Истоки и тени

— Ну, что там на личном фронте? Завела себе хахаля?

Ира краснела, сбивчиво оправдывалась:

— Нет пока. Не встретила свою судьбу.

Бабища махала рукой, скрипела огромным кожаным креслом и наставительно провозглашала:

— Судьбу будешь ждать — старой девой сгниешь. Под лежачий камень копейка не закатится. Сама же лично видела: Андрюша из отопленцев тебе глазки строил. Что стоило ответить? Не переломишься ведь от улыбки. Блинчиков бы ему принесла, котлеток. Смазала бы, так сказать, винты и гаечки у холостяка. Мужика надо брать тепленьким, пока обращает внимание. А сиськи обвиснут — кому ты будешь нужна.

Ира мучилась, нервно перебирала руками. Этот самый Андрюша из соседнего отдела был вульгарным толстяком, изо дня в день изрекающим пошлости и сальности. Верхом его галантного обращения считался хлопок по заднице. Так он обычно признавался в любви зазевавшимся особам женского пола. Ира ненавидела его всем сердцем и всячески избегала. Однако заявить о своем настоящем отношении к этому пылесборнику мешала врожденная тактичность. И Ира краснела перед бабищей, унижалась без причины и лгала.

— Андрюша Ваш Светой-сметчицей давно увлекся. Я для него не гожусь. Ростом слишком высока, да и готовить особо не люблю. А Андрюша, насколько мне известно, любит плотно покушать.

Подобное заявление о полной непригодности на кухонном фронте привело к тому, что брови у коллеги сдвинулись в кучу, а глаза покрылись лаком презрения. Оттопырив огромную нижнюю губу, бабища протянула:

— Нууу, мать. Кому же ты такая нужна будешь? Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Да уж, Андрюшенька наш пожрать мастак. И правильно делает: хорошего человека должно быть много. А на тебя глянуть тошно. Мужики не собаки — на кости не бросаются. Иди и учись кулинарной науке, пока еще последний поезд не ушел.

Эта мерзкая, упитанная баба закидывала несчастную Иру шаблонными фразами, топила в бытовой пошлости гороскопов, прогнозов погоды, соусов для рыбы. Девушка возвращалась домой после работы с разбитым сердцем, выжатой до основания душой. Дни превратились в серый товарный поезд, бесконечно загораживающий горизонт и само небо. Да, Ира больше не замечала небо, совсем забыла про него, вычеркнула из сердца. Куда исчезли малиновые облака, золотистая нежность рассвета? Все померкло и растворилось в сумрачных буднях, прозябании и тщетном ожидании чуда на выходных.

Чуда не произошло. Бежало время, а Ира все так же оставалась одна. Коллеги подтрунивали за спиной и давно махнули на нее рукой. С кем ей было знакомиться, в кого влюбляться в этом затхлом подземелье без окон, без розовых облаков? Она словно попала в темницу провинциального города, без права на амнистию. Ира сплетничать не любила, особенно о людях, которые ей ничего плохого не сделали. Но приходилось работать бок о бок со злыми языками, насквозь пропитанными ядом. Калугина старалась избегать этих разговоров, а вскоре почувствовала, что к ней начали относиться, как к изгою. Отношения портить не хотелось, но и слушать эту болтовню, а тем более, участвовать в ней сил совсем не было. Ира молчала и ощущала вокруг себя непримиримую злобу, глухое отторжение. Она была чужеродным цветком в этом болоте, но раскрыться не могла, и стебель ее увял в этой клоаке всеобщей ненависти и злобы.

Однажды ночью Ире приснился страшный сон. Случилось это прямо в ночь после дня рождения, когда ей исполнилось сорок лет. Женщина смотрела в окно, и видела, что небо горит красно-оранжевым огнем. Это не был привычный рассвет с его пламенеющими красками. В воздухе запахло гарью, а вся поверхность горизонта скрылась за черной завесой дыма. Ира вышла на балкон и оцепенела. Она смотрела на соседний дом, а двери всех подъездов были открыты, и в воздухе зависла страшная, мертвая тишина. Калугина вдруг осознала, что ничего живого уже нет, и никогда не было! Ни людей, ни животных, ни птиц — никого. Тихо, и только ветер дует. Потом земля сморщилась, вспучилась и изверглись вулканы. После все исчезло.

Задыхаясь от ужаса, Ира проснулась и быстро выпрыгнула из кровати, подбежала к окну. Она смотрела на пробуждающееся небо и не узнавала. Где яркие краски? Где вызывающая сила малиновых и спелых облаков? Тусклые небеса глядели на нее с грустью, обесцвеченные, выхолощенные, бледные. Они уподобились жизни без права на надежду. Ира продолжала брести в тумане жизни. Каждое новое утро женщина перед работой смотрела в окно, но уже ни разу не видела прежнего буйства красок. Цветы завяли и засохли, шафран растворился в наваристом супе. Она напрасно ждала чуда, оно забыло дорогу к ее дому.

Однако спустя пару месяцев приоткрылось окно. Саша Носиков зашел в кабинет бодрой походкой, подмигнул дамам в кабинете и лихо представился:

— Я — ваш новый сотрудник. Прошу ненавидеть или обжаловать.

Ира очнулась и пристально уставилась на этого приятного мужчину. Он так выгодно выделялся в этом затхлом пространстве — сильный, уверенный, стильный. Пальто нараспашку, небрежные локоны на лбу, а, самое главное, в глазах незнакомца горел живой огонь. Тот самый огонь, который осветил эту пыльную каморку всего за одну минуту. С тех пор Ира не знала покоя. Саша… он был везде. Он виделся ей перед сном, заражал весельем, острил, строил озорные рожи, очаровывал даже самых безнадежных, узколобых дур. Бабища за соседним столом хихикала и отмахивалась руками от комплиментов, закатывала к потолку выпуклые глаза. Саша протягивал ей шоколадку и восхищенно шептал:

— Вы так прекрасны сегодня, Варвара Сергеевна! Вам удивительно к лицу этот фиолетовый шарфик. Само очарование! Вы решили разбить мое хрупкое сердце.

Толстуха лоснилась от удовольствия и тянула жирным голоском:

— Хи, хи, хи, наглый развратник! Знаешь, стервец, как доставить удовольствие женщине!

Подобное поведение было тем более удивительно, что раньше в круг удовольствий бабищи входила только вкусная, сытная еда. Ее не интересовали театры, книги, философские беседы, научные статьи. Лишь свиная рулька или парная котлетка вызывали неизменную улыбку и благорастворение на лице. Она обычно шептала после обеда, прикрыв глаза:

— Ах, какое же я получила удовольствие!

Словом, Саша нашел подход даже к этому черствому, низменному сердцу. А вот Ира его действительно заинтересовала. Тихая, серьезная молодая женщина у окна почти всегда молчала. Говори лишь ее черные, огромные глаза на бледном лице. Прекрасные глаза, наполненные грустью и обманутыми надеждами. Было в этой тонкой, изящной брюнетке нечто от былых эпох. В ней дремало время, когда барышни отправлялись за своими женихами в Сибирь, жертвуя положением в обществе, отрицая осуждение ближних, отдаваясь целиком своей единственной любви. Однажды Саша подошел прямо к столу Калугиной, сел на стуле рядом, а затем долго и внимательно смотрел ей прямо в глаза.

— Честное слово, есть в тебе что-то от тургеневских девушек. Та же тайна, та же скрытая сила. Что же тебя так гнетет, не дает покоя?

И Ира открылась. Ей вдруг до боли захотелось поделиться с Сашей своими тревогами, своим страшным сном. Он ведь такой умный, такой тонко чувствующий, такой внимательный! Носиков слушал, склонив голову, а после тихо, задумчиво произнес:

— Голограмма в подсознании! Известный голографический принцип вселенной. Волновая природа эфира. Ничего нет, совсем нет… есть только волны, точнее, материя со свойствами волны. Мы живем в поле высшего разума. Мы воображаем друзей, врагов и даже любовь. Все держится на вере: даже хождение по земле, даже привычное поедание сосиски в тесте. Мир есть проекция духа через призму сознания. Мир есть волна, иллюзия, сон. Тебе снится сон, что ты бодрствуешь. А бодрствуя, ты в реальности спишь. Научись управлять иллюзией — и ты спасена.

Ира слушала с замиранием сердца, любовалась черным локоном, упавшим на его лоб, его сухим спокойствием. Саша откинулся на спинку стула и уверенно, широко размахивал рукой.

— Материализация мысли зависит от концентрации ментальной энергии. Добавить плотности — и дело в шляпе. Воображаемое необходимо насыщать энергией до результата, оно должно подпитываться энергией сердца. Есть альтернативные реальности, они рядом с нами. Управляй, открывай и царствуй!

Ира смотрела на него и мечтала о той реальности, где Саша приносит ей цветы и признается в пылких чувствах. Он был для нее не просто коллегой, а Буддой, путеводной звездой, самой бесконечной вселенной. Мужчина отчеканивал слова, наслаждаясь тем восторженным впечатлением, которое вызывал у слушательницы. А она внимала, не смея вздохнуть, любовалась его гордой посадкой головы, его ленивыми, уверенными жестами.

Прошла неделя. Однажды Ира решилась и испекла пирог с малиновым вареньем. Это было единственное блюдо, которое у нее выходило весьма искусно. Саше, вероятно, понравится: он ведь такой лакомка! С бьющимся сердцем Калугина подходила к комнате отдыха, где часто заседал ее мужской идеал. Ира наконец решилась. Она должна была признаться в своих чувствах. Сил терпеть больше не было! Он поймет… он ведь такой умный, такой проницательный. Саша не может не чувствовать их взаимного притяжения, симпатии родственных душ. Вероятно, много тысячелетий назад, когда на небе только проявилась звездная пыль, они уже знали друг друга. Именно отсюда их внезапное узнавание, близость взглядов, идей, устремлений, смыслов.

Дверь была открыта нараспашку. Прямо из проема доносился жидкий тенорок Андрюши, захлебывающийся смехом:

— Ну, поздравляю, брат! Алинка — вполне аппетитная телочка. Прямо-таки помолвлены? Ну что же: крупик округлый, бюстик выпуклый — все при ней. Вполне понимаю и нисколько не осуждаю! Одно плохо — старовата малость. Как-никак, уже тридцатник стукнул. А я вот если и решусь когда-нибудь окольцеваться, то выберу себе не старше двадцати пяти. Запах, понимаешь, уже не тот. Люблю, когда женщина пахнет сладостью. Чем старше — тем острее, копченее что ли. Кому нужна скумбрия вместо сирени? Согласен?

Раздался звонкий, заливистый смех Саши.

— Ха-ха-ха. Да уж, мешать селедку под шубой с бренди крайне нежелательно — грозит несварением желудка

Ира оцепенела, застыла на месте. Окно в конце коридора сдавила темная, мутная пелена. Приближались сумерки. Она напрасно ждала яркое небо на рассвете. Закат не заставил себя ждать, а дождь полностью смыл его краски. Наступила серость. Ведь серость — это не хмурое небо, это даже не мокрый асфальт, это полное отсутствие цвета в сознании. Так утверждал Саша.

Нечаянная радость

Березовая роща убегала вдаль. Рельсы отливали серебром, а колеса стучали без устали. Вагон плавно раскачивался и трещал, а Димка Рябой, тощий и развязный парнишка в спортивном костюме, горланил под гитару блатные песни. Маша Строганова, тихая, скромная отличница с ужасом смотрела на компанию, в которой случайно оказалась. Парни и девушки ехали на дачу, оглушенные весенним счастьем и молодыми соками жизни. Громкие, безжалостные и неугомонные, они буквально терзали собой вагон, отравляли спокойный воздух электрички. Машу смущало все: и сальные подколки в ее сторону, и наглые торгаши, бодро пробирающиеся по вагону с колбасой и шоколадками, и неприятные песни, и шелуха от семечек под ногами, и карты, раскиданные на сиденьях, и глухо звенящие бутылки пива. Ей был чужд этот дикий разгул без правил. Маша привыкла прятаться в тихой комнате с книгой, рисовать, учиться, мечтать. Ее внутренний мир был соткан из призрачных грез и розовых облаков. А здесь был шторм жизни, грязный плевок в лицо. Если бы не Миша Букин, тихий, странный парень в углу сиденья, она бы никогда не решилась на подобную авантюру. Он пригласил Машу на дачу, а она не смела отказать.

В присутствии этого безмолвного парня девушка всегда терялась, забывала слова. Маша часто видела его в окне, и Миша ей очень понравился. Он был всегда очень отстранен, никогда не улыбался, темно-карие глаза смотрели с волчьим вызовом и злостью. Парень часто бродил под ее окнами, иногда бросал взгляд на Машу, но затем быстро отводил глаза и напряженно смотрел себе под ноги, а затем снова пристально в окно. Длилась эта бессмысленная прогулка часами. Затем Миша глубоко вздыхал и понурый, ожесточенный уходил обратно во двор к своим друзьям. Повторялось это немое топтание под окном месяца три. Маша писала стихи об этом загадочном парне, наделяла его свойствами Байрона и втайне мечтала о запретной любви за пределами теплой квартиры.

И вот наступила весна. Ручьи журчали под ногами, голуби ошалели от счастья, а солнце слепило так ярко, что хотелось кричать от счастья. Видимо, лед сдвинулся и в душе застенчивого подростка, потому что однажды утром он подошел к Маше и пригласил ее на дачу. И вот они ехали в этом шумном вагоне, и Маша не смела дышать от напряжения и страха. Она уехала втайне от родителей, сказала, что будет разбирать математику у Ирочки, своей лучшей подруги. Эта мелкая ложь душила чистое сердце. Девушка чувствовала себя неуютно и плохо, а карты хлопали о сиденье с глухим треском. Дурно пахло пивом и потом, а игроки, возбужденные, алчные, скидывали карты, затем снова набирали и без устали матерились.

Внезапно этот мутный, липкий дурман разрезал голос певицы, вошедшей в вагон. Темноволосая, высокая девушка улыбалась и нежно пела, и слова песни лились словно из другого мира, который остался на давно забытой станции.

— Жил был художник один,

Домик имел и холсты,

Но он актрису любил,

Ту, что любила цветы.

Он тогда продал свой дом,

Продал картины и кров,

И на все деньги купил

Целое море цветов.

Девица рядом пронзительно взвизгнула:

— Прикинь, море цветов. Вот же дурак, гы-гы. Кому такой идиот сдался?

Димка Рябой оскалил желтые, крупные зубы:

— Кстати, актуалочка. Нужен совет дружеский: думаю пойти на свидание с четкой цыпочкой. Че взять: цветов или пивка?

Раздался гул голосов. Компания зашлась лошадиным ржанием, давала советы с циничным размахом:

— Бери и то, и другое — не ошибешься. Цветы — девушке, а себе — темного пивка себе для храбрости.

— Только огромную шаурму! А то вдруг она не бухает, а на цветы у нее аллергия.

— Если не бухает, то дура конченная, пусть проваливает. Хотя шаурму бери — это тема. А к шаурме — литрушку пива!

— Да, Димон, цветы точно не бери. Цветы сейчас стоят до фигища. Купишь только дохлую хризантему в лучшем случае. Не позорься, сиди и передергивай дома, если цветы задумал. Да и вообще, цветы — бесполезные веники, уместны только на кладбище. Настоящей бабе надо пожрать с продолжением.

Девица рядом с Машей согласно затараторила:

— Верняк! Мне на день рождения часто дарят веники бездарные, а я сижу, смотрю на них и думаю: е-мое, столько денег угрохали на хрень, которая засохнет через неделю или две, а вот сколько макарон можно было бы затарить на эти бабки! Просто я практичная и не понимаю, зачем цветы дарить. Мне мой бывший вместо ссаных роз притарабанил как-то связку бананов. И на следующее утро он превзошел сам себя, написав мне что-то вроде «я — волосатая горилла, хочу тебя как сладкий банан». Вот это, я понимаю, высший пилотаж!

Маша слушала эти грубые мнения, и у нее кружилась голова. Хотелось убежать, скрыться в березовой роще за окном, больше не видеть этих пошлых лиц, пьяных глаз. Миша словно понял ее мысли. Он вдруг взял девушку за руку и вывел на перрон незнакомой станции. Запах алкоголя исчез, и воздух наполнился весенней свежестью, тихим, дурманящим счастьем. Они шли среди пробивающейся зелени, и сквозь стволы берез играли лучи солнца, путаясь в светлых волосах Маши, резвясь в напряженных зрачках ее спутника. Старушка на перроне продавала первые ландыши, и свежий, терпкий запах стоял в еще прохладном воздухе. Светлые глаза на сморщенном лице сияли добротой.

— Возьмите, деточки, цветы. Видите, какие бутончики беленькие, чистые. Христианское поверье говорит, что в светлые лунные ночи, когда вся земля-матушка еще дышит глубоким сном, Пресвятая Дева, окруженная венцом из серебристых ландышей, появляется иногда тем из счастливых смертных, которым готовит нечаянную радость.

Угрюмый парень вдруг неожиданно купил букет и протянул его раскрасневшейся Маше. В этот самый момент на его лице появилась теплая улыбка, и он ласково произнес:

— Вот и к нам с тобой пришла радость. Мы, наконец, вместе.

Когда влюбленные вернулись в электричку, то еще находились в тумане первого признания. Держась за руки, обмирая от нежности, они возвращались в грубую жизнь. В каком вагоне они были до этого судьбоносного выхода на перрон? Кажется, в третьем. Итак, первый вагон с сонными дачниками, второй — с унылыми рабочими, вот и третий. Ребята остановились, как вкопанные. Третий вагон был абсолютно пуст, лишь на отдельных сидениях дремали одинокие пассажиры. Они побежали в четвертый, в пятый — тщетно. Влюбленные так и не нашли своей разгульной компании. Громкий лай гитар исчез, как и растворилась наглая, развязная компания. Где они были? Куда пропали? Маша и Миша напрасно перебегали из вагона в вагон, возвращались в начало поезда. Друзья безвозвратно исчезли, словно они никогда не существовали. Они внезапно испарились, пытаясь не осквернять это хрупкое, внезапно возникшее счастье. Влюбленные нисколько не жалели об этом. Они сели на свободное сиденье и долго смотрели в глаза друг другу. А ландыши окружали их первое чувство нежной, прозрачной сладостью. Как долго это длилось? Сложно сказать. Десять минут или целую вечность — разве это так важно в мгновение взаимных чувств? Они растворились во времени, слились с дыханием вселенной. Танцуя в космосе, добрались до рая и исчезли, чтобы их никто и никогда не нашел. Но даже в раю существуют тени. Тень, перебившая аромат ландышей, склонилась над парой. Она дышала пивом, скалила желтые зубы:

— Вот они — голубчики, попались! С какого перепугу вы пропали? Ромео и его Жулька! Мы уже решили, что вы с концами спрыгнули на той станции. Все вагоны перерыли. Предупреждать надо! Глянь ты — веник! Шуры-муры крутите втихаря? Крылышки расправили? А я вам крылышки сейчас живу отсеку. Выходим, спускаемся с небес, приехали! Станция — Земля.

Лестница в небо

В камине уютно потрескивали дрова. Покой обволакивал душу теплым одеялом. Хотелось наблюдать за призрачными искрами и слушать, слушать, слушать. Бабушка читала газету, съежившись в кресле. На коленях у нее сидел старый, глухой кот с оборванными ушами. Его знатно потрепала жизнь, этого рыжего пройдоху и негодяя. Знавал он и ласки загульных дам, и степные травы, и драки до последней капли крови. Бабушка тоже видела многое. Васька и Петька уже знали об этом и теперь, сидя у камина, слезно молили:

— Бабуля, ну расскажи нам на ночь что-нибудь страшное!

Мария Сергеевна мягко улыбнулась.

— Поздно уже, милые. Спать давно пора. Завтра утром мне напомните.

— Ну, бабушка, ну, пожалуйста! Всего одну твою историю из жизни, а потом сразу спать! Даже Мурзик еще не спит, косит глазом. Он ведь тоже хочет послушать! Пожааалуйста!

— Ну, хорошо, всего одну расскажу. Быстренько ложитесь в кровати, и я начну.

Ребята не заставили себя ждать. Через минуту они уже лежали под одеялами, а глазки сияли любопытством. Мария Сергеевна отложила газету в сторону и заглянула прямо в камин, словно вспоминала что-то утерянное за пределами этого мира.

— Слушайте же. Случилась это по-настоящему жуткая история много лет назад. Была я тогда совсем маленькой девочкой. Да-да, не смейтесь. Это сейчас я сморщилась и окривела, а прежде была сущим пострелом. Отец называл меня Читой-дритой, потому что ни минуты я не могла усидеть на одном месте. Все мне было интересно, все радостно. И вот однажды, в сырой летний день, хотя я еще была достаточно мала для похода, мы отправились на остров. Переплыли на старой лодке реку, поставили палатки на берегу. Вся наша дружная семья была вместе в этом диком, почти необитаемом месте: бабушка, папа, мама, брат, сестра, и даже собачка Жулька бодро копала песок у воды. Жили два дня очень дружно и весело. Исследовали остров, плавали, ловили рыбу, варили уху, жарили шашлыки, запекали картошку. Песни, разговоры, шумный смех взлетали в ночное небо вместе с искрами костра.

Бабуля моя, царствие ей небесное, постоянно повторяла: «Лес — существо живое, древнее. Если приходишь в лес — обязательно поздоровайся с хозяином, расскажи ему о своих намерениях. Не шуми, не мусори, не ломай веток без нужды, не обижай птиц и животных, не разоряй гнезд и муравейников. Я по глупости малолетней считала, что бабуля бредит в силу возраста, и прислушиваться к ней — особого смысла нет. Показывала старушке язык и бежала к реке, с размаху прыгала в воду прямо в одежде, срывала кувшинки и кидала их на берег, где они засыхали на солнце, увядшие, грустные. Помню, отец хватал меня за косичку и выговаривал:

— Напрасно ты, Чита-дрита, не слушаешь бабушку. Она много пожила и еще больше знает. Земля на этом острове, действительно, непростая. Много веков назад здесь шли войны, весь этот лес залит кровью и страхом. К тому же в древние языческие времена здесь повсеместно применялись оккультные практики. Однажды и ты узнаешь то странное ощущение, будто кто-то незримый за тобой наблюдает. Что-то здесь не то, что-то здесь не так. Особенно остерегайся в этом лесу на острове одиноко стоящих лестниц. К ним лучше совсем не подходить.

Я смеялась и дерзко спрашивала, почему. Мне казалось, что папа напрасно сочиняет эти нелепые байки. Я ведь уже была достаточно взрослой, чтобы не вестись на рассказы о том, что коза ходит за малыми ребятами, чтобы бодать их в бок. Отец, однако, в тот момент почему-то стал особенно задумчивым и, качая головой, сердито ответил:

— Зря ты, егоза, хихикаешь. Во многих странах мира в лесах или национальных парках есть одиноко стоящие каменные лестницы. Некоторые из них очень древние, были возведены тысячи лет назад. Объединяет их всех жуткая тайна, так как совсем неизвестно, что раньше находилось на этом месте, кто оставил эти странные сооружения в глухих местах. Иногда эти внеземные строения существуют всего несколько часов, а затем исчезают, оставляя после себя черные, выжженные пятна на поверхности земли. Словно их никогда и не было. Много, очень много людей пропало в этих лесах, и на месте их исчезновения часто видели эти странные, одинокие лестницы. Не пугайся, девочка. В большинстве случаев, если взобраться на эти ступеньки, ничего не произойдет, но лучше не надо пробовать. Чем черт не шутит!

В шумерской мифологии по лестницам спускались боги, чтобы общаться со смертными. В библейском сне Иаков видел ангелов, парящих по лестнице между мирами. В эзотерике лестница — путь к самосовершенствованию и инициация: чем выше ты идешь, тем ближе к тайне. Возможно, это портал, но портал в нижний астрал, в самый настоящий ад. Там все звуки леса исчезают, стоит только мертвая тишина. Тишина — это полное отсутствие жизни, ведь жизнь без звуков подобна самой смерти. Лестница в небо, вероятно, предназначена для человеческих душ, покидающих землю. Не случайно, взгляд умирающего устремлен ввысь, куда вскоре направится его душа. Лестница предполагает связь видимого с невидимым, возможность диалога духа и материи. Она похожа на путь от невежества к познанию, на мост между небом и землей, на связь между фантазиями и реальностью. Однако я отвлекся. Тебе всего этого еще не понять. Просто будь осторожна в этих лесах. Бабушка совсем не шутит, уж ты мне поверь.

На следующий день родители отправились на другой конец острова, а мы с бабушкой остались одни в палатке. Накрапывал дождь, и отец не хотел, чтобы мы простудились. Но разве удержись любопытное сердце прирожденной первооткрывательницы? Пользуясь тем, что бабушка задремала после обеда, я быстро натянула резиновые сапоги и старый дождевик, и, пробираясь сквозь густые заросли, храбро отправилась в лес искать волшебную лестницу в небо. Я взяла с собой два куска хлеба, огурец, нарезала колбасу, и считала, что этой незамысловатой еды мне вполне хватит до самого ужина. Меня разбирал смех, даже тряслись щеки. Мне искренне казалось, что я совершила неслыханную дерзость, так как обвела всех этих предсказуемых взрослых вокруг пальца. Когда мама и папа вернутся, я буду смирно сидеть рядом с бабушкой, а на все вопросы просто отвечу, что случайно заснула рядом на полянке. Сестра моя — мерзкая зануда, с ней даже не стоит делиться подобным вольнодумством. Сразу наябедничает, сорвет все планы. А вот Сашка еще слишком мал для подобных приключений. Нет, нет, пусть лучше сидят с бабушкой, справлюсь одна!