Истоки и тени

Не по возрасту? Что несет эта старая карга? Совсем из ума выжила! Это ей-то не по возрасту? С этими глазами цвета безоблачного неба, розовыми, пухлыми щечками, осиной талией и ловкими ножками? Постыдилась бы подлая ведьма! Завистливая дрянь! Любовь Семеновна наполнилась яростью и кинулась прочь от незнакомки, проклиная ее, на чем свет стоит. Она бежала по раскаленному тротуару, а сердце глухо стучало, ноги не слушались. Ей действительно стало плохо от быстрого бега. Возникла одышка, во рту пересохло, в глазах потемнело. Пышкина оглянулась, чтобы попросить помощи у старухи, которую еще недавно проклинала. Та словно растворилась в пыльном зное городской улицы. На месте, где она встретилась, стояло знакомое зеркало с глубокой трещиной. Чувствуя сильное головокружение, несчастная женщина грузно опустилась прямо перед ним и взглянула на свое отражение. На нее смотрело старое, красное, изможденное лицо с обвисшими щеками. Лицо это было покрыто испариной, тусклые глаза блуждали. Резкая головная боль оборвала все мысли. Правый глаз вдруг перестал видеть, во рту появилась каша. Тело полностью онемело и упало на тротуар.

Поздно вечером муж Любови Семеновны ел бутерброд с сервелатом на кухне и глухо ворчал:

— Опять загуляла стерва, а в холодильнике пусто! Ни стыда — ни совести! Ууу, старая мочалка, всю душу мне выела!

Теплый ветер

Над городом опускался вечер. Фонари заигрывали с дождем, тонко высвечивали непокорные струи. Вода пенилась под ногами, стремилась вырваться на свободу, бурлила и проносилась мимо. После душной пытки дня долгожданная прохлада касалась плеч, вновь пробуждала к жизни. Марина шагала по тротуару рядом с мужем, радуясь свежести, новой возможности жить и дышать. Они почти целый день просидели в гостях, слушая восторженные рассказы о чужих детях, рассматривая альбомы с фотографиями, которые их совсем не интересовали. Марина, смеясь, толкая мужа под локоть, бурно возмущалась:

— Нет, согласись, Коля, ну что за странные, невыносимые люди! Совести у них ни на копейку медную. Неужели сами не понимают, как душат гостей своими безголовыми отпрысками. Почему я должна непременно нахваливать «счастье их очей», «отраду сердца» и «бесценное сокровище», если эта мерзкая, наглая девчонка порвала мне колготки и вылила газировку на новое платье? И все это она умудрилась сделать за полчаса! А ты заметил реакцию родителей? Они даже не обратили внимания, не поругали это невоспитанное чудовище! Ах, ведь ребенка не следует критиковать! Ах, не надо ломать личность! Одни права и ни одной обязанности. В моем бы детстве ей уже всыпали по заднице, и правильно бы сделали — нечего мешать взрослым. Достали эти новомодные родители. Забота и гиперопека — разные вещи, мозг надо включать, а не быть наседкой. Прошлой зимой иду по тротуару, а впереди две мамаши с колясками. Идут прогулочным шагом, раскапустились, всю пешеходную зону заняли; по бокам сугробы, возможности сквозь них пробиться никакой. Как хочешь, так и облетай этих клуш. В магазинах такие не следят за детьми, пока едут с тележкой, выбирая покупки. Ребенок носится по магазину, хватая, что попало с полок, надкусывая, и, не дай Бог, сделаешь замечание мамаше или ребенку — сожрут с потрохами, а если не сожрут, то узнаешь много новых слов. А что творится на детских площадках? Более наглые дети обижают более слабых, отбирая игрушки, бросают песок в лицо, а мамаша ничего не видит, ковыряется в телефоне или щебечет на скамейке с такой же раззявой, как она. Нет, во всем нужна мера! Слепая любовь не приводит ни к чему хорошему. Как ты считаешь, Коля? Коля, Ты меня вообще слушаешь?

Муж, погруженный в собственные мысли, уткнулся взглядом в бурлящую воду под ногами и угрюмо молчал. Марина вскипела:

— Очень мило, нечего сказать! Я распинаюсь, оживляю нашу беседу, а ты и в ус не дуешь. Ты о чем вообще так глубоко задумался? Я тебя теряю.

Николай, сутулый, тощий мужчина в пальто не по размеру вздрогнул, очнулся и рассеянно пробормотал:

— А? Слушай, а может, Витька прав? Может, нам и правда пора поменять нашу развалюху? Возьмем кредит, я подхалтурю, выплатим лет за десять, не напрягаясь.

И понеслась утомительная лекция о моделях автомобилей, типах коробок передач, техническом состоянии, пробеге, комплектации. Снова стало невыносимо скучно. Марина совсем не разбиралась во всей этой мужской премудрости. Ей так хотелось теплых слов, комплиментов, цветов, песен под луной, обожания и преклонения. Она ведь была так ослепительно прекрасна в этом воздушном платье цвета мяты! Муж словно ослеп и совсем не замечал той женщины, которая находилась с ним рядом. И вообще, к чему все эти старания и способы быть интересной, если ее совсем не замечают! Марина насупилась и гневно размышляла:

— Тьфу, сдалась мне эта чертова машина! Я в этом ни бельмеса не понимаю. Чтоб ты околел со своими заунывными предложениями! Ненавижу такие разговоры, просто из себя выхожу. Позавчера рассказывал весь вечер, как он будет ремонтировать свое авто, какие запчасти ему надо. На следующий день излагал, как он ремонтировал машину своего друга, все в том же роде. А сегодня опять успокоиться не может, как заело пластинку. Вот же зануда! Нет… я, конечно, могу выслушивать весь этот бред, но это не значит, что я этим интересуюсь. Хоть бы мозги напряг, как мне это все фиолетово! Ну ладно бы хоть о стройке поговорил — это мне хоть интересно. Когда мне мужики начинают плести о своих строительных подвигах, мол, замок врезал или полку повесил, я тоже бурно включаюсь и рассказываю, что ремонтирую дома. Делаю почти все: сама прокладываю электрику и трубы, укладываю плитку и ламинат, переставляю перегородки, вставляю наличники и подгоняю двери, планирую и устанавливаю полностью кухни и т. д. Так нет же, интерес у них сразу пропадает, потому что не каждый мужик способен вынести тот факт, что баба может делать то, на что он не способен. А как с машинами меня донимать монотонным голосом — всегда пожалуйста. Гляньте на него: рисуется и кайфует! Да провались ты сквозь землю! Только вечер испортил!

Внезапно пелена дождя превратилась в подобие занавеса. Серебристые струи расступились, и прямо в лицо Марины дунул теплый ветер, наполненный негой и непривычным благоуханием. Женщина закрыла глаза и отдалась этой волне, томной, таинственной и прекрасной. Все забылось: постылый муж, набившие оскомину разговоры про автомобили, взаимные обиды, накопившиеся в браке за долгие годы. Когда глаза открылись, то произошло нечто поистине удивительное. Исчез привычный город, его серые, неблагоустроенные улицы, а на месте провинциального убожества возникло настоящее чудо. Марина оказалась в каком-то таинственном месте, странно напоминающем Испанию. Она явственно видела море, чувствовала запах южных цветов и растений. Первозданную тишину этого благословенного места нарушали лишь вздохи волн. Где-то вдали тонули горы в золотистых облаках. Сердце бурно забилось. Здесь было прекрасно все: и двухэтажные дома из каменной кладки, и узкие улочки, и старинные ставни на окнах, и благоухающие кустарники. Вспомнилась молодость, пора любви, то время, когда супруг носил ее на плечах прямо к реке, и Марина смеялась, чувствовала себя беззаботным ребенком, вдыхала запах волос своего возлюбленного. Он слушал каждое ее слово, предвосхищал любое, даже самое нелепое желание. Марина резвилась, приказывала ему изображать из себя гнедого жеребца, топать копытом. Николай с готовностью исполнял любой каприз и ржал на всю улицу, пугая зазевавшихся прохожих. Это было время невинного чудачества, полного отсутствия барьеров и границ. Они буквально вынюхали друг друга по общему безумию, по озорной страсти щекотать приличный мир. Любовь не нежно влилась в их сердца, а буквально воткнула острый нож, глумясь, переливаясь, хохоча. Они бежали против ветра, против всего обыденного, пошлого, слишком серьезного или мелкого. И, как ни странно, вызывали у приличных людей настоящую агрессию, хотя являлись самыми миролюбивыми созданиями на свете, парящими и легкомысленными. Влюбленные часто сидели на берегу реки и обсуждали совместные планы на будущее, мечтали о грандиозном путешествии. И мечтали не так, как простые люди, а планировали бродить по свету или ездить на велосипедах, с одним рюкзаком за плечами, почти без денег. А в конечном счете — дойти до Африки, прибиться к дикому племени и жить с ними, устраивать дикие пляски, охотиться на тигров. Или поселиться на необитаемом острове и забыть про все на свете, кроме своей такой простой, необузданной, но такой по-настоящему важной любви. Марина вдыхала влажный, ароматный воздух и задавала себе один-единственный вопрос: в какой момент они вдруг стали этими сами обычными людьми, пресными и блеклыми, с которыми они изначально боролись? Что с ними произошло? Под действием каких чар был утрачен теплый ветер их первого чувства? Как жаль, как невыразимо жаль…

— Марина, ау! Ты что зависла? Говорил же, меньше надо было на вино налегать. Пить надо меньше, меньше надо пить…

Она смотрела на него растерянно, пронзительно и не мигая.

— Где, где Испания?

— Какая еще Испания? Совсем рехнулась?

— Но я только что там была! Где мостовая, блестящие звезды, шепот прибоя, объятия лунного света, песни звезд? Куда все пропало?

— Я больше не желаю слушать эти бредни. Напилась — будь человеком.

Марина медленно подняла взгляд. На нее смотрели пустые, равнодушные глаза супруга. Все вокруг стало прежним. Разбитые тротуары, серые панельки, тусклые фонари. Струи дождя бежали по ее щекам, и никто не мог разгадать скрытую тайну слез и разбитых надежд. Куда исчезла Испания? И где тот самый мужчина, который носил ее на плечах и отбивал копытом? Вместо него на нее смотрит этот серый, неприятный тип с наметившимся животом, бесстрастными глазами и ртом, извергающим пошлости. Этот незнакомец не замечал ее слез, совсем не понимал желаний.

— Ты мне надоел! Оставь меня одну. Тебе налево-мне направо. Домой пойдем разными дорогами.

— Тоже мне цаца! Да, пожалуйста — шуруй!

И они разошлись в разные стороны. Николай отправился домой задними дворами, а Марина пошла вдоль дороги, по высокой насыпи, освещенной фонарями. Когда жена вернулась в квартиру, то ее встретила оглушительная, темная пустота. Она тщетно прождала до утра — Николай так и не вернулся. Его искали всем городом, до самой осени. Ни единого следа, ни малейшей зацепки — словно провалился сквозь землю.

Марина буквально почернела от горя. Люди часто видели вдоль насыпи одинокую женщину, потерянную и жалкую. Ее абсолютно седые волосы трепетали под порывами ветра, а глаза постоянно слезились. Как только на улице начинался дождь, она приходила на это место и начинала звать своего давно исчезнувшего мужа. Лишь Марина знала, что на том месте, где пропал Николай, начала расти трава, но странным и необычным способом: новые ростки образовывали ровный круг, внутри которого чернела сухая, бесплодная земля. Когда ветер завывал в соседнем дворе, она отчетливо слышала голос своего супруга: он звал ее на помощь, но как только женщина делала шаг в верном направлении, голос затихал. Марина возвращалась на место исчезновения еще много раз — до тех пор, пока голос не затих окончательно. Она больше никогда не чувствовала на своем лице теплый ветер.

Перекресток

Иван Александрович Киселев задумчиво стоял на балконе своей квартиры, покуривал сигаретку и наблюдал за прохожими. Блаженный час после работы успокаивал нервы. Так приятно сознавать, что на улице собачий холод, метель, а ты находишься в теплой, уютной берлоге, в комфорте и безопасности. Ноги грели мягкие тапочки из овчины, тело — спортивный костюм с начесом. Иван Александрович чувствовал себя на самом верху блаженства после сытного ужина, приготовленного женой. Курочка удалась на славу, а пюре, щедро сдобренное маслом и сальцем, мягко урчало в желудке. Что за благодать, что за сладострастие!

Прохожие, тепло одетые, съеженные, активно спешили домой. Как только светофор на перекрестке переключался на зеленый свет, толпа устремлялась к вожделенным домам. Киселев затягивался, щурил глаза, и все эти несчастные люди за окном казались ему бесправными жуками, скользящими по сухой травинке жизни. И вот когда после очередного забега по проезжей части погас зеленый свет, внимание Ивана Александровича привлекла загадочная девушка в норковой, старой шубке. Нет, нет, не подумайте плохого, вовсе не мимолетное вожделение мелькнуло в глазах нашего героя, а простое человеческое любопытство. И не удивительно: это юное создание вело себя, по меньшей мере, странно. Девушка внезапно остановилась прямо на перекрестке и стала активно вертеться вокруг собственной оси. При этом она лихорадочно крестилась и дышала на свои ладони, словно сдувая невидимый порошок.

Иван Александрович встрепенулся, загорелся азартом и стал пристально наблюдать за незнакомкой. Благо дело, полная луна щедро омывала улицу своим сиянием, и он мог созерцать этот акт тихого помешательства без ущерба для собственных глаз. Мужчина явственно видел, как девушка крутилась и разбрасывала вокруг себя ржавые гвозди, бумажки, а затем, резко остановившись, упала на колени и принялась раскачиваться из стороны в сторону. В самом конце этого мистического представления незнакомка поднялась и, шатаясь как зомби, отправилась в сторону тротуара. Вскоре ее слизала ночная тьма ближайшего двора.

Киселев вздохнул и, кинув окурок в пепельницу, отправился в кровать. Он рассчитывал моментально заснуть, нежась в теплом блаженстве теплого одеяла. Куда там! То ли слишком обильный ужин послужил причиной бессонницы, то ли полная луна слишком ярко била в глаза, но провалиться в сон ему так и не удалось. Перед глазами, как ни странно, стояла странная девушка на перекрестке. Около двух часов ночи раздосадованный Иван Александрович, взлохмаченный и страшно злой, сел на кровати. Жена недовольно заворчала рядом, но вскоре опять погрузилась в сон.

— Вот же чертовка! Подкинула гвоздей на дорогу, а дальше хоть трава не расти. Сущее вредительство в центре города. Хоть бы подумала о том, что там ездят машины. Ни стыда — ни совести! Пойду-ка я уберу этот варварский подарочек. Все равно не заснуть, а так хоть свою новую ласточку защищу от ущерба.

Проклиная все на свете, Киселев тепло оделся и отправился на перекресток. Было безумно, до одурения холодно. Так холодно, что казалось, даже сердце застыло, не смея биться. Печальная луна ежилась и дрожала. Звезды сжались от нервного истощения и чувствовали себя несчастными в этом безжалостном мире. Ветви деревьев покрылись льдом и трещали, изнемогая от мороза. Добравшись до перекрестка, Иван Александрович оглянулся по сторонам. Зрелище, раскинувшееся перед его глазами, ошеломило взгляд и моментально согрело сердце: прямо на дороге лежали купюры крупного номинала.

Киселев буквально обалдел от счастья. Вот это поворот! Ай да чертовка! А ведь казалась рядовой вредительницей! Он бросился жадно подбирать деньги, рассовывая их по карманам и млея от внезапно навалившегося счастья. Казалось, мир вокруг ожил, и наступила долгожданная оттепель. Руки совсем не мерзли, щеки горели, а в зрачках Киселева полыхал пожар сребролюбия. Он совсем забыл о том, что ветви обледенели, а Луна съежилась, что пропал сон, а завтра рано утром на работу. Какое это имело значение, если вместо луны его карманы освещали крупные купюры? О, блаженный миг внезапного счастья!

Вернувшись домой, Иван Александрович жадно пересчитал деньги, спрятал их в портфель, а затем, удовлетворенный, счастливый, заснул с улыбкой младенца на лице. И приснился Киселеву страшный сон. Как будто кто-то серый, незнакомый сидит на его кровати и нежно гладит по голове. Было очень приятно до тех пор, пока сознание не пробудилось и не поняло то, что жена спокойно спит рядом, а больше дома ровным счетом никого нет. Ивану Александровичу внезапно стало так необъяснимо жутко, что на голове зашевелились все волосы, а в груди похолодело. Он боялся дышать или раскрыть себя одним неосторожным движением, показать призраку, что он вовсе не спит и все понимает. Киселев стал судорожно припоминать молитвы, заученные наизусть в детстве, но все слова словно выветрились из головы, а сердце неумолимо стучало, отбивая в висках барабанную дробь. Наглый пришелец вдруг пошел еще дальше. Призрак стал перебирать пальцами волосы в районе лба спящего, словно считая их давно поредевшее количество. Тревога повисла в воздухе, а сердце разрывалось на части. Ивана Александровича охватила паника: он не мог ровно дышать, шевелиться, отдавать приказы собственному телу. Пытался кричать, но из горла вырывались лишь хриплые стоны. Мягкое одеяло стало мокрым, и несчастный мужчина, собрав последний остаток сил, прохрипел в подушку:

— Помогите!

Проснулся Киселев от того, что жена трясла его за плечи и испуганно приговаривала:

— Ну, будет, будет, Ваня. Нечего было переедать на ночь. Тебе приснился кошмар, успокойся.

Иван Александрович оторопело уставился на собственную супругу. Его полное тело еще хранило напряжение сновидения, пыталось вернуться к жизни. Тревога не отпускала, как после обычного кошмара, а вцепилась в горло крепкими тисками. Он чувствовал себя таким слабым, что едва дышал. Пижама насквозь пропиталась потом, а сердце продолжало стучать как дикий заяц, испуганно, громко. Тук, тук, тук! Не было конца этому глухому бою внутренних часов, этой бесконечной панике. Киселев тщетно силился подняться с кровати. Ноги не слушались, а сам он ощущал себя древним стариком с трясущимся подбородком.

— Ты знаешь, Галя, вызови-ка ты мне врача. Что-то я неважно себя чувствую. Сердце прихватило, да в целом жмет.

Жена всплеснула руками и испуганно засуетилась. Врач, добродушный мужчина средних лет, не нашел ничего подозрительного, списал внезапную слабость на разгулявшиеся нервы, но прописал неделю покоя и полное отсутствие стресса. Если бы это было возможно! Ситуация после роковой ночи только усугубилась. В голове несчастного Киселева словно завелся злобный демон, который нашептывал ему на ухо всякие гадости, склонял к самообману. Больше всего Иван Александрович боялся ночи. Ему мерещились странные звуки, крадущиеся шаги. Как только она начинал проваливаться в сон, то сразу слышал мощный храп. За женой подобного безобразия никогда не водилось, да и храпел некто как взрослый мужик после тяжелого труда. Иван Александрович просыпался, хлопал себя по груди, щипал за руки. Видимо, показалось! Снова проваливался — и снова храп, еще гуще, сочнее, зажаристее. Храп был слышен так близко, будто рядом кто-то стоял и издевался. Несчастный Киселев совсем перестал спать. Синяки появились под глазами, а постоянное сердцебиение портило светлое время суток. С каждым новым днем он чувствовал себя все более слабым и несчастным.

Прошла неделя, и вместо выздоровления мужчина превратился в тень самого себя, трясущуюся, дрожащую, жалкую. В придачу ко всем бедам у него появились видения. Он видел отражение своей жены в зеркале в коридоре, а она в это самое время находилась на кухне. Такое положение вещей приводило несчастного больного в полный, панический ужас. Голова бесконечно кружилась, ноги не слушались, а в душе словно появилась черная, зияющая пустота. Не хотелось ни есть, ни наряжаться, ни принимать душ, ни курить любимые сигареты. Жена тщетно стояла возле кровати и уговаривала:

— Ванечка, посмотри, какие чебуреки. Корочка золотится, хрустит, как карамель. Фарш только-только перекрутила. Добавила лучка, перчика. А запах! Благорастворение, оргазм! Ну, отведай, уважь!

Муж только кривился и отмахивался. Ему казалось, что тот незваный гость, который бродит тенью по квартире, втайне ухмыляется за спиной Галины и строит ему гнусные рожи, показывая пальцем на чебуреки и нашептывая в ухо о том, что уже успел сыпнуть яда в тесто. Этот мерзкий тип явно был преисполнен ненависти ко всему светлому и чистому. Он умышленно разрушал здоровье Ивана Александровича, потирая по ночам липкие, серые руки с острыми когтями. Через месяц таких терзаний на лицо Киселева словно легла смертная печать. Щеки запали, стали вылезать и без того редкие волосы, зрение расфокусировалось, а, самое страшное, повсюду слышался вой собак. Несчастный страдалец затыкал уши ватой и тихо стонал, но ничего не мог изменить. Это подлое племя терзало его слух, скреблось под кроватью, щерило желтые зубы. Дошло до того, что Иван Александрович даже боялся опустить ногу с кровати, так как эти подлые псы могли вцепиться в его пятки и растерзать до крови.

Галина Михайловна долго крепилась и руководствовалась здравым смыслом образованной женщины, но спустя два месяца не выдержала и вызвала гадалку, известную в ближайшей деревне. Та брала дорого, но соседки шептали, что и сила у ведьмы была невероятная, побеждающая все болезни. Выглядела эта особа весьма убедительно и современно. Одета была дорого, вела себя уверенно, словно у себя дома. Она спокойно прошла прямо в комнату, где лежал больной, и уселась на кресло. Сидя посреди комнаты, старая цыганка закрыла глаза и зашевелила большими ноздрями, словно к чему-то принюхиваясь. Спустя пару минут молчания она выдала зловещий вердикт:

— Плохо дело! Слышу запах смерти. Точнее, черной порчи на смерть. Надо отливать!

— В смысле «отливать»? — Галина Ивановна почему-то страшно забеспокоилась и задрожала как осиновый лист.

Гадалка сдвинула густые брови и твердо повторила:

— Отливать порчу следует. Без этого никак. Потеряешь благоверного в ближайшие десять дней. Шевелись, если хочешь спасти!

Обряд длился долго, почти два часа и стоил баснословно дорого. Но какое это имело значение для несчастной жены, если Иван Александрович буквально таял на глазах? Она решилась вопреки всякой логике, отринув привычную критику суеверий. Неопределенность, которая поселилась в доме в последние месяцы, доконала нервы, полностью истомила душу. Пусть эта черная гарпия творит все, что ей угодно! Если есть надежда, то надо ее ухватить за хвост, пусть даже спорными методами. Пока плавился воск, а ведьма шептала заклинания, Иван Александрович впервые за долгое время почувствовал успокоение и мягкую, обволакивающую сонливость. Вой собак стихал, а на смену ему пришел колокольный звон, прозрачный и чистый. Он плавно растекался в воздухе, глушил умилением. Из глаз страдальца потекли слезы облегчения. Он даже смог подняться и, благодарно пожимая цыганке руку, бормотал:

— О, благодарю Вас, благородная женщина. Без Вас бы совсем пропал, зачах во цвете лет младых.

Ведьма открыла сонные глаза и зловеще прошипела:

— Не все так просто! Не могу пробиться до конца к истоку твоей проблемы, словно в тебе сидит черный смерч. Признавайся, где был перед началом этого дурмана? Какие новые вещи замечал в квартире, что подбирал на улице?

Иван Александрович смутился и пролепетал:

— В смысле брал? Ничего чужого не брал. Это не в моих интересах, мне чужого не надо. Если и нашел, то только случайно оброненное, так это не считается. Уловка судьбы, так сказать, подарочек свыше.

Цыганка внезапно оживилась.

— Что нашел? И где?

— Так, пустячок. Кхе-кхе. Пару купюр на перекрестке. Какая-то легкомысленная девица уронила, а я, как рачительный хозяин, подобрал. Не могу же я допустить подобного расточительства? Все домой, все в семьи, как говорится. Копеечка к копеечке!

Ведьма взревела:

— О, несчастный! Вот в чем причина твоего постепенного угасания! Деньги эти, которые ты заграбастал, были, очевидно, заговорены на негативную информацию: болезни, проблемы личного характера, смерть. Ты думал, что цопнул чужое и расслабился, а на самом деле призвал беды в свою семью. Вот так и иссохнешь в своей слепой, бездумной жадности.

— Как же так? Не хотелось бы! Спаси, родимая. На тебя все надежда!

Гадалка хитро улыбнулась.

— Изволь. Отдашь мне свою машину — и ты спасен. Слышала от людей, ты ее недавно приобрел, а мне из деревни в город ездить тяжело и давно по возрасту.

— Ты что, совсем за дурака меня держишь? — возопил Иван Александрович, а лицо его затряслось от праведного гнева, — пользуешься чужим горем, душишь на пороге смерти?

Цыганка хмыкнула и гордо провозгласила:

— Раньше надо было думать. Как деньги отжимать на перекрестке — сердце не дрогнуло. Любишь кататься — люби и саночки возить. Поверь, беру мало, могла и квартиру потребовать. Ритуал снятия проклятия не так прост. Часть своей души отдаю лукавому, а это бесценно. Торговаться здесь нечего. Готов — решайся, а если нет — уговаривать не стану.

Иван Александрович бесновался, ненавидел проклятую бабу, кричал и сыпал угрозами. Ничего не помогало! И более того, после того, как ведьма вскинула в презрении брови вверх, собаки снова вернулись и начали выть, драть когтями иссохший разум. Киселев бросился к портфелю, схватил ключи и бросил прямо в лицо ухмыляющейся ведьме. Та спокойно подняла связку и продолжила обряд. Когда наступил вечер, она так же спокойно закончила, всучила записку больному и перед самым уходом наказала: