуже репетиторства: тоже объясняешь идиотам, что «дважды два — четыре», но этот вариант у него получается лучше.

Через неделю после того, как я (уже студент юрфака) достиг совершеннолетия, папу пригласил на работу Венский университет. Причём капиталисты были готовы на любые условия и заявили, что примут великого учёного и гуманиста вместе с семьёй, членов которой они берутся трудоустроить. Папа с мамой немедленно приняли приглашение, а я заявил, что останусь здесь до получения диплома юриста, а там — посмотрим. На самом деле, я не собираюсь уезжать, но пока не решаюсь прямо заявить об этом предкам.

По приезде папа немедленно сделался профессором Венского университета, а маменьке действительно нашли место в оркестре Венской филармонии. Теперь господин и госпожа Королефф зарабатывают за год больше, чем смогли заработать за предыдущую жизнь. А, поскольку при своих скромных запросах, они львиную долю заработанного считают моим достоянием, я также вхожу в десятку завидных женихов факультета. И у родителей, и у меня есть открытая виза, поэтому приезжать друг к другу можем свободно. Так что, общение не прерывается. Конечно, с отъездом родителей я, к огорчению своему, лишился прелестей мамочкиной кухни, и пришлось научиться готовить. Я, впрочем, довольно быстро в совершенстве освоил многофункциональную микроволновую печь. К тому же, содержание, предоставленное родителями достаточно солидно, чтобы я мог позволить себе время от времени отобедать в хорошем ресторане. Так что вынужденное одиночество не повредило доктринальному чревоугодию.

Открою маленький секрет. В свободное время папа пишет толстенную монографию, где обстоятельно доказывает, что все эти прогрессистские теории — полная чушь. Из пяти намеченных томов (страниц по пятьсот каждый) у него уже готово три. Папа взял с нас клятвенное обещание немедленно опубликовать опус в России и в Европе сразу же после его смерти. Он говорит, что если загробного блаженства не существует, то вытянувшиеся физиономии европейских индюков будут для него достаточной компенсацией.

Глава 3

Из которой судьба молодого джигита, решившего продать коня, остается неясной

Заседание продолжалось, и командовал парадом Славик. Мы выпили за собравшихся, за родителей и будущих детей, а затем перешли на любимых преподавателей. Редко решавшаяся брать на себя инициативу Оленька предложила выпить за здоровье декана. Собравшиеся даже немного смутились, что никому не пришло в голову сделать это раньше. Наш любимый декан Дмитрий Дмитриевич на прошлой неделе попал в больницу с микроинсультом. Как водится в таких случаях, не без причины. Последнее время он тяжело переживал мерзкую историю, случившуюся на факультете.

Давно, когда факультет праздновал полувековой юбилей, на торжественном собрании случился приятный сюрприз. На сцену актового зала неожиданно поднялась легендарная Мария Афанасьевна Воропаева — преподавательница факультета, работавшая еще в довоенные времена. Ей было далеко за девяносто, и ветераны факультета знали, что тяжёлая болезнь вряд ли позволит ей отпраздновать столетие. Почтенная дама, однако, сохраняла ясность ума, выглядела бодрой и не утратила элегантности. Зал встретил её оглушительной овацией. После остроумной речи Мария Афанасьевна подала сигнал, и на сцену поднялся её внук (взрослый уже мужчина), неся в руках увесистый свёрток. «Эта вещь принадлежала моей семье не одно столетие, — объяснила старушка, — но сегодня я хочу передать ее моей второй семье, моему дорогому факультету». Когда свёрток развернули, зал ахнул. Это были большие настольные часы семнадцатого века, о которых с восторгом рассказывали все, кому довелось побывать в гостях у Марии Афанасьевны. Тонкая позолота была положена так мастерски, что почти не стёрлась за века, и человек неискушённый мог бы подумать, что часы целиком сделаны из массивного золота. Изящный циферблат слоновой кости окружали полудрагоценные камни — насколько может судить такой профан, как я — нефриты. А работа старинных мастеров отличалась тонкостью и тем безупречным вкусом, который совершенно недосягаем для современных подражателей. Одним словом, часы были штуковиной роскошной, даже слишком роскошной для провинциального советского города, в котором тогда и антикварной лавки не было. Декан взволнованно раскашлялся и попробовал было возразить, но Мария Афанасьевна повелительным жестом пресекла любую возможность возражений. «Эти часы не ломались уже триста лет и ещё лет пятьсот проходят. — сказала она. — Пусть, пока существует факультет, они стоят в деканате и символизируют нашу связь с прошлым и нашу надежду на будущее!». Декан бросился к старушке и расцеловал ей руки. Зал дружно встал, не переставая аплодировать. Некоторые из присутствующих не смогли скрыть слез умиления. В тот же день реликвия была торжественно установлена в деканате на почётном месте. А через три месяца рядом с ней появилась фотография Марии Афанасьевны с траурной ленточкой…

С тех пор часы и фотография — святыня факультета. Каждый новый декан в день вступления в должность обязательно ставит цветы к портрету легендарной старицы, а историю с часами рассказывают первокурсникам на первой лекции. Студенты факультета, в отличие от коллег во всем СНГ, не соблюдают древнего обычая «ловить халяву» во время сессии. У нас есть способ надежнее. Просто перед экзаменом надо положить цветок у портрета Марии Афанасьевны и коснуться часов зачёткой. Наши старшие товарищи считают этот обряд довольно трогательным и в дни сессии студентам никогда не мешают приходить в деканат при условии, что не будет толкотни.

На позапрошлой неделе случилось страшное. Пришедшие на работу лаборантки нашли дверь деканата взломанной. Полные недобрых предчувствий, они вбежали внутрь и обнаружили, что часы исчезли, а священная фотография валяется на полу. Немедленно вызвали милицию. Большая часть прибывших милиционеров имела отношение к факультету. В своё время они сами прибегали к святому заступничеству Марии Афанасьевны, поэтому за дело взялись с особой тщательностью. Оповещённый о случившемся Дмитрий Дмитриевич спешно отменил занятия, чтобы толчея студентов не мешала следователям. Пришедших не пускали. Допрошенные охранники божились, что не покидали поста всю ночь и не видели, чтобы из здания кто-нибудь выходил. Ребята работали давно, рекомендации у них были наилучшими, и их сразу исключили из безразмерного круга подозреваемых. Дверь деканата оказалась выломанной сильным ударом снаружи. Возник вопрос о том, как удалось взломать дверь и не привлечь внимания охранников сильным шумом. Выяснилось, что последние действительно услышали сверху звук сильного удара. Поднявшись только на второй этаж, они обнаружили, что массивный книжный шкаф, временно стоявший в коридоре до обустройства одной из кафедр, упал по неизвестной причине. Связав услышанный звук с упавшим шкафом, охранники, конечно, даже не стали подниматься на третий этаж, где и находился деканат. По всей видимости, злоумышленники продумали всё заранее и перед взломом двери, аккуратно и бесшумно инсценировали падение шкафа. Уловка успешно удалась. Оба охранника, вдобавок, потратили время на водворение шкафа на место и на обсуждение возможных причин падения, что облегчило грабителям бегство по чёрной лестнице на первый этаж, и далее — на улицу. Следа взять не удалось. Уборщица накануне не вышла на работу по болезни, и задачу следователей сделали невыполнимой тысячи отпечатков обуви, оставшихся с предыдущего дня. Блюстители порядка смогли предложить лишь одну версию случившегося. Преступники остались в здании после окончания занятий. Выломав дверь и быстро взяв добычу, по задней лестнице спустились на первый этаж, где в любой из маленьких аудиторий можно легко открыть окно. После чего ретировались проходными дворами. Следов на подоконниках первого этажа тоже оказалось слишком много: студенты частенько следовали принципу «доброму молодцу и окно дверь». Жители близлежащих дворов ничего подозрительного ни вечером, ни ночью не заметили. Так что при всей ясности картины, подозреваемыми оказывались все одновременно и никто в особенности. Следователи предложили декану единственный выход, дававший слабую надежду: строго допросить всех студентов и преподавателей и даже устроить обыски у тех, кто вызовет подозрение. Но интеллигентный Дмитрий Дмитриевич не пожелал из-за нескольких негодяев подвергать унижению тысячу с лишним человек. Тем более, что шансы все равно были призрачными: преступление мог совершить кто-либо из давних выпускников, или некто, не имевший отношения к факультету, но знавший о существовании реликвии. Таким образом, несмотря на рвение следователей, дело вскоре обратилось в классический «висяк». Можно было надеяться, что пропажа обнаружится при попытке сбыть часы с рук. Знать бы только в каком городе громадной страны, или ближнего зарубежья негодяи решатся обратить трофей в наличность и когда они намерены это сделать! По всему СНГ были разосланы ориентировки, и теперь оставалось только ждать, питая слабую надежду.

Бедняга Дмитрий Дмитриевич не просто тяжело переживал утрату факультетской реликвии. На носу были перевыборы и проверка факультета по линии Министерства образования. Случившееся он воспринял как дурное предзнаменование.

Разумеется, после тоста за здравие декана разговор перешёл к подлому преступлению.

— Руки козлам оторвать! — кипятился Серега, — Вот поймал бы, убил бы на хрен!

Я поёжился, представив злоумышленников в руках Серого. Уж лучше двадцать лет строжайшего режима в камере с туберкулёзниками, честное слово!

— Слушай, Вован, — подключился к разговору Славик, — что там твой знакомый следак говорит, шансы вообще есть?

Вопрос был задан не случайно. Я близко знаком с человеком, курировавшим следствие. Но хороших новостей не было.

— Эдуард Николаевич, — пояснил я, с неохотой отвлекаясь от великолепного паштета, — считает, что шансы практически равны нулю. В наше время сбыть краденое не проблема. И вообще, помните, сколько у нас было идиотов, которые считали, что часы из чистого золота? А не, дай Бог, могли действовать как раз дилетанты, которые позолоты от золота не отличат! Такие запросто могут распилить часы, чтобы продавать их в разных местах как золотой лом. Потом сообразят, что ошиблись — да будет поздно. Вытащат камешки и продадут по дешёвке! А может, какой-нибудь коллекционер кражу заказал. Если так, то он уже ими любуется и вряд ли засветится! Да и таможню пройти не сложно. Так что можете…

Меня прервал звонкий удар. Все обернулись. Батюшки! Это же Томас Петрович Гусёнков упал лицом в пустую тарелку!

— Так. Томик норму сделал, — констатировал именинник, подходя к кузену. — Братаныч, слышь? Ты что же это, дружбан, в пустую тарелку падаешь? Нехорошо это! Сказал бы мне, я б тебе салатик постелил!

Все захохотали. Славик похлопал узюзюкавшегося кузена по плечу и Томас Петрович, тупо мыча, с трудом поднял голову.

— Ну, всё! — наклонился над ним Славик. — Детки погуляли, и баиньки! Надо бы его в домик отнести, нехай проспится.

Мы все посмотрели на Серегу. Само собой, он у нас главный специалист по эвакуации пострадавших с поля боя. Серый поёжился:

— И охота мне из-за всяких малолетних засранцев под дождь лезть!

Тем не менее, уговаривать не пришлось. Легко, как охотник подстреленного зайца, он взвалил Томаса Петровича на плечо, и, свободной рукой открыв дверь, спокойно вышел.

— Век бы Томика не видел!.. — вздохнул Слава, — Всё мама: «он у тебя единственный братик, он хороший», тьфу!

— Ну, за родственников! — подытожила Карина, поднимая рюмку. Мы выпили.

Не успели налить по новой, как на пороге появился изрядно промокший Серый.

— Слушай, а быстро ты его! — почему-то обрадовался Андрей.

— Делов то! — Серега налил водки. — Лёгкий же, как суслик. Я его и нести далеко не стал. Положил в ближайшее бунгало.

— Как он хоть там? — позаботился Славик.

— Да, дрыхнет без задних ног. Все в порядке.

Веселье продолжилось. На один из медленных танцев я всё-таки пригласил Олечку. Нельзя же было постоянно её обижать. Конечно, я держал дистанцию: никаких обжиманцев! Пусть не думает, что выпил и растаял! Но и этого оказалось достаточно, чтобы котёнок заметно повеселел, а, когда по окончании танца я церемонно поцеловал ей руку, стало ясно, что минимум социальных запросов гражданки Васнецовой реализовать удалось. За медленным танцем последовал быстрый, к нему присоединились все. После чего, разгорячённые, вернулись к столу.

— Ну, что, Наташенька, согрелась, наконец? — с одышкой, усиливающей лёгкий армянский акцент, спросила запыхавшаяся Карина. — А то, как на тебя посмотрю, самой становится холодно. Зря ты на такую погоду мини-юбочку надела. Ещё и без колготок!

— Да зря, конечно! — буркнула Наташа. — Это все мужчина моей жизни: «Только мини! Никаких брюк! У тебя такие классные ножки!». А о том, что эти ножки могут посинеть от холода, мы подумать не можем!

Андрей нахмурился:

— Вот ещё скажи, что я тебя силой заставил. У самой голова на плечах есть!

— Ну, знаешь ведь, что я не могу тебе отказать, когда ты подлизываешься, так не требуй всяких глупостей! — Наташа начала «заводиться».

— Слушай, да кончай уже! — Андрей тоже стал выходить из себя. — Можно подумать ты без моей команды мини не напялишь! Да сама в любую погоду в ней выйдешь если охота…

— Что, «охота»?!!

— Трусами посверкать!!!

Наташа от души швырнула в Андрея солонкой, затем демонстративно взяла тарелку и рюмку и пересела на другой конец стола.

Вот так у них было всегда. На определённом «градусе» они ссорились по мелочи. Мы давно поняли, что лучше не вмешиваться. Мир будет заключён сам собой: оставшееся время будут сидеть порознь, пить немного больше обычного, а утром, как ни в чем не бывало, бросятся целоваться и просить друг у друга прощения. В первый раз такая ситуация смутила, но теперь все знали, как себя вести. Славик спешно поднялся и возгласил: «Ну, за дядю Петю!». Мы охотно выпили, и вечеринка продолжилась своим чередом — с весёлыми беседами и танцами.

На один из медленных танцев Наташа пригласила меня. Не для того, чтобы позлить Андрея, а просто для разнообразия. Я заметил, что ее ноги заплетаются. Почти вызывающе обнимала меня, но не в приступе кокетства, а потому, что иначе не устояла бы на ногах. Когда же, отвечая мне, она подняла голову, и я увидел её совсем пьяненький взгляд, стало окончательно ясно, что Наташа выпила больше, чем следовало. Когда песня окончилась, я довел Наташу до её места и практически усадил на стул. Убедившись, что она сможет сохранять равновесие, подсел к Андрею.

— Кажется, Наташка готова. Думаю, ей пора присоединиться к Томасу Петровичу.

Андрей оценивающе посмотрел в сторону подруги:

— Сто пудов! Пора её укладывать.

Он подошёл к Наташе, наклонился над ней, нежно обнимая за плечи. Что то прошептал на ухо. Неожиданно она вскочила, и с силой оттолкнула его.

— Отойди от меня! Видеть тебя не хочу! — послышался её пьяный крик. — Сам иди спать, если хочешь, придурок!

Разговоры замерли, и танцы остановились.

— Наталка! Ну ладно тебе, пойди поспи!.. — уже робко упрашивал Андрей, силясь ухватить подругу за талию.

Наташа вновь попыталась вырваться, но на этот раз тело не послушалось и Андрей почти без сопротивления повёл её к выходу.

— Стой, Андрюха, — преградил ему дорогу Рустам, — ты её сам не удержишь. Тоже ведь выпил, а под дождём скользко.

Снова компания, как по команде, с надеждой вперила взгляды в Серегу, который только что опрокинул без повода рюмочку, и собирался смачно закусить хрустящим солёным огурчиком.

— Да вы что, сговорились сегодня что ли? — Великан с досадой положил на край тарелки вилку с вожделенным огурцом. — Тьфу на вас!.. Ладно…

Нехотя поднялся, перехватил у Андрея Наташу и легко зашагал к двери.

— А меня несут! Меня несут! — Наташка развеселилась. — Только вы меня это… разбудите скорее! И ваще! Если что-то буду пропускать, главное — чтобы не пропустила… В общем, если что… Короче, разбудите пжаста! Вот…

— Серый, ты только её на спину там не клади! — вмешалась Карина, — а то, не дай Бог, захлебнуться может, если стошнит!

— Не боись! — с порога отозвался Сергей. — Не впервой друзей от водки спасать!

И дверь захлопнулась.

Кто-то вернулся к столу, кто-то продолжал танцевать. Я присел с кисетом табака на подоконник и быстро скрутил сигарету. Ненавижу сигареты с фильтром! Ни вкуса, ни крепости! Всегда покупаю самокруточный табак. Вот где и крепость, и аромат, и разнообразие! Причём, никогда не пользуюсь папиросной бумагой стандартного размера. Толку от нее мало: на третьей затяжке начинает жечь пальцы, на пятой — губы. В результате, треть табака просто выбрасывается, а вкус других двух третей не успеваешь оценить. Лучше уж покупать бумагу размера «кингсайз». Получается сигарета сопоставимая по размерам с сигарой. Курится долго и со вкусом. Пока не попробуете, никогда не поймёте всей прелести!

Сделав пару затяжек, повернулся к окну. Свет фонарей изрешечен струями дождя, который не собирался прекращаться. Промозгло и скользко. «А ведь Серега тоже выпил, — подумал я, — как бы они там с Натальей не грохнулись на лестнице!». Быстро положив самокрутку в пепельницу, я вышел в холод ночного дождя. Дверь в ближнем домике была распахнута настежь, в окошке виднелся свет, и я понял, что именно туда Серега только что отнёс Наташу. Пробежав пролёт, вошёл.

Картинка маслом: пьяная Наташа лежит на кровати, обняв подушку и, уткнувшись в нее носом, а Сергей с видом заботливого крестного вытаскивает из тумбочки теплое одеяло.

— О, Вовик! — моё появление было несколько неожиданным. — Ты кстати. Одеяло, вроде, за что-то зацепилось. Давай, придержи тумбочку, а я потяну.

Сказано — сделано. Я навалился на тумбочку. Серега рванул на себя одеяло, раздался звук рвущейся материи, и он по инерции тяжело рухнул на пол. Бабах!

— Дайте, блин, поспать, извращенцы! — донеслось с кровати.

Я заглянул в тумбочку: одеяло зацепилось за кустарно прибитый гвоздик, и небольшой лоскут остался на нем после серёгиного рывка.

— Наташенька, тебя одеяльцем укрыть? — Серега опять превратился в ласкового крестного.

В ответ послышалось неясное бормотание.

— Господи, Серый, да укрывай уже! — поторопил я. — Ещё замёрзнет тут. В конце концов, если ей будет жарко, одеяло сбросит. Да, и туфли с неё сними!

— Ага! — повиновался он. Наташины туфельки со стуком упали на пол, после чего Серега с ангельским величием одним красивым взмахом идеально укрыл её одеялом.

— Да идите уже отсюда… Извращенцы… — вместо благодарности с трудом пробурчала она.

Почему — «извращенцы»? Женщин всё-таки никогда не поймёшь!

Серега щёлкнул выключатель, и комнатушку теперь слабо освещал свет фонарей, проходивший через полупрозрачные занавески. Мы вышли под дождь.

— Кстати, а где Томас Петрович? — спросил я.

— В соседней комнатке. — буркнул Серый. — Всех будем по порядку складировать, а то потом утром ищи вас алкашей по всей базе!

Сделав несколько шагов по лестнице, я поскользнулся, и с трудом удержал равновесие.

— Елки-палки! Серега, как ты её нёс? Скользко чертовски!

— Достигается тренировками! — Сергей самодовольно подмигнул. — Подождёшь меня секундочку? Отлить надо.

Я кивнул, и он трусцой засеменил за угол. Ждать под противным дождём пришлось недолго. Меньше чем через минуту Серега предстал, удовлетворенно покрякивая и поправляя пояс.

— Ну что, Вовик, пошли греться?

— Быстренько ты! — немного удивился я.

— А! — опять подмигнул Серый. — Долго ли умеючи! Техника такая есть — «скоропись» — слыхал?

Мы направились в банкетную под хохот Сергея, чрезвычайно довольного каламбуром. Там наше появление прервало медленный танец. Убедив собравшихся, что эвакуация прошла безупречно, мы с Серым налили водки, и, звонко чокнувшись, выпили на пару. После чего (а Серый не меньший чревоугодник, чем я) принялись за сочную, удивительно ароматную, идеально нашпигованную чесноком буженину, которую остальные участники события, почему-то, обошли вниманием.

— М-м-м! — многозначительно посмотрел на меня аппетитно жующий Серый.

— Угу… — согласился я. Немедленно отрезали ещё по громадному куску.

Потеря бойцов заставила участников торжества задуматься о последствиях перебора, и дальше пили мало. Девочки образовали за столом тесный кружок и принялись тихо щебетать. Скорее всего, о нас, или о «тряпках». Мужская же часть компании окружила бильярд. Музыка не замолкала, и время от времени парочки уединялись в медленном танце. Андрей отправился было навестить Наташу, но его дружно отговорили. Незачем было выходить под дождь, чтобы ещё, не дай Бог, разбудить и так уже рассерженную подружку, тем более, что устроена она была, как выразился Серый «в лучшем виде».

Медленная музыка, постукивание бильярдных шаров и щебетание девчонок вновь слились. Отличная звуковая среда последней стадии ночной вечеринки! Только время от времени установившуюся гармонию нарушали взрывы хохота у бильярдного стола — Славик рассказывал очередной анекдот.

Прошло часа два-три. Несколько раз обыграв Лёшу в бильярд, доев с Серегой (с любезного согласия собравшихся) запас буженины, и пару раз потанцевав с Оленькой, я вновь свернул самокрутку и встал у окна. Снаружи заметно и быстро светлело. Дождь, наконец, прекратился. Окна почти не пропускали звуков, но по погоде было понятно, что вокруг приятно шелестит листва, и чирикают первые утренние птички. Я приоткрыл окно. Повеяло свежей утренней прохладой, с непередаваемым лёгким привкусом осеннего дыма — кто-то уже жёг костры из опавших листьев. И птички действительно чирикали! Когда я сделал последнюю затяжку и тушил окурок в пепельнице, показались первые лучи солнца. Розовый отсвет на бильярдном столе заметили игроки.

— Народ! — воскликнул Славик, — Утро, блин!

— И дождь, кстати, закончился! — сообщил я.

Компания оживилась. Серега выключил музыку.