Истоки и тени

Душа моя обмирала от предчувствия небывалых чудес, и едва ли в моей жизни был еще подобный момент такой настоящей, безмерной свободы. Так хотелось найти это самое место без звуков, проход в мистическую бездну, где можно увидеть настоящего черта, и даже, если особенно повезет, дернуть его за длинный хвост с кисточкой! Вот такая я была дерзкая девчонка!

— Неужели ты пошла совсем одна? — рыжая голова Васьки с недоумением смотрела на бабушку, — и тебе совсем не было страшно?

— Конечно, было. Мне почему-то казалось, что я могу навсегда пропасть, больше никогда не встретиться со своими близкими. Предчувствие чего-то непостижимого, губительного закрадывалось в мое сердце и сжимало его острой болью. Но гордыня толкала меня вперед, в самую чащу леса и я твердо шептала, стиснув зубы: «Подумаешь, еще каких-нибудь десять лет назад меня совсем не было. И меня это нисколько не смущало».

— Ну, бабушка, ты даешь!

— Сама от себя не ожидала такой прыти! И вот шла я, долго шла по этому темному еловому лесу, а под моими ногами трещали сухие ветки, скользила хвоя и мухоморы с красными шляпками ядовито улыбались моим шагам. Я тогда еще не знала, что древние шаманы, поклонявшиеся мухоморам, считали, что этот гриб открывает врата в другой план существования, врата, которые, по мнению мистиков, ведут прямо к Небесам и Богу. Я же просто прыгала под дождем и сбивала шляпки грибов длинной, суковатой палкой, найденной в лесу. Внезапно я вышла на круглую поляну, окруженную валунами. Там стояли качели с ржавыми цепями и несколько деревянных беседок. Я села кататься, весело раскачиваясь, размахивая ногами и отдаваясь наглой беспечности момента. Кто поставил среди этого глухого леса качели? Что за шутник здесь резвился? Мне было ровным счетом все равно. Качели тревожно скрипели, взлетая к небесам, а я отдавалась полету, расслабленно закрывая глаза.

Спустя несколько минут меня начало пробирать странное ощущение, что я здесь не одна, словно нечто огромное, злое внимательно рассматривает меня сквозь еловые лапы, впивается в меня колючим взглядом. Ужас наполнил все мое существование, липкий, вкрадчивый, безотчетный. Я еще не знала Бога, но в тот миг мысленно начала молиться, быстро спрыгнула с качели, и начала спешно уходить, а ощущение взгляда стало еще пристальней, еще настойчивее. Потом правое плечо почувствовало холодное прикосновение чужой руки. Я оглянулась, но сзади никого не было. Оглушенная страхом, я побежала назад к реке, но только запуталась, забираясь все дальше в глухую, зловещую чащу. И вот, в самой глубине черного, промозглого леса я, наконец, увидела то, к чему изначально шла, к чему бездумно стремилась.

— Неужели там была лестница?

— Именно! Но едва ли это меня обрадовало. Мне так хотелось назад к бабушке, чтобы погреться у костра и забыть это незримую охоту за спиной. Но было слишком поздно! Темная сущность загнала меня прямиком к сказочной лестнице. Та была из непривычного материала, имитирующего камень, со сложными, затейливыми узорами. Декоративная резьба на всей поверхности ступеней изображала причудливых ящериц, людей с вытянутыми головами, светящихся чудовищ. Что-то незримое подтолкнуло меня к ступеням. Я не могла вернуться назад, не могла не подняться на ступени. Мое тело не слушалось моей воли, а невидимый охотник за спиной дул мне прямо в спину, подгонял к цели. Я сама не заметила, как преодолевала высоту шаг за шагом, и ступени гудели, ритмично раскачивались. Это была почти музыка, сложный, непостижимый ритм, полный прозрения, красоты, математики и высшей истины. Я вливалась в эту звенящую силу, в эту непостижимый, призрачный мир. После наступила полная тишина. Я так испугалась этого полного отсутствия звуков после небесной музыки, что потеряла сознание, а после очнулась в темной, идеально квадратной комнате. На всех стенах этого поистине дьявольского места были развешаны старинные портреты в деревянных рамах. Дамы в роскошных туалетах, кавалеры в офицерских мундирах окружили все пространство помещения. Они уставились на меня пустыми, черными глазами, сверлили отчаянной злобой. Я закрыла лицо руками, закричала, а затем стала отчаянно молиться, прямо как на поляне с качелями. Видимо, кто-то за пределами этого жуткого места сжалился надо мной. От страха, усталости и перенесенных страданий я, наконец, заснула. Утром меня разбудил яркий солнечный свет. Я находилась в покосившейся, деревянной хижине в глубине леса. И что вы думаете? На стенах не было ни единого портрета! Только многочисленные окна окружали меня, слепили лучами солнца.

Известно ли вам, мои дорогие, как быстро может бежать человек в минуту роковой опасности? Едва ли, я искренне желаю вам этого никогда не узнать. Пусть хранит вас провидение от такого сурового испытания. Да, я выбежала из леса. Меня нашли поздно вечером на берегу реки. Мама, помертвевшая, словно состарившаяся на десять лет, упала на колени прямо на влажный песок, и, рыдая на моей груди, обливаясь слезами, долго повторяла: «Мы думали, что тебя навсегда потеряли, мысленно простились с тобой. Целых десять дней, целых десять дней… Бог услышал мои молитвы и явил чудо!». Не передать словами, как я жалею об этой выходке. Как много горя я принесла близким, сколько страха натерпелась! И все потому, что совсем не слушалась взрослых. Никогда, никогда не повторяйте моих глупых ошибок, будьте хорошими мальчиками. А теперь пора спать. Спокойной ночи, милые мои. Спите сладко, а я буду охранять ваш покой.

Месяц за окном серебрился и важно прислушивался к треску камина. Мурзик спрыгнул с коленей, лениво потянул спину и приоткрыл правый глаз, проверяя мальчишек. Те, затаив дыхание, глубоко задумались. Бабушка подошла к кроваткам, поцеловала внуков и, потушив камин, отправилась спать. Как только хлопнула дверь, вихрастая голова Васьки вынырнула из-под одеяла.

— Петька, дрыхнешь?

— Неа.

— Слушай, малой, завтра рано с утра скажем всем, что пошли на рыбалку, а сами двинем в лес. У берега давно привязана старая лодка. Страшно хочется на ту лестницу глянуть. Вдвоем мы этого незримого охотника легко размажем. Бабуля ведь одна бродила, да еще девчонка. Что с этих девчонок взять? Визг один, треск, как у воробья под коленкой. Что думаешь?

— Дааа, дело стоящее. Только разбуди меня, не забудь.

Вскоре мальчики заснули. Им снились воздушные шары в виде мухоморов и огромные качели, взлетающие прямо до небес. Равномерно тикали часы на столе, а Мурзик, сидя на полу и почесываясь от блох, косил зеленый глаз прямо на стену. Что он там видел, кого воображал? Ведь на стене ровным счетом ничего не было. Или это только казалось.

Обещание

Две недели назад не стало бабушки. Почти до самой смерти Антонина Константиновна находилась в ясном уме и здравой памяти. И хоть я прекрасно понимала, что возраст преклонный, а все мы смертны, но разве действует сухая логика в минуту расставания с самым близким, самым родным человеком? Перед смертью она лежала в кровати и нуждалась в моей помощи, а вечером, когда на улице зажигались первые фонари, мы долго беседовали, поднимали темы о скоротечности земной жизни, стремительно приближающейся смерти. Ее невозможно было избежать, а раз так, то мы решили следующее: когда бабушка уйдет за пределы физического существования, то она обязательно подаст мне знак с того света, каких усилий ей бы это не стоило. Откинув голову на подушку, бабушка закрывала выцветшие серые глаза и тихо бормотала:

— Даю тебе твердое обещание: я обязательно тебя навещу, если это действительно возможно. Не волнуйся, я сделаю это предельно аккуратно, чтобы не испугать. Я дам тебе знать, что я продолжаю существовать. Как? Я, если честно, еще сама толком не знаю. Там увидим.

Я холодела от предчувствия чего-то горького, непоправимого. Разлука была так близка, а я была так одинока. Что мы могли знать? Ровным счетом ничего. Как слепые котята, мы тыкались носом в эту короткую вспышку скоротечной близости. Бабушка открыла глаза.

— Помнишь, когда ты была совсем маленькой, я выращивала в палисаднике ситчики? Много их было.

— Флоксы?

— Да, их еще так называют.

— Конечно, помню, бабуля. Как же я могу забыть? Я бродила среди их буйного, яркого цветения и чувствовала себя очень счастливой. Детство, милое детство. Оно заканчивается, когда впервые понимаешь, что рано или поздно умрешь.

— Все мы там будем, нечего роптать и сокрушаться. Лучше послушай, что я тебе расскажу. На Руси существовала одна легенда. Правда это или нет — кто же теперь разгадает. Жила-была на селе искусная девушка-портниха. Славная была красавица, первая мастерица среди подруг. Встретился ей ласковый парень. Все при нем: ростом высок, а глаза как бескрайнее, голубое небо. Влюбились в друг друга до беспамятства. Люди часто видели голубков возле реки, где они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Спустя короткое время решили сыграть свадебку. Но злодейка-судьба позавидовала их счастью. Забрали жениха на войну, там и сгинул. Осталась портниха одна. Выплакала она все глаза по любимому. Забыла и голубое небо, и реку, и ласковый ветер. Сидела с утра до вечера у окна, обшивала людей, чтобы вырвать из памяти свое черное горе. Иголка мелькала в ее руках, а глаза застилали горючие слезы. И вот однажды, когда несчастная снова шила, из глаз ее упала слеза прямо на землю-матушку. И в этот самый момент вырос из земли чудесный, невиданный прежде цветок. Пламенный, как любовь в ее сердце, огненный, как капля его крови. Да, ушедший на тот свет не мог написать ей письма, но пришел другим способом, все-таки напомнил о себе. С тех пор в ее саду всегда росли эти яркие цветы, отзывались жаром на каждую оброненную слезу. Поверь мне: ничто не уходит в никуда, ничто не исчезает бесследно. То, что хранит сердце, будет жить вечно. Жди меня. Я обязательно, непременно докажу тебе это.

И я ждала. Похоронили бабушку, как и положено, на третий день. Я часто приходила на кладбище в то время. Наступили холодные, морозные дни. Деревья в белой бахроме трещали от стужи, а сердце словно застыло от невозможности изменить настоящее. Я стояла на могиле и тихо шептала:

— Бабуля, что же ты не подаешь мне никакого знака? Ведь мы же договаривались, что ты придешь, не забудешь меня, навестишь.

Слезы лились из моих глаз прямо на снег, но разве могут цветы победить суровую неизбежность зимы? Ответа не было. Я навсегда осталась одна. Вернувшись домой, упала ничком на кровать, накрылась с головой одеялом и долго, мучительно прорыдала целый вечер. Обессилев от слез, я сама не заметила, как провалилась в глубокий, обволакивающий сон.

— Просыпайся, девочка. Это я.

Я вскочила с подушки и уставилась на гостью. Передо мной сидела улыбающаяся бабушка, Да, это была точно она, но такая молодая, такая красивая! Ей было не более тридцати лет, а ведь умерла она ближе к ста! На ней было длинное белое платье с вышивкой, а густые золотистые волосы словно светились в сумраке комнаты.

— Бабушка! Ты пришла!

Я кинулась к ее коленям, спряталась лицом в складках платья, смеялась от неожиданного счастья. Слезы исчезли из моего сердца. Было так легко и славно сознавать, что она снова жива, что я ее действительно вижу!

— Ну конечно, моя Леночка. Здравствуй, моя родная. Наконец-то я могу поговорить с тобой. Только так и можем теперь разговаривать.

Я вскинулась, побежала за бумагой и ручкой. Пальцы мои дрожали, и я все время повторяла:

— Это же чудо, что мы можем поговорить, что я слышу тебя. Я обязательно должна все-все записать.

И я задавала вопросы, записывала, а она спокойно отвечала, словно никуда уже не торопилась. Я слушала эту подробную, детальную лекцию об устройстве мироздания и поражалась, как много она знает, как развернуто и уверенно отвечает. А ведь прожила всю свою жизнь в деревне, образования совсем не имела. Откуда такие познания? Я искренне восхищалась:

— Бабушка, как много ты знаешь! Кто тебе об этом рассказал? Где ты сейчас живешь?

— Живу в небольшом белом доме с голубыми ставнями. В нем всегда светит солнце и много цветов. И да, там по-прежнему растут наши любимые ситчики. Куда же я без них? Хожу в школу, учусь, вспоминаю прошлое. Я ведь так много забыла при жизни. Надо восполнять пробел. Как только припомню — сразу пойду работать.

— Работать? Куда?

— Еще пока не решила. Но точно знаю, что только туда, где будет хорошо моей душе. Работа без любви подобна тюремному заключению, верно? Мы выбираем лишь то, что действительно важно и нужно. Здесь мы не теряем время на всякие ничтожные глупости.

— А как понять, глупость это или нет?

— Это легко. Когда плывешь против течения — тебе становится тяжело. Главное, выбрать правильный ключ.

— Ключ?

— Да, именно. Иногда в школе мы ходим к воротам, перебираем огромные связки ключей. Рано или поздно дверь обязательно откроется. Но ключ всегда один. Только он поможет человеку настроиться на определенный уровень сознания и получить доступ к более глубоким сторонам понимания мира. Ключ навсегда закрывает наши страхи и сомнения. Просто знай о том, что все твои слабости закрыты на замок, а ключ только у тебя. Твой собственный путь к просветлению.

— Тебе нравится перебирать ключи целыми днями?

— Да, нравится. Мне здесь все очень нравится. Я действительно счастлива и свободна.

— А религии? Ты узнала, какая из них единственно правильная?

Бабушка опять улыбнулась. Глаза ее устремились в небо.

— Поверь мне, все не так, как мы себе представляем. Нет ни христианства, ни ислама, ни буддизма, ни иудаизма. Есть только единый источник, всеобъемлющий свет, из которого мы все состоим. И все мы — части единого целого. Но это только в школе. Пока мы ученики, мы пребываем в уютном, мягком свете, как в утробе матери. Но есть нечто за пределами этого теплого кокона. Я это твердо чувствую, я почти близка к разгадке. Свет — это приманка для души, чтобы она снова вошла в цикл перерождения, не осознав своей истинной природы. Когда бабочка бездумно летит на свет, она автоматически соглашается на новый контракт, на новую жизнь в ограничениях, забывая, кто она на самом деле. Ведь так легко потерять себя в праздной неге.

— А ты? Что решила ты?

— Я не тороплюсь. Я думаю. Я все еще подбираю ключ.

В окно скользнул утренний луч солнца, и я медленно открыла глаза. Я снова проснулась, а бабушки рядом уже не было. Осталось только послевкусие гармонии и умиротворения, которые я ощущала в процессе этого разговора. Сон закончился, но сохранилось нечто за пределами ночного забытья, нечто, что безмолвно взывало к вечному возрождению. На стуле рядом с диваном лежал ярко — малиновый цветок. Он горделиво отрицал забвенье, утверждая вечную жизнь.

Застывшее время

Теплый июньский дождь стучал по крыше дачного домика. В темных сумерках пахло жасмином и свежескошенной травой. Леонид Николаевич Смяглов, плотный мужчина в светлом льняном костюме, откинулся на спинку плетеного кресла и умиротворенно провозгласил своему другу:

— Скоро, по всей видимости, уже закончится. Уже не так лупит, как после ужина.

Виктор Александрович Востриков, худощавый брюнет с усиками и очками, сидел напротив, поджав под себя длинные ноги. Ему страшно хотелось снять промокшие от дождя кроссовки и просушить стопы, но врожденная деликатность не позволяла сделать этот незначительный каприз в присутствии посторонних людей. Он так долго добирался сюда в душной электричке, а затем бежал от дождя по полю, что ноги изрядно пропотели и грозили нарушить умиротворение вечера. Виктор Александрович маялся, но стойко терпел. Его приятель, в мягких домашних шлепанцах на босу ногу, наполнялся сытым блаженством после недавнего ужина.

Вскоре дождь действительно прекратился. Капли дождя стекали по стеклам, а небо очистилось и наполнилось влажными звездами. Юлия Константиновна, супруга Смяглова, принесла чай, бодро расставляла конфеты, варенья, теплые пирожки. В воздухе пахло влажной сладостью, медом, сливками, выпечкой и мятным чаем. И все бы было хорошо, если бы не эти проклятые, влажные носки! Исправила неприятную ситуацию жена друга, кинув проницательный взгляд на поджатые ноги гостя. Внезапно женщина расхохоталась.

— Витя, ну что ты мучаешься? А ты, остолоп, и не замечаешь смертных мук на челе друга. Сходи наверх, переоденься, наконец. Я тебе там кинула на кровать спортивный костюм. Одежда моего благоверного, обладающего при любой погоде отменным аппетитом, тебе точно впору будет. Ну, в кого ты такой скромняга? Сидит, лапки поджал, и ни гу-у.

Виктор Александрович с благодарными, сияющими глазами кинулся наверх. Спустя всего двадцать минут он, свежевымытый, переодевшийся, с удовольствием развалился в кресле на веранде. Ощущение чистого, сухого белья на теле, благословенной свежести после зноя дня, сытости и присутствия друга приводило его в восторг. А впереди еще чай, свежеиспеченные пирожки с повидлом! Это ли не простое, человеческое счастье? Глядя на Леонида Николаевича благодарными, щенячьими глазами, Востриков ликовал:

— Эх, Ленька, как здорово, как невозможно приятно жить! В саду сейчас мокро, деревья трясутся от сырости. А мы с тобой в надежной гавани, как два пришвартовавшихся корабля. В уюте, в теплой роскоши домашнего очага. Да еще и такие деликатесы вокруг! Вот ты не ценишь все это, разопсел в край. Для тебя вот этот священный пирожок — сущая безделица. Случайный кусок испеченного теста — не более того. Свинтус ты, вот ты кто, и всегда им был.

Востриков с наслаждением откусил край мягкой сдобы и закрыл от умиления глаза. Леонид Николаевич захохотал. Его красные щеки запрыгали и затряслись.

— Ешь, ешь, сирота ты моя непутевая. Вот найдем тебе путную бабешечку — и ты воспаришь гордым ястребом. А пока воробушек щипаный — наворачивай, не стесняйся. Юлька моя в этом деле мастерица. Ты бы еще отведал ее щец с телятинкой — дикое, первородное наслаждение. Богу душу можно отдать за одну тарелку! Эх, хорошо все же сидим. А небо какое, небо! Звезды чистенькие, словно сами водой окатились, улыбаются так по-детски. Да и время как будто замедлилось, запуталось в кружеве занавесок. Смотрит на нас сердечное, любуется, как в чашках остывает чай. Хорошо, Витька, чудо как хорошо!

Виктор Александрович, довольный, раскрасневшийся от чая, согласно кивал. Его тянуло на философские размышления в этот июньский вечер, пропитанный покоем и благодатью.

— Да уж, время — штука странная. Разница между двумя секундами и двумя неделями не так уж и велика, сказать по правде. Все зависит от дел, свершившихся в этот период. Эти дела изменяют нашу реальность. Мы строим бытие, существование наше этими значимыми, запоминающимися действиями. Ведь кажется: что такое эти две секунды? Пыль, финтифлюшка паршивая. То есть за две секунды мало что может измениться в нашей реальности, а вот за две недели горы свернуть позволено при желании. Как бы не так, Леня, как бы не так! Ах, сколько всего можно совершить за эти две случайных секунды! Можно всю жизнь перевернуть с ног на голову, взорвать предначертание человеческое. И вообще, знаком ли тебе загадочный эффект замедления времени? Случалось соприкоснуться?

— А то! У меня так замедлилось время, когда я в детстве наблюдал за шаровой молнией, залетевшей в дом. Она очень медленно облетела меня вокруг и потом мгновенно метнулась к двери, убив на кухне кота. Так и околел без покаяния. У него, вероятно, время бежало в привычном ритме. Потому что тварь неразумная, мистикой не увлекался. Жрал сметану на столе, а явления таинственные пропускал мимо ушей. Вот и настигла его кара небесная. Остались от подлого паразита лишь усы копченые, да глаза навыкате. Ха-ха-ха.

— Нет, нет, Леня, только не смейся. Ничего смешного здесь нет! Я внезапно задумался на счет ощущения времени за две секунды и за две недели. А ведь действительно, вспоминая момент двухнедельной давности, понимаешь, что эти две недели прошли, как две секунды. Разница лишь в том, что появились какие-то несущественные, блеклые воспоминания. Конечно, для человека есть разница между двумя секундами и двумя неделями, но отличаются они не только количеством произошедших событий, но в первую очередь эмоциями, которые эти события окрашивали. Бывает череда серых, бесплодных дней, ничем не отличающихся друг от друга, а бывают даже краткие по времени события, которые вспыхивают яркими искрами, а запоминаются навсегда. Не зря говорят: жизнь — не те дни, что прожиты, а те, что запомнились. Именно поэтому нас сейчас так радует чистое небо после двух недель сплошного дождя. Мы насыщаем наше время эмоциями, наполняем его энергией и смыслом, делимся друг с другом, растем и постигаем скрытую истину. Разве не так?

— Все именно так, Витя, как ты говоришь. — Юлия Константиновна, невольно подслушавшая беседу двух друзей, села на кресло рядом. — Мир наш непостижим, но взывать к моему супругу после плотного ужина — затея пустая. Он тебе и про кота околевшего байку придумает, и поглумится над высоким слогом. Он и сам как тот кот — насыпать ему корма в миску, обеспечить теплый лоток, диван предоставить — он и доволен, большего не требуется. Ууу, глаза бесстыжие!

Муж благодушно рассмеялся.

— Радуйся, Куся, что в тапки не гажу. Благородный, породистый, воспитанный экземпляр. Ха-ха-ха. А знаешь, Витя, у кого самые счастливые и толстые коты? У ворчливых старушек со склерозом.

Юлия Константиновна показала язык, хлопнула мужа полотенцем по голове и убежала в дом к детям. Внезапно Смяглов стал серьезным и, взглянув в ночное небо, глухо пробормотал:

— Да, это все шутки, конечно. А что такое шутки? Это наш суетный способ заглушить боль. Инстинкт самосохранения, можно сказать. Дааа, крепко меня зацепили твои слова, Витя. Открою тебе страшную истину. Времени не существует. Но что существует, так это сложные умозаключения ума и вера в его проекции. Время это проклятущее живет по своим законам, бежит или останавливается в зависимости от того, в каком состоянии находится наш ум. Страшно все это, а страшно, потому что непостижимо. Не знаю, почему людям, собственно, страшно. Странные… Бояться надо маньяков или живых убийц, а также собственной дурости, пошлости, подлости, ханжества и невежества. А все эти домовые, вампиры, пришельцы и так далее — полная ерунда. Ну, пропали и пропали. Ну, появились и появились. Народ любит создавать себе проблемы на пустом месте. И вместо того, чтобы копать в неизвестном направлении, трясется как последний клоп на ветру. Все, что находится за пределами нашего убогого понимания, граничит для нас с опасностью для нашей случайной, ничтожной жизни. Противно, Витя! Чувствую собственную слабость, а ничего поделать не могу.

Виктор Александрович вскинулся и задрожал от внутреннего напряжения.

— А может, и не зря страшно, а, Леня? Есть мнение, что нашу бедную планету уже очень давно захватили инопланетные паразиты, которые питаются густой, черной энергией страха, мучений, сомнений, тоски и смерти. После смерти физической оболочки душа попадает к ним, где у нее стирается память. И после эти высшие существа обнуляют твое сознание и отправляют душу назад на землю, чтоб добыча этой энергии длилась бесконечно. Не вырваться из этого конвейера страданий человеческих. Только подумай, осознай! Понятно, что и мучители наши не без греха, допускают ошибки. Поэтому и случаются сбои в виде воспоминаний о прошлых жизнях, эффекта замедления времени. Человечество бьется, убивает друг друга, развязывает кровавые войны лишь для того, чтобы злобная сволочь кормилась и жирела. Эти паразиты создали матрицу, компьютерную программу, по законам которой наше рабское человечество и живет. Точнее, не живет, а тщетно пытается выжить. А что, если нет никакой кармы и накопления опыта при многочисленных воплощениях? Иначе, зачем тогда убирать нашу память, начинать все заново, без права на свободу воли?

— Все может быть, друг мой. Слепые мы, слабые твари. А вот тебе доказательство твоих слов, но уже без шуток. Был со мной случай в детстве. Приехали мы с мамой в гости к каким-то дальним богатым родственникам. Один раз их навестили, да и зашли всего на час, но запомнилось мне это событие на всю оставшуюся жизнь. Странный это был дом. Словно и не дом вовсе, а самый настоящий музей. Стеклянные шкафы со старинной посудой, фарфоровые статуэтки, картины в массивных позолоченных рамах. Тетя, полная, благообразная женщина с пышным начесом, потрепала меня по щеке и сказала, что скоро будем пить чай. Мама пошла на кухню, чтобы помочь хозяйке, а я на минуту задержался возле огромного дубового шкафа с фарфоровой супницей за стеклом. Не знаю, что со мной произошло в тот момент, но мне страшно захотелось посмотреть, что там внутри, под ее куполообразной крышкой, прямо руки зачесались от любопытства. Мне почему-то казалось, что там спрятался дух этого зловещего дома, сам домовой. Я не удержался и, приоткрыв шкаф, взял крышку в руки, и в этот самый момент меня позвали на кухню. Я так вздрогнул от неожиданности, что противная крышка выскользнула из рук. Я с ужасом замер, наблюдая за ней. Я словно остолбенел, превратился в намагниченное облако.