Истоки и тени

Незнакомец резко развернулся и быстро исчез за поворотом. Тишина повисла в морозном воздухе, звенящая, жуткая. Катя очнулась, плотно запахнула шарф и кинулась опрометью к дому тети. Открылась дверь, и из дома хлынул теплый запах выпечки и рождественского уюта. Раздались счастливые вскрики, визги, веселый смех. Катю обнимали, целовали в щеки, глаза, губы все ее многочисленные племянники. Уже позже, когда она сидела за столом, тетя все всплескивала руками, качала головой и удивлялась:

— Это же надо! Мы тебя сегодня уже и не ждали. Хотели с утра идти на станцию — тебя забирать у Петровича. Снегу намело-не пройти ночью. В такую погоду хозяин собаку не выгонит. А у нас тракторист Васька, паразит такой, как назло, запил перед праздником, дорогу не почистил. Да и автобус сломался в придачу ко всем бедам. Как ты только до нас добралась? Чудо какое-то. И даже не устала скакать по этим сугробам! Ну, мать, ты даешь. Пахать на тебе можно!

Катя сбивчиво и растерянно поведала про своего случайного спасителя, про его мистический рассказ, про то, как ей было вначале радостно, а потом невыносимо страшно.

Тетя долго смотрела на нее испуганными глазами, а после прошептала:

— Как ты говоришь его звали? Андрей? Андрей Морозов? Странно, совсем не знаю такого, никогда не слышала. А ведь почти всю жизнь в этой дыре живу. ЗАГАДКА…

Дыхание Посейдона

Когда Валечке исполнилось около четырех лет, ей приснился странный сон. Сейчас это была уже давно не Валечка, а Валентина Ивановна Бекасова, степенная учительница русского языка и литературы, но память хранила то давнее сновидение так выпукло, ярко и достоверно, что до сих пор при воспоминании о нем сердце сжималось, а руки слегка холодели. Вот и сейчас она сидела перед своим давним обожателем Дмитрием Смирницким и вспоминала события того сна:

— Понимаешь, Дима, я уже женщина в зрелом, так сказать, пикантном возрасте, познала многое, и удивить меня, пожалуй, словно Эверест покорить. Однако тот страшный сон помню как сейчас. И вообще, сказать по правде, это вообще первое воспоминание в моей земной жизни. Словно до этого сна не было ничего действительно важного. Так, бытовая чепуха, не более того.

Дмитрий Сергеевич сидел напротив и смотрел на предмет своего восторга с любопытством и нежностью. Был он довольно плох собой, близорук, носил очки, а его щуплое, скованное тело в тесном костюме словно застыло от напряжения. Собственные руки мешали, скатерть казалась слишком белоснежной. Он постоянно боялся выпачкать ее или показаться свиньей, ведь пальцы так предательски тряслись при виде любимой женщины! Свет в кафе падал прямо в глаза, было нестерпимо душно, дурно пахло дешевыми сигаретами и пивом. Однако роптать мужчина не смел, потому что его обожаемая Валя (так называл он героиню нашего рассказа тайно и в мечтах), впервые в жизни согласилась пойти с ним в публичное заведение. Чувствуя себя полной размазней, Смирницкий все же не сдавался и терпел, кряхтя и вытирая лоб носовым платочком. Общественное положение Дмитрия Сергеевича совсем не отвечало его собственной нерешительности. Он был такой же фигурой в школе, как и его обожаемая Валентина. Да, он всегда был учителем истории, но рядом со своей богиней чувствовал себя, в лучшем случае, уборщиком помещений. Его действительно мало уважали в школе и за глаза называли тряпкой. Ученики не слушались и срывали уроки, коллеги высмеивали и плевали в спину. Он все это видел, понимал, страдал без малейшего протеста и втайне плакал. Впрочем, все можно было снести, но беда никогда не приходит одна. Когда Дмитрию Сергеевичу стукнуло пятьдесят лет, в школу пришла ОНА. Он влюбился в новую учительницу безоговорочно, словно его ударили камнем по голове и спустили взашей по лестнице, не спрашивая, не выясняя его собственных желаний. Он скатился кубарем и ушибся на всю голову. Валентина Ивановна была полной, цветущей дамой зрелых лет, но что-то удивительно теплое, давно знакомое пробегало в ямочках ее полных щек, в сиянии голубых глаз. А волосы? Целая копна белокурых кудрей цвета спелой пшеницы. Увидев ее в первый раз в коридоре школы, учитель истории остолбенел, язык его прилип к горлу и он, прижимаясь к холодной стене, пролепетал:

— Честь имею! Надеюсь, наш концентрационный лагерь не испепелит Вас как сдобную булочку. Печи у нас раскалены до предела, знаете ли.

Валентина Ивановна быстро глянула на эту странную, съежившуюся фигуру у стены и в удивлении произнесла:

— Что Вы несете? А вроде взрослый, серьезный человек. Чертовщина какая-то!

Она прошагала мимо, а несчастный Дмитрий Сергеевич окончательно пропал. Он настолько испугался ее ответа и собственной неловкости при первой встрече, что после еще две недели чувствовал себя плохо. Учитель придумывал тысячи способов, чтобы загладить свою вину и растерянность перед новым лицом в школе. Он так долго истязал свой измученный разум ночами, так робел в присутствии при новых встречах, что даже не заметил, как его вечный, гложущий страх превратился в более пылкое чувство. А когда заметил, было уже поздно. Он втюрился, как сопливый школьник перед выпускными экзаменами.

С тех пор прошло целых пять лет. В волосах Валентины Ивановны постепенно линяло золото, и проявлялась седина. Она еще больше располнела. Лицо поползло вниз, жакет не застегивался на груди и скрипел. И вот когда учительница уже давно махнула рукой на личную жизнь и приготовилась к пенсии, наш герой, наконец, решился. Дмитрий Сергеевич робко постучал в кабинет, где она проверяла тетради, и бледный, вспотевший от напряжения, закрыл глаза и пригласил ее на свидание.

Произошло это знаковое событие примерно следующим образом. Валентина Ивановна сидела за столом с видом прокурора и недовольно стучала ручкой по журналу. Она не могла взять в толк, почему ее отвлекают в неурочный час. Смирницкий сцепил кулачки и был похож на заискивающего суриката. Голос почему-то стал тонким и предательски дрожал, но учитель истории все же выдавил из себя следующую тираду:

— Валентина, дорогая моя Ивановна, так сказать. После уроков я, признаюсь честно, страшно оголодал. Вы знаете, я давеча читал про Грецию. Простая такая книжонка, ерунда на постном масле, комариная плешь. Так вот… там, в этой книжонке, кхе-кхе, было черным по белому прописано, что в Греции есть в одиночестве — грех. В жаркой средиземноморской Греции, полной мужчин с горячей кровью, непозволительно дамам скучать c бокалом вина. В Греции даже представить себе невозможно, как человек может чувствовать себя нормально, сидя в одиночестве в кафе, даже если это длится всего пять или (не дай Бог) десять минут.

Валентина Ивановна заинтересованно посмотрела на него и сдвинула брови.

— Что Вам, собственно, угодно?

— Эмм, я, это самое… Позвольте пригласить Вас составить мне компанию в обеденное время в ближайшем кафе. Пустячок, так сказать, а все же приятнее вкушать яства земные в компании. Избавьте от лишнего греха на совести по греческим канонам.

Валентина внезапно выпрямилась, сощурила в глаза в узкие щелки, потянулась, как кошка, и вдруг махнула полной рукой.

— А, к чертям все! Надоела эта собачья, неблагодарная работа. Погода прекрасная, надо, правда, хоть воздухом подышать, взбодриться. К тому же Вы меня чрезвычайно заинтересовали Грецией. У меня к Вам есть очень много вопросов. Как к профессионалу, так сказать.

Так они оказались в этом душном, тесном кафе. После пары бокальчиков вина, полные щеки у Бекасовой покраснели, глаза подернулись влагой. Она сразу перешла на «ты», а ошеломленный кавалер сидел, не смея вздохнуть от счастья. Впрочем, это было и к лучшему, так как вокруг витал смрад загульной жизни. Той самой жизни, которая обошла его стороной. Валентина Ивановна продолжала:

— Так вот, Дима. То, что я из этого сна узнала, сразу приняла к сведению и никогда не забывала. А ведь была совсем несмышленой соплей. Ты, наверняка, знаешь, что есть философская теория Платона о тенях на стене пещеры, а я увидела во сне вариацию на эту тему. Разумеется, ни о каком Платоне и его философии я в свои юные годы понятия не имела. Древнегреческие поселения были от меня далеки, как апельсины от свиньи. Однако когда что-то впервые увидела по телевизору (о культуре древней Греции, античных мифах), то обратила внимание на крупные белые камни в окрестностях, и была уверена, что это остатки той самой цивилизации, что я видела во сне. Более того, в детстве меня очень привлекали кони, а именно в том регионе был крупный конезавод и ипподром. Мне виделся сюжет в далеком сне, как я скачу на коне. Скачу лучше всех, а все просто в восторге от моей удали. Позже выяснила, что именно в этой местности жили амазонки — умелые женщины-наездницы. Я словно уловила их дух, вспомнила прошлую жизнь (вероятно, ребенок более открыт к восприятию тонкого плана). Мои способности к рисованию начались с того, что я восхитительно для всех окружающих рисовала коней. Именно коней, больше меня ничто не интересовало. Везде, где только можно: на бумаге, на запотевшем окне, палочкой на земле. Были игрушки-лошадки, дедушка сделал тележку из фанеры, а я запрягала моих вороных и ликовала. Как сейчас помню: одна из поролона, другая из плюша, набитого ватой. Смешные такие, нелепые. Взрослые настолько были в восторге от моих художественных талантов, что я продолжила их развивать. Но все началось именно с той самой лошадиной страсти. И еще я бесконечно «фантазировала», что где-то очень далеко, в греческом городе, под ногами существуют целые засыпанные города. Была не по годам развитой, и все окружающие с интересом слушали мои рассказы, удивлялись или крутили пальцем у виска. Позже, когда я читала книги, то выяснила, что это вовсе не фантазии, и действительно под многометровыми слоями грунта находились помещения, галереи, подземные ходы, а иногда целые здания и кварталы — во всех старых городах во всем мире. Как я могла про это знать в дошкольном возрасте? Скажи мне, как это возможно? Может, я просто немного того, с прибабахом?

Дмитрий Сергеевич, увлеченный рассказом учительницы, забыл о своей робости. Глаза его загорелись, рот открылся. Он перестал бать жалким, забитым существом, боящимся попросить премию у руководства. Обдавая жаром своего познания Валентину Ивановну, он вдруг заговорил. Заговорил так ярко, убедительно, долго, как никогда не говорил в своей жизни затравленного зверька.

— Нет, нет, моя милая Валентина, ты абсолютно не права относительно себя. Ты вовсе не сумасшедшая, тебя просто однажды коснулось дыхание Посейдона. А к кому прикоснется этот грозный шторм, тот до конца всех времен будет нести в себе это дыхание, свежее, неуемное, бурное. Твоя привычная, пошлая жизнь с ее пеленками, распашонками, сосками, куклами забылась сразу же, после этого сна, верно? А иначе и быть не могло! Искра памяти вонзилась в твой разум и ослепила. Ты вспомнила все, и в тот самый момент ты безвозвратно погибла, чтобы опять возродиться. Древние греки верили, что именно Посейдону они обязаны появлением одного из своих любимых, самых прекрасных и самых полезных животных — лошади. Согласно одной из легенд, Посейдон влюбился в Деметру, которая была одной из олимпийских богинь и приходилась ему сестрой. Деметра не сразу ответила на его ухаживания. Капризничала, как избалованная дама, попрекала близкими родственными связями, куражилась над бедолагой. Именно она попросила его потратить немного времени на создание самого прекрасного животного в мире. Мифы гласят, что Посейдону было нелегко создать идеальное животное, поэтому на пути к созданию лошади он сотворил множество других тварей, которые были далеко от совершенства. Он изо всех сил старался оправдать высокие ожидания Деметры. А она все отвергала его, смеялась. Но как только он создал лошадь, Деметра перестала его интересовать. Настолько прекрасно, гордо и свободно было это животное, что посрамило бабью блажь, затмило собой.

Впрочем, я отвлекся. Вероятнее всего, Валентина, ты жила в прошлой жизни где-нибудь в одном из приморских городов, в которых каждые два года в честь Посейдона проводились Истмийские игры, по своему значению уступавшие лишь Олимпийским и Дельфийским. Великолепные храмы, посвященные Посейдону, были сооружены, в частности, в храме Истмии у Коринфа, в малоазийской Приене, на острове Порос, на мысе Сунион. Ах, так много прекрасных, недоступных, загадочных мест. Кто знает, где ютилось твое подсознание во сне, что оно вспоминало, о ком плакало?

Они настолько увлеклись беседой, растворились друг в друге, что шум вокруг словно затих и превратился в гул моря. Волны накатывали, смывали неприглядную изнанку жизни, шептали о вечности. Слеза медленно скатилась по щеке стареющей женщины. Ей было так близко, тепло рядом с этим почти незнакомым, смешным человеком. Он словно открыл в ней то, что она давно знала, но в чем боялась признаться окружающему миру и самой себе. Валентина Ивановна вздохнула и произнесла:

— Странно, но мне почему-то кажется, что я тебя тоже знаю очень давно, еще с незапамятных времен. С тех самых времен, когда птицы читали стихи, а звезды смеялись над смертными. Не смейся, что я говорю подобное. Смешны не мои мысли, а то место, куда мы попали по ошибке, куда нас занесла судьба. То, что мы воспринимаем — на самом деле совсем не то, что нам кажется. Нам показывают спектакль, суррогат реальности, мираж в тумане. У меня лично это аналогия с театром, где роли играют плоские фигуры из картона. Довольно близко к образу Платона. А фигурами руководят некие существа жутковатого вида (мне они увиделись в том далеком сне в коричневых тонах). Только мы — настоящие, а все остальное — нет, верь мне. А смысл происходящего — как мы себя поведем в этом нелепом, разыгрывающемся спектакле жизни. Не важны эти одинаковые, повторяющиеся из года в год уроки, наглые ученики, глупое руководство школы. Важно нечто выше этого, скрытый воздух за дверью нашей души. Однажды дверь откроется и нас снова коснется давно знакомое дыхание. Дыхание Посейдона.

С тех пор их часто видели вместе. Все так же шептались за спинами и смеялись над вспыхнувшим чувством в солидном возрасте. Все так же крутили пальцем у виска, все так же упрекали за фантазии. А потом вдруг привыкли и забыли. Ведь человек склонен все забывать, верно?

Русалка

Вот уже ровно неделю Вадим Скворцов жил на море с друзьями. Август круглился сонной, застывшей прелестью. Море с кряхтением разминалось на берегу, солнце застыло в ленивой неподвижности на безупречном небе. Вадим много ел, много спал и почти все время улыбался. Он постоянно повторял друзьям:

— Что есть август? Месяц, когда цикады ругают подруг-стрекоз. А, мне такому хорошему, насыпьте в карман абрикос.

Хотелось почему-то петь, дурачиться, ходить колесом на руках. Друзья его совсем не узнавали. Вся серьезность городского Вадима слизалась барашками нерасторопных волн. Даже очки Скворцова запотели от счастья. Он предчувствовал нечто таинственное, прекрасное, что так часто чувствует человек в отпуске в незнакомой стране. Радовало все: отменная погода, ласковый ветерок, округлые прелести юных дам на побережье. Страшно хотелось любить и быть любимым, несмотря на зрелые годы. Скворцову мечталось, что в него вдруг влюбляется роковая красавица, нежно проводит рукой по щеке, говорит неприличные слова на ушко. Вышагивая по берегу, он гордо втягивал в себя округлившийся живот и напевал один ему знакомый мотив:

— Тру-ля-ля. Надо, надо больше спать, жрать, не пытаться ничего вернуть. Выходить на балкон в полотенце, потом его развернуть. Ловить беспечный воздух, романы крутить, а если сильно захочется — можно и заблудить.

Друзья хохотали и находили подобные экспромты забавными, рассеивающими пляжную скуку. Вадим довольно долго прошагал вдоль побережья, любовался на синеву моря и далекие горы, а после вернулся к своей компании и, кряхтя и отдуваясь, опустился на песок. Он откинулся на полотенце, подставил свое тело солнцу и, зажмурив глаза от неги, собрался предаться прелестям сладкой дремы. Мир уже странно поплыл, накренился, а сквозь розовое свечение закрытых век виделись далекие берега. Он плыл на корабле и видел прекрасных дев с белоснежными крыльями. Они сидели на скалах, словно сказочные птицы, и одна из них, притягательно улыбаясь, прошептала:

— Не спите так долго на солнце, иначе непременно обгорите. Переместитесь, пожалуйста, в тень.

Вадим вздрогнул, словно его ударили током, и открыл глаза. Перед ним стояла незнакомая девушка и загадочно улыбалась. Она повторила:

— Вы меня, наверное, не совсем поняли. Так долго лежать на солнце очень опасно для здоровья. Тем более, никогда не спите на закате. Поверьте моему опыту. Ничего хорошего это Вам не сулит.

Скворцов ошалело воззрился на незнакомку. Это была худенькая, почти прозрачная девушка — подросток с узкими, удлиненными конечностями и пышной копной огненно-рыжих волос. Копна была настолько огромной, что казалось, что она высосала всю силу из этого слабого тела. Девушка стояла, закрывая собой солнце, и волосы по самому краю словно горели неистовым, ослепительным светом. Казалось, что ее голову окружает сияющий нимб. Платье на незнакомке было длинное, белое, полупрозрачное, сотканное изо льна. Тонкую шею опоясывала нитка крупного жемчуга. Вадим долго смотрел на странное создание, а после, запинаясь, выдавил из себя вполне справедливый протест:

— Это еще почему мне нельзя спать на закате? Имею полное право, как почтенный член общества в законном отпуске. Позвольте прояснить свою рекомендацию. Я буду жаловаться администрации отеля!

Девушка улыбнулась и погрозила пальцем.

— Ай-ай-ай, еще и не слушаетесь. Так знайте, именно на заходе солнца свершается переход умерших в иной мир. Поэтому если лечь спать на закате, мертвые могут забрать с собой душу спящего. Как Вам такая перспектива?

Скворцов, наконец, пришел в себя и попробовал отшутиться:

— Перспектива, конечно, весьма сомнительная. Однако в страховом полисе об этом ничего не было сказано.

— Напрасно смеетесь. Полис — полисом, зато в Священном писании сказано, что на закате не только могут меркнуть краски жизни, но и сон может сократить жизнь. Вам сколько лет исполнилось, если не секрет?

— А какое, собственно, это имеет значение? Ну, предположим, сорок.

Друзья, сидящие рядом, заговорщически ухмыльнулись, сознавая, что, Вадим убавил себе, по крайней мере, лет пять. Они с удовольствием прислушивались к любопытному диалогу.

Девушка хитро прищурила глаза и встряхнула волосами.

— Что же, раз Вы так считаете, пусть будет сорок. И вот блуждаете Вы уже сорок лет по пустыне жизни, а я Вам открою знание, то есть Землю Обетованную. Во время ухода солнца всегда происходит борьба между днем и ночью, светом и тьмой, ангелами и нечистой силой. Тьма, как не прискорбно, всегда побеждает. Поэтому считается, что человек, который ложится спать в этот час, желает себе смерти и непроизвольно приближает ее.

Скворцов вытаращил глаза и отполз в тень, подальше от зловещей пророчицы. Сидя под зонтиком, он обхватил руками колени и недовольно пробурчал:

— Надо заметить, у Вас весьма оригинальный способ флирта. Если Вы хотели со мной познакомиться — не стоило напускать на себя столь таинственный туман. Мы не в средневековье живем. Да и я — человек простой, без выкрутасов. Лучше бы пива стакан принесли, да ласковое слово сказали. Теплое слово и кошке приятно. А то смерть, дыхание вечности, замогильная притча. Не люблю я такого. Пойду-ка я лучше искупаюсь, чего и Вам желаю. Вместо того чтобы пугать отдыхающих, лучше бы сами сняли эту длинную хламиду и в море освежились.

Рыжая незнакомка вдруг повернулась к морю, протянула к горизонту руки и тихо произнесла:

— Непременно. Вот только дождусь, когда тьма победит свет.

Вадим долго размышлял над ее последней фразой, плавая в море. Он настолько погрузился в свои собственные мысли, что даже не заметил, что очки едва держатся на краешке носа. Нырнув очередной раз, он их просто потерял, как будто чья-то дерзкая, озорная рука под водой ловко выхватила очки с переносицы. Внезапно пляж размылся и поблек, на сердце похолодело. Он не видел, куда возвращаться. Все ориентиры на пляже размылись наступающими сумерками и проклятой близорукостью. Сердце тревожно забилось. Постепенно Скворцова охватила настоящая паника.

— Вот же бес попутал. Дернул меня черт драпать от этой рыжей бестии. Ну и пусть бы плела свою дичь, мне от этого ни холодно — ни жарко. Мало ли бабьей дури в мире? Вот моя начальница тоже постоянно хватается за голову и клянет ретроградный Меркурий в своих бедах. Это еще не повод линять с работы при каждом ее кобылячьем выверте. Куда же мне теперь плыть? Вправо, влево? Здесь этих отелей как собак нерезаных.

В висках застучало, а правую ногу от нервов стала сводить судорога. Скворцову стало по-настоящему страшно. Волны становились все более полные, тугие, прижимающие его к своей смертельной плоти. Кто-то в глубине мягко коснулся его живота. Это скользкое, мерзкое прикосновение забрало последнюю уверенность. На миг Вадиму показалось, что сил доплыть до берега ему попросту не хватит. Его охватила настоящая паника. Мужчина задыхался, бил по воде руками, стонал. В момент, когда сил почти совсем не осталось, Скворцов вдруг словно нащупал давно забытый маяк внутри своего сердца и отчаянно взревел:

— Господи, прошу — помоги!

Внезапно волна с отвращением отхлынула от его полного тела, презрительно сморщилась. После она надулась, вспенилась и понесла мужчину прямо к пляжу, извергая из своей темной утробы. Добравшись до берега, Вадим растерянно оглянулся. Друзья увидели его, подбежали, стали радостно хватать за руки.

— Все хорошо, Вадя? Мы уже забеспокоились. Хоть ты и хороший пловец, однако, не шути так больше, предупреждай впредь.

— Да что хорошего? Очки безвозвратно потерял. Найди теперь у этих басурман достойную оптику. Буду кротом ползать до конца отпуска. Та еще радость.

— Не беспокойтесь, я сейчас принесу.

Знакомый голос прошелестел рядом, и огненное пятно пролетело к морю.

Немного позже (не прошло и пяти минут) на его носу вновь оказались очки, и белоснежная, почти прозрачная рука нежно коснулась щеки. Когда зрение вернулось, то рядом лукаво смеялись зеленые глаза. На самой глубине этих глаз сверкали золотые рыбки, или это просто отражались блики от заходящего солнца. Это была она: девушка в длинном белом платье. Щеки ее дрожали от смеха, волосы раздувались. Вся она, жизнерадостная, полная задора и необъяснимой прелести, словно светилась.

Вадим вдруг поразился, как он раньше не замечал, насколько незнакомка была прекрасна, как будто находилась за границами понимания всей земной реальности. Неземное существо, возбуждающее и прелестное! Он схватил ее за руку, которая оказалась холодной как лед. Так хотелось согреть это юное создание, приблизиться к ней, стать с ней единым целым! Скворцов горячо прошептал:

— О, благодарю Вас, моя спасительница! А знаете, что? Приходите сегодня после ужина на террасу: побеседуем, потанцуем, обсудим Ваши познания в области мистического. Нам же еще есть так много, что рассказать друг другу. Как Вы считаете? Вы же тоже из нашего отеля? Браслет же красный?

Девушка неопределенно качнула головой.

— Все может быть.

Он приблизил свою сгоревшую, полную руку к ее узкому запястью. Одинаковые браслеты отливали в сумерках кровавым укором. Незнакомка молча отняла ладонь, загадочно улыбнулась и ушла по направлению к морю. Белое платье вздувалось и трепетало вокруг ее тонкого стана. На небе в этом момент зажглась первая звезда.

После ужина Вадим Скворцов принял душ, прихорошился, побрызгал шею одеколоном и, весело насвистывая, отправился на террасу. Он ждал незнакомку весь вечер, почти до полуночи. Она так и не появилась. Постояльцы отеля с тех пор еще долго видели одинокого мужчину, печально вышагивающего по ступеням террасы в ночное время. Друзья его больше не интересовали, шутливые мелодии были забыты. Он умер для шумного мира и словно погрузился в мир ночной, глубокий, грустный и молчаливый. Душа Скворцова стала неспокойной, а сердце безрадостным. Несчастный влюбленный тянулся лишь к лилиям в парке и бледным звездам на ночном небе. Они непостижимым образом напоминали ему странную девушку на побережье. В это же самое время в одном из номеров отеля только что вселившаяся женщина укладывала своего ребенка в кровать и читала ему стихи перед сном:

Не тянись ты к лилиям рукою!

Не вдыхай волшебный влажный запах!

Околдуют, обовьют русалки