Истоки и тени

— С передачей прав на владение автомобиля разберемся через неделю. Сначала оклемайся, как следует, приведи себя в порядок — без слез на тебя не глянешь. Сегодня ночью отправишься на тот же окаянный перекресток. Отнесешь купюры, разбросаешь их на дороге, а потом станешь кружиться по часовой стрелке и читать эту молитву. И да, сдувай с ладоней невидимую пыль. Глазами ее не разглядеть, но руки твои по локоть в могильной земле. В конце обряда упадешь на колени и попросишь прощения за свою жадность у матери-земли. Сразу почувствуешь облегчение. Затем возвращайся домой и спи, сколько сможешь. Проснешься обновленный — сразу ко мне, займемся машиной. И только попробуй меня обмануть: проклятие тут же вернется, уж я постараюсь. Ах, да, не пытайся увильнуть. Всегда помни, что не в деньгах счастье.

И ведьма ушла, громко хлопнув дверью. Ровно в два часа ночи несчастный Иван Александрович в точности выполнил все ее указания. Он раскидывал купюры и исправно кружился, нашептывая древние слова, падал коленями на холодный асфальт, просил прощения и безутешно плакал. Трудно было представить еще год назад, что этот умный, интеллигентный мужчина способен на подобное безрассудство.

На балконе соседнего дома стояла соседка Наталья Владиславовна, уборщица, и с удивлением наблюдала за своим давним знакомым. Женщина она была чрезмерно активная, не равнодушная к чистоте и порядку в местах общего пользования. Ей сегодня не спалось, а полная луна светила в окна так ярко, что не было ни малейшей возможности сомкнуть глаза. Глядя на вращающегося как волчок Киселева, «Славовна», как ее называли все жильцы, живо смекнула:

— Неспроста он там трется. Что-то знает паразит! Я давно заметила: где халява, там и этот субъект. Честные люди на перекрестке кружиться не станут, особенно по ночам. Пойду-ка я проверю этого негодяя, выведу его на чистую воду! Глянь ты, глянь ты, карманы выворачивает! Вот же аспид ползучий! Мусорок на вас все не хватает! Загадили весь двор! Ироды!

Незримый дух

Маленькое село, расположенное вдали от проезжих дорог, утонуло в снегу. Дом, в который недавно переехали Соловьевы, стоял на самом отшибе. Едва ли его можно было назвать уютным. Темный сруб давно почернел, словно впитав в себя многочисленные беды и заботы былых жильцов. Ободранные обои, подслеповатые маленькие окна, скрипящие, рассохшиеся половицы — все вызывало некое внутреннее напряжение и тревогу. Было темно и мрачно, печь пришла в полное запустение, а герань в горшке давно засохла. Словом, когда семья впервые взобралась вверх по занесенным снегом ступеням и переступила порог, сразу стало как-то не по себе. Но делать было нечего: других домов для съема пока не предвиделось.

Виктора Андреевича отправили сюда, в Богом забытый край, по работе, и жена, верная подруга инженера в печали и радости, безропотно отправилась за ним. Едва войдя в дом, Наталья Николаевна поежилась и произнесла:

— Какое гиблое место! Даже воздух какой-то особенный, затхлый. Пахнет грибами, старой одеждой и запущенной горечью. Мне прямо видится, как из этой покосившейся двери выносили бордовый гроб с золотым крестом, а прямо на этой кровати умирал хозяин в страшных мучениях. Мне почему-то кажется, что здесь погибло много жильцов, и ни у одного из них не было счастья при жизни. Витя, я прямо чувствую, что это место проклято. А мое чутье меня еще никогда не подводило. Может, все-таки подыщем что-нибудь более приемлемое?

Уставший муж досадливо пожал плечами. Он поставил на пол чемодан и глухо ответил:

— Не придумывай, Натали. Вечно тебе мерещится зло там, где оно никогда не ночевало. Ты меня извини, но искать такой дом, где никогда не умирал жилец — дело неблагодарное. Да, и болели здесь, и муки претерпевали, и вешались, и убивали друг друга, и стрелялись, и подрывались на минах — сомнений в этом у меня, конечно же, нет. Вся человеческая история построена на крови. Даже если не в этом доме, то на земле, где он построен, гибли массово, ненавидели друг друга, душили. Такова уж природа человека — без конфликта никак. Не придумывай всякую околесицу, не мучай себя. Давай лучше разбирать вещи. Да и Ванечке уже давно пора спать.

И они стали здесь жить. Мебели в избушке почти не было. Стояла только старая кровать с металлическим изголовьем, круглый стол у окна, пара расшатанных стульев и лавка у стены. В доме совсем не было шкафа, и новые жильцы решили забить в угол гвоздь и повесить на него верхнюю одежду, которую сверху прикрыли тюлем. Ванечка уже давно спал на руках Натальи Николаевны, муж с вздохами ворочался на неудобной кровати, а сама она с грустью стояла и смотрела в тусклое окно. Сугробы за окном, озябшие звезды, вой ветра в печи — все вызывало то скорбное, нехорошее чувство, которое преследовало ее повсюду с момента первого знакомства с новым жильем. Здесь было жутко, неприятно, как будто кто-то незримый морщился в углу в темноте и указывал прямо на дверь.

На рассвете ребенок разбудил Наталью Николаевну. Он заплакал так испуганно, что женщина моментально подскочила. После того, как Ванечка успокоился и снова затих, матери не спалось. Она бродила по дому, ломая руки, придумывая сотни причин, чтобы убедить мужа переехать. Почему Ваня, всегда такой спокойный и улыбчивый, вдруг стал кричать, биться от страха? Это, по меньшей мере, странно. Проклятое место! Даже ребенок почувствовал нечто, затаившееся в пыльном углу. Некую темную силу, охраняющую это мрачное логово. Бежать, немедленно бежать отсюда сегодня же! Проходя мимо угла с одеждой, Наталья Николаевна внезапно остановилась. Прямо по центру тюля зияла огромная дыра, разорванная в виде зловещей улыбки. Вся остальная ткань была грубо стянута, словно дикий зверь царапал когтями завесу, пытался прорваться наружу. Соловьева побледнела, и, шатаясь от страха и отвращения, кинулась к мужу.

— Витя, Витя, прошу тебя — просыпайся!

— Что еще? — раздраженный муж медленно поднялся с кровати, с недовольством уставился на испуганную женщину.

— Смотри на тюль! Скажи мне, о, прошу тебя, скажи, что это ты разорвал ткань!

— Конечно, нет. Только если я не лунатик. А я подобным разгулом варварства не страдаю.

— Кто же это!? Кто?

— Понятия не имею. Не бери в голову. Кто знает, какая живность шурует в этом заброшенном доме. Может, крыса пробиралась, а, может — летучая мышь запуталась. Не поднимай панику, эта ситуация выеденного яйца не стоит. Ложись лучше спать, и другим не мешай.

Косые, ярко-розовые лучи солнца уже пробирались в окно. Наталья Николаевна немного успокоилась в свете зарождающегося дня. Она взяла тюль и зашила его крепкой ниткой. Вышло ловко, разодранной метины зверя практически не было видно. После женщина успокоилась и легла на кровать. Она заснула довольно быстро, но вдруг прямо во сне кто-то схватил ее за ноги и стал стягивать с кровати, барахтаясь на полу и хихикая глухим басом. Наталья Николаевна вскинулась с криком, и насмерть перепуганный муж стал ее успокаивать, нежно гладить по голове:

— Ну, будет, будет, Наташа. Кто бы мог подумать, что ты у меня такая нервная. Попривыкнешь, успокоишься. Нет ничего страшного в этом новом месте. Видишь, и солнышко уже ярко светит, и рябина пламенеет за окошком. Ого! А там у нас кто? Глянь ты — снегири. Кто бы мог подумать! Целую вечность их не видел. Ах, смотри же, смотри. Чудо какое!

И супруге действительно стало легче под действием этих ласковых, убаюкивающих слов. Легче до того момента, пока она не встала с кровати и не приблизилась к тюлю. Она почувствовала, что следует оглянуться возле угла, словно кто-то шепнул ей это слово на ушко. «Штора! Штора! Штора!» — шумело в голове. Наталья Николаевна дернулась, резко посмотрела через плечо и закричала так громко, что проснулся Ваня, а муж подпрыгнул от неожиданности и схватил со стола тубус.

— Что, что произошло? — спросил он дрожащим голосом.

Наталья Николаевна, бледная как мел, не могла произнести ни слова и только указывала пальцем в сторону угла. Муж посмотрел в этом направлении и ничего не понял.

— Ну? Я ничего не вижу.

— Что «ну»? Я накрепко зашила тюль рано утром. А там опять дыра! Это невозможно!

Нити на тюле и правда были стянуты, разорваны в форме зловещего оскала. Виктор Андреевич направился к занавесу и осторожно отодвинул его в сторону. В это самое время из-под ткани выкатился спущенный воздушный шарик алого цвета, и остановился прямо возле ног Натальи Николаевны. Та закричала, в истерике затопала ногами, кинулась в слезы. Пока Соловьев утешал плачущую жену, та билась в его руках, как раненая птица, пыталась кричать, но голос совсем пропал от пережитого ужаса. В какой-то момент ее отпустило, она одной рукой схватила ребенка с кровати, обувь — второй рукой и прямо босиком выбежала на улицу. Наталья Николаевна бежала прямо по снегу, совсем не чувствуя мороза, и вокруг нее разлетались потревоженные птицы с грудками цвета запекшейся крови. Рябины, снегири, красный сдувшийся шар — все это смешалось вместе в окровавленные пятна на снегу. Обезумевшей от ужаса женщине казалось, что вокруг нее начинается вершиться нечто страшное, и она бежала, бежала, стараясь спасти своего малыша и такую милую, такую драгоценную жизнь.

Внезапно Наталья Николаевна увидела седую женщину в белой одежде, стоящую на пороге соседнего дома. Та схватила ее за плечи и насильно затолкнула в собственный дом. После незнакомка протянула отчаявшейся матери чашку с чаем.

— Пей, — спокойно сказала она, — пей и успокойся. Не бойся — это отвар пустырника и корней солодки, тебе сейчас необходимо его принять, чтобы прийти в чувство. Медленно, по глоточку, не торопись. Так, так, а теперь дыши ровно. Не ты первая, не ты последняя. Успокойся, ты не сошла с ума, а просто попала в черный дом. Обитает в нем бесовская сила, незримый дух. И если и любило кого это создание, то только сиротку, жившую в этом доме давным-давно. И гостинцы ей приносило, и сахар в чае размешивало. Родители-то рано ушли (уехали на заработки в город и пропали без вести), вот и осталась Яночка совсем одна в этом гиблом жилище. А ведь ей еще не было и восемнадцати годков! Всю душу выплакало дитя, все глаза в окна проглядело. Молилась всем духам и богам, чтобы вернулись родители. Не вернулись они, понятно, канули в бездну. Да только к слезам невинной прислушалось нечто, что жило совсем рядом, но было незримо. Стало оно жалеть горемыку, присосалось к ней, как пиявка, питалось непрекращающимся горем, с каждым днем крепло и набирало силу. Сколько я Яночке говорила, что это — бес, не советую с ним дружить, потому что в ад приведет рано или поздно. Лучше покаяться, принять Иисуса Христа, как своего Господа и Спасителя, и освятить жилище, выкинуть, а лучше сжечь гороскопы, сатанинскую музыку, литературу. И будет мир в душе, покой в доме. Не слушалась она меня, только упрямо повторяла: «Не лезь, тетя. Он — единственная близкая душа, которая у меня осталась». И не знало бедное дитя, не ведало, что их исконная цель — пугать людей и нести зло в этот мир. Лучше, чтобы в доме не было подобной демонской нечисти, так как покоя не будет во веки вечные. Яна плакала, жаловалась незримому духу, а он настолько жалел ее, что возлюбил и решил прибрать к себе. Так и ушла святая душа в когти сатаны, не успев пожить на этой земле. Остался только клочок бумаги, на котором было написано старательным ученическим почерком: «Я ухожу к родным, потом что устала видеть мир сквозь пелену дождя. Я хочу солнца, а не слез. Прощайте и не вините меня. Та, кто мечтала о весне жизни». С тех пор это бесовское отродье куражится, чувствует себя полноправным хозяином и издевается над жильцами. Съезжайте вы, Христа ради! Себя не жалеете, так хоть малыша спасайте.

Седая женщина замолчала, кинула беглый взгляд на Ванечку и с грустью покачала головой.

После обеда Соловьевы стояли на пороге нового жилья. Светлое и приветливое, оно встречало арендаторов большими окнами и массивной мебелью. На стенке мирно тикали часы, в углу висела икона в мягко мерцающей оправе. Снег за окном нежно переливался в солнечных лучах, кружился в потоке прозрачного света. Наталья Николаевна облегченно выдохнула и перекрестилась. Когда женщина благодарно вскинула глаза на образ, тот внезапно сорвался со стены и упал на пол. Затем наступила тишина.

Свидание

Говорят, что есть такая связь на земле, что неважно, сохранил ты ее или нет. Она теряется под гнетом жизни, истончается, рвется, однако встреча все равно неизбежна. Рома любил встречи. Каждый раз, когда он видел Вику, такую нежную, полную необъяснимой прелести и поэзии, то громко кричал, размахивая кепкой:

— Вика, пошли на свидание!

Он был долговязый, нескладный юноша с оттопыренными ушами, всегда красными от стыда или ветра. Вика в то время не разбиралась в оттенках чувств. Просто ей было лестно, что студент бегает за ней по пятам, рисуется, дарит цветы. Девочка не любила его, да и едва ли она еще знала, что такое любовь. Вика держала Виталика рядом с собой на всякий случай, чтобы покрасоваться перед подружками. Те страшно завидовали и огорчались. Надо же… такая тощая, конопатая, рыжая уродина отхватила себе взрослого парня, не напрягаясь. Где только были его глаза? Неизвестно, что увидел Виталик в этой простой, тихой девочке, но она казалась ему прекрасней всех на земле. Ее бледная, фарфоровая кожа словно светилась, а волосы горели пламенем. Парень видел в ней свое счастье, солнечный свет, огонь. Огонь, на который Рома летел и который звал каждый день на школьном дворе:

— Вика, пошли на свидание!

Рыжая плутовка ходила, но не придавала этим встречам большого внимания. Она придерживалась твердого принципа, услышанного в сериале: «Давай попробуем встретиться, а расстаться мы всегда успеем». Рома, действительно, творил волшебство. Рядом с ним мир расцветал многообразием и новизной. Однажды парень предложил своей возлюбленной посмотреть неизвестное место в городе, только предупредил заранее, что там будет очень пыльно и грязно. Привел в малоизвестный подземный ход в самом центре, которым пользовались три века назад для побегов. Там было невероятно красиво: вода с серебристыми бликами на поверхности, древние стены, таинственные шорохи времени. Растения свисали сверху прямо из дыр, опоясывали это подземелье мощными корневищами. Где-то вверху дремала обыденная жизнь, а здесь время словно остановилось в вечности. Когда ребята выбрались оттуда, то вымазались в черную паутину, пыль, землю. Однако очарование этого места перекрыло все. Вика была в восторге, а глаза ее блестели, как серебристые блики в подземном источнике. Рома стоял и любовался этими сияющими искрами. Они были для него дороже всех звезд и золотых монет на свете.

— А теперь куда?

— Теперь? — парень вдруг улыбнулся, и уши у него снова покраснели, — теперь прямо в оперу!

— Ты совсем с ума сошел? В таком виде?

Рома открыл багажник старого запорожца и вытащил оттуда зеленое шелковое платье, туфли на каблуке, костюм и собственную обувь. Как он узнал точный размер своей подруги и где все заранее купил — так и осталось загадкой. Вика еще не задумывалась о таких тонкостях. По ее мнению, мир был обязан дарить ей свои блага, ничего не требуя взамен. Они быстро переоделись и отправились в оперу, и Вика чувствовала себя важной дамой, на которую все смотрят с восхищением и восторженно провожают взглядом. Ее не интересовало само представление, не волновал человек рядом. Какое это имело значение, если она так хороша в глазах окружающих? Девушка вертелась во все стороны, изящно выгибала спинку, посылала улыбки незнакомцам. Уши Ромы краснели еще гуще, но он снова приходил на следующий день к школе и радостно выкрикивал в весенний воздух:

— Вика, пошли на свидание!

Где они только не побывали во время этого бесконечно длинного, последнего лета их встреч! Они устраивали пикник в заброшенном автобусе в лесу, пели песни под гитару, перепрыгивали через костер и купались голышом в ночной реке. Все было невинно, свежо, радостно. Куда же все пропало? Сложно сказать. Просто в один прекрасный момент Вика уехала на учебу в другой город, увлеклась состоятельным бизнесменом, перестала отвечать на письма. Рома писал все реже, а потом и вовсе исчез. Избалованная вниманием кокетка даже не заметила его ухода. Он был как случайный ветер, заблудившийся в ее доме. Принес прохладу во время душного, скучного дня и исчез, а окно захлопнулось. Так Вика попала в клетку взрослой жизни.

Прошло целых пятьдесят лет. Виктория Дмитриевна, элегантная женщина преклонных лет, спала одна в роскошной спальне собственного дома. Трудно было назвать комфортное существование этой женщины счастливым. У мужа были новые, более юные увлечения, а дети давно разъехались. В последнее время ей редко виделись сны, а если и снились, то быстро вылетали из головы. Они были блеклые, банальные, не оставляющие в душе ни малейшего следа. Но в эту ночь произошло нечто странное. Во сне тревожно зазвонил телефон, и женщина взяла трубку. Сначала на другом конце провода повисла волнующая тишина, а затем до боли знакомый голос вдруг ласково произнес:

— Вика, пошли на свидание?

Сердце быстро заколотилось, как пойманная в силок птица.

— Рома? Ты? Откуда ты появился и куда пропал? Как же ты мог меня оставить, так легко от меня отказаться? Да, да, конечно, пошли. А куда?

— На хутор. Старый хутор.

И они вновь понеслись босиком по зеленому полю, схватившись за руки, улыбаясь, взлетая высоко над землей. Счастье было таким полным, что разрывалось сердце. Впервые за долгое время Вика снова чувствовала себя живой. Она скинула шелковый, дорогой пеньюар и нагая, чистая, отринувшая весь стыд, отдалась во власть ветра, солнца, свободного полета, детской, невинной радости. Они пролетали над кузницей, жерновами ручных мельниц, саклями, покрытыми соломой, мечетями, башнями, и чувство интереса вновь распахнуло крылья, вновь пробудило к жизни и счастью. Рома парил рядом, заботливо охранял ее крылья. А уши у него горели, как и прежде, оттопыренные и красные. Он, как обычно, широко улыбался.

Виктория Дмитриевна тоже проснулась с улыбкой. Она забыла про одиночество и тоску последних лет. Все растворилось в этом ночном свидании, в этой мистической встрече. Рома снова напомнил о себе, вызвал целую бурю в душе. Женщина вдруг поняла, что если кого и любила в этой короткой, стремительно пронесшейся жизни, то это был парень с тихой улыбкой и красными ушами. Он дарил ей счастье, ничего не требуя взамен. Как глупа она была, как легкомысленна! Не ценить самого близкого человека, совсем забыть про него! Виктории Дмитриевне стало так стыдно, что она закрыла голову одеялом и горько заплакала.

Спустя неделю дочь приехала к ней в гости и впервые привезла Васю, трехлетнего внука. Это был бледный, неуклюжий мальчик с вздернутым носом и оттопыренными ушами. Он долго и внимательно смотрел на незнакомую седую женщину, а после важно спросил:

— Пойдешь со мной гулять?

Было что-то подозрительно знакомое в этом внезапном предложении, в этой тихо расцветшей улыбке. Они сразу стали близки: седая женщина с остатками былой красоты и серьезный не по годам мальчуган. Соседи часто видели, как они идут по полю и собирают цветы, любуются закатами. Дочь была поражена. Вася, всегда такой недоверчивый к чужим людям, робкий и нелюдимый, очень привязался к бабушке. Он даже попросился пожить у нее еще месяц. Мать согласилась и вскоре уехала в город.

В одну из лунных летних ночей мальчик вдруг забился в кроватке и стал громко звать на помощь. Виктория Дмитриевна кинулась в детскую, схватила его на руки и крепко прижала к груди.

— Что с тобой, Васенька? Что тебя так испугало?

— Бабушка, можно я тебе расскажу секрет? Только никому его не рассказывай, даже маме.

— Конечно, мой родной. Мне ты можешь довериться и все открыть.

Мальчик широко распахнул глаза, словно от ужаса, и обхватил маленькими ручонками шею бабушки. Запинаясь, глотая слова, он начал свою страшную исповедь:

— Когда я был большой, совсем чуть-чуть младше тебя, то я был офицер. Но служил в армии недолго, потому что сгорел, вытаскивая лучшего друга из машины. Такая странная это была машина. С длинным носом, железная и передвигалась, как гусеница, в жизни я таких еще не видел. Погиб я в пожаре, оставив боевых товарищей, любимую девушку на родине, горюющих родителей. Но больше всего, если честно, мне жалко моего белого коня. Тот остался совсем один. Кроме меня, у него никого не было. Только кличку коня не могу вспомнить. Так странно, не могу понять, в чем тут дело, как я мог забыть? Помню только название места, где погиб, а имя коня не помню. Странно это, правда, бабушка?

Женщина осторожно спросила:

— И как же называлось это место?

Мальчик глубоко вздохнул, и уши его покраснели.

— Старый хутор. Бабушка, любименькая моя, самая лучшая, пообещай мне, пожалуйста, еще одну вещь, очень-очень важную.

Виктория Дмитриевна, бледная, оглушенная, тихо пробормотала, целуя испуганного ребенка, заливаясь слезами:

— Все, что угодно. Только попроси — все исполню, пусть даже ценой собственной жизни.

— Бабушка, я буду делать все, все: и посуду мыть, и пылесосить, и прогуливать собачек. Только очень прошу: никогда не отдавай меня в армию, никогда не отпускай меня. Мне уже хватит быть убитым. Я хочу жить, быть рядом с тобой, ходить гулять, смеяться. Я так устал от боли. Мне так тепло рядом с тобой, так спокойно. Обещаешь, что никогда не бросишь меня, не оставишь? Обещаешь?

Виктория Дмитриевна еще крепче обняла внука и тихо, уверенно произнесла:

— Обещаю.

Небо на рассвете

Есть ли что-нибудь в жизни ярче, чем студенческое время? Если тебе повезло, и ты переехал в другой город, поселился в общежитии и приобрел новых друзей, то ты прожил не зря, ты навсегда запомнишь этот вкус счастья без примеси. Ире Калугиной повезло: она выпила до дна это хмельное, беззаботное время, время надежд и разочарований в любви, время полета и оглушительного, запредельного счастья. Как хорошо тогда было, как свободно дышалось! Хотя и проблем хватало, но в молодости смотришь на все это с легкостью и беспечностью. Веселое, милое студенчество!

Ира успевала все: и учиться, и любить, и танцевать ночи напролет. Тогда был расцвет ночных клубов. Отсидеть весь день на парах, вприпрыжку добраться до общежития и переодеться, добежать пешком до клуба с бесплатным входом для девушек, там танцевать всю ночь и вернуться на первом транспорте обратно? Никаких проблем! Здоровье не подводило, друзья всегда выручали, а в жизни постоянно что-то происходило: интересные встречи, захватывающие знакомства, первые влюбленности, все эти славные, спонтанные игры судьбы, которой позволяли проявляться.

Пять долгих лет пролетели весело и ярко. Так же ярко, как рассветы, жадно приветствовавшие Иру прямо возле выхода из клуба. Небо пламенело в пунцовой нежности и очищало душу после гулкого сумрака преисподней. Оно растекалось жидким золотом у края горизонта, окрашивало перламутровые облака в малиновую нежность. Все казалось таким обновленным и чистым, что сердце радостно билось и хотелось обнять весь мир. Ира, державшая в руке босоножки на длинных каблуках, бежала по тротуару босиком и кричала от счастья: «Доброе утро, Солнце». Все казалось живым, трепещущим, плавно перетекающим из материи в душу. Это был поток, яркий, стремительный, свободный. Девушка протягивала руки к малиновым облакам и пыталась их сорвать, как спелые, душистые ягоды. Спустя некоторое время жидкое золото обретало форму золотого диска, окрашивало розовую мистерию неба в оранжевую дерзость. Краски переливались, били по глазам, жадно дышали, пробуждаясь к новому дню. Хотелось петь и ликовать. Незнакомец из клуба, пошатываясь, шел следом и дерзко провозглашал спутницам Иры: «Вот провожу вашу подругу до дома, а возле подъезда поцелую! Помяните мое слово». Девушки хохотали, а сама Ира искрилась предчувствием чуда. Эти искры взлетали от ее глаз прямо в малиновое небо и там, в вышине, спорили с самим солнцем.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается. Закончилась учеба, и наступили серые будни. На работе Ира чувствовала себя не в своей тарелке среди угрюмых лиц, жадно подсчитывающих средства на счету. Она сидела вокруг прибитых, пыльных проектировщиц в растянутых кофточках с катышками и слушала нудные разговоры про то, что в салат «Оливье» лучше добавлять яблочко, а в соседнем магазине продают куриные окорочка по акции. Скулы сводило от скуки и невозможности изменить это тупое, покорное прозябание. Хуже всего было то, что приходилось слушаться и улыбаться, потакать прихотям этих глупых, неразвитых женщин. Даже самая последняя, неухоженная бабища в коллективе считала своим долгом изводить молодую специалистку неудобными вопросами.