Истоки и тени

— Подойди ко мне. Кое-что покажу. Это важно.

И что-то тяжелое, манящее вдруг крепко сжало волю Нины в кулак и потянуло к столу. Лариса уверенно отчеканила:

— Вот что… Бросай своего ханурика, пока не поздно. Я сейчас на него гадала. Вышло разбитое сердце. Не любит он тебя, и никогда не любил. Не веришь — могу тебе легко доказать.

Сердце у Нины забилось, как будто попало в клетку.

— Нет, что ты! Что ты такое говоришь?

Лариса вонзила лезвия глаз в испуганную племянницу.

— Я всегда говорю только то, что знаю точно. Я не из тех кумушек, что любят чесать языками без дела. Сказала — значит, так и будет. Назад пути уже нет. Не пара он тебе. Смирись. Знаешь, я ведь вижу прямо насквозь людей. Я всегда чувствовала какую-то странную силу у себя, словно я мыслью могу материальное сотворить. Неладное я заподозрила в тот момент, когда в сердцах пожелала человеку смерти. Его не стало через пару недель. Я была в неистовстве, металась по дому и проклинала все, проклинала. Потом забыла об этом, а как-то познакомилась с парнем, а он увлекался сверхъестественным. И он мне сказал: «Знаешь, ты, кажется, ведьма. От тебя такая сила исходит — я боюсь даже». И я стала наблюдать за собой, делать выводы. Если я в сильнейшем волнении желала чего-либо — это непременно сбывалось. Я называла это «особенное состояние». Сильнейший эмоциональный взрыв, меня могло прямо трясти. Глаза загорались, я становилась очень сильной. Мне хотелось царапать стену и метаться, прямо как током било. Неважно, что я желала человеку — хорошего или плохого, но это непременно сбывалось. Да, сила моя велика. Дети и животные замолкают, когда я прикасаюсь к ним, как марионетки становятся. Мужчины очень влюбляются, прямо с ума сходят, все мне отдают, да только мне ничего не надо. Уже не первый случай, если кто-то переходит мне дорогу, то его настигает кара. Тот, кто меня обижает, поскальзывается в ванной и ломает руку. Грубит — уходит на тот свет. Так что слушайся, и повинуйся, я два раз не повторяю.

— Какой бред, право! Я пошла спать, не желаю терпеть подобное самолюбование. Ты, вероятно, выпила лишнего.

— От тебя уже ничего не зависит, смирись. Будешь слушать — не будешь, а выйдет так, как я тебе предрекла. Не быть вам вместе, пока светит эта луна за окном. Призываю ее в свидетельницы моего завета.

Нина вдруг страшно разозлилась и ушла к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Однако после страшных слов стали происходить загадочные события. Как только Сережа пришел на следующий день, то Нина совсем не узнала его. Он вдруг стал грубым, нетерпимым. Куда исчезла теплая улыбка, любящие карие глаза, полные нежности и ласки? Словно черная кошка пробежала между двумя влюбленными. Сережа изменился, а Нина тайно страдала. В отчаянии Нина пожаловалась соседу, которого любила с детства, Евгению Ильичу, о своих переживаниях. Тетю она с недавних пор, по понятной причине, избегала. Ильич, тощий старичок благообразного вида, долго качал седой головой, а после сказал:

— Ты бы, Ниночек, от тетки своей подальше держалась. Ведьма она.

У Нины сильно забилось сердце, округлились от страха глаза.

— Кто? Что ты такое говоришь? Какие ведьмы в наше время?

— Нет разницы между «ваше» и «наше». Были ведьмы, есть и будут. Не спится им, бесовским отродьям, отравляют людям жизнь… подлые. Вот что я тебе скажу, а ты внимательно выслушай. Ведьмы никогда и никого не любят, деточка, заруби себе это на носу. Колдуньи совсем не имеют чувств и жалости. Они от другого колена рождены, дьявольское семя. Творец вдыхает в людей любовь и жизнь, Сатана наполняет своих слуг мудростью змеиной, хитростью и гнилью. Тетка твоя — такая же змея ползучая. Пусть ей неладно дышится, гадюке ядовитой. Как увидишь ее, то плюнь в ее глаза бесстыжие и произнеси: «Я хочу, чтобы ты исчезла с лица земли, рыжая гниль, чтоб твой лоб провалился, легкие заплыли серой! Рыжая, грязноухая змея. Пусть все твои мерзкие деяния превращаются в желтые листья, которые развеет ветер на семи дорогах. Аминь». Храни тебя Бог, мое дитятко.

Нина от неожиданности рассмеялась.

— Ну, что ты такое мелешь, Ильич?

— Ты бы не смеялась, стрекоза, а слушала людей, долго поживших на этом свете. Я тебе не шутки шутить изволю, а вынести тебя желаю из этого сатанинского огня. Связалась с ведьмой — надо по ее законам ответ держать. Сила побеждает силу, а закон божий — дьявольские происки. Тетка твоя еще в детстве то в кошку превращалась, то в свинью. А однажды обрела облик черной собаки и убежала на поляну в лес, чтобы выть с волками, поклоняться Луне. Однажды соседский мужик ей врезал по лапе, чтобы не шлялась, не пугала добрых людей, а на следующий день твоя ведьма хромала.

— Быть не может! Байки!

— Вовсе нет. Ее постоянно замечали ночью. Днем ходит — глаза прячет в пол, читает до умопомрачения, а как ночь на дворе — уходит молиться звездам, на шабаше лукавому поклоняться. Особенно любила она в свинью обращаться. Мой отец взял как-то нож и рубанул ее по уху. Еще месяц ходила с платком на голове. А бабы заметили возле уха красное пятнышко крови! Как правило, ведьмы очень красивы — из тех, что могут вскружить мужчине голову по полной программе, притягивают людей, а людям необходимо их общество. Еще практически не стареют, но их натура лезет наружу в виде всяческой «гнили». То зуб у них внезапно почернеет, то ногти ломаются. Ты за теткой-то своей понаблюдай, много нового узнаешь!

Нина была скептиком. Она принимала тетю за вредную женщину, позавидовавшую ее простому женскому счастью, а Ильича — за выжившего из ума, суеверного, но доброго старика. Все вокруг буквально кричало о том, что мир слишком сложен, чтобы отмахиваться от очевидных фактов. Нина не слушала. Она просто собиралась на танцы. Надевая голубое платье, она долго крутилась перед зеркалом, улыбалась своему прелестному отражению. Как же были замечательны эти розовые щечки, этот гибкий стан, эти глазки цвета безоблачного неба! Все кажется возможным, когда тебе двадцать четыре года. Так размышляла и Нина, твердо намереваясь помириться с Сережей. Ведь медленные танцы так сближают, а она так прекрасна в этом платье! Как воздушное облачко! Когда Нина выпархивала из дома, вслед ей раздался сердитый вопрос Ларисы:

— Ты куда это собралась? Посмотрите на нее: расфуфырилась, глаза горят! Не к добру это!

Девушка, не обращая внимания на суровый оклик, заливаясь смехом, звонко крикнула:

— Куда? Конечно на танцы! Там меня ждет мой Сережа.

Тетя вдруг странно побледнела и прошипела:

— Не смей. Я же тебя предупреждала!

Нина скрутила кукиш и быстро припустила в сторону клуба. Платье вздувалось колоколом вокруг ее быстрых, молодых ног. Белокурые волосы переливались золотом на ветру, и вся она была подобна легкому, звенящему ветру. Стоял июль, день обещал теплый, сухой вечер. Но как только Нина очутилась в поле, как на небе образовались тучи, похожие на черную копоть. Через пять минут хлынул ливень. Он обрушился сплошной завесой, как водопад, прямой, как непробиваемая стена. Девушка, испуганная, промокшая насквозь, совсем не видела пути. Внезапно дождь разорвался и исчез. Все это произошло буквально за пять минут. Нина оглядывалась и совсем не узнавала местности. Она находилась в бескрайнем поле, а все ее тело было покрыто жидкой, липкой грязью Прямо напротив девушки стоял на огромном валуне высокий, худощавый мужчина с черными волосами. Одет он был в красный пиджак, расшитый золотом, чуть выше колен и черные обтягивающие штаны. Незнакомец пристально всматривался в лицо Нины, а потом глухо спросил:

— Ну что: вспомнила?

В тот момент Нина точно знала, что она вспомнила все, даже то, что произошло за пределами ее земного пути. Пришелец сверкнул злыми, пустыми глазами и снова задал вопрос:

— Время решать: уходишь ты со мной или нет?

Девушка совсем не хотела уходить с ним туда, откуда нет возврата. Она попятилась, упала в жидкую грязь, а затем снова поднялась и побежала по бесконечному полю, сбивая ноги, оступаясь и пытаясь спастись. За ее плечами кто-то жадно дышал, силился схватить несчастную за подол платья. Вскоре показался темный лес. Нина продиралась сквозь колючие ветви, царапала себя лицо и руки. Она совсем потеряла счет времени, а когда очнулась, то оказалась на лесной опушке, освещенной луной. Луна была такая яркая и огненная, что было больно глазам. Привычный серебряный свет сменился пламенеющим пожаром. Нина долго вглядывалась в кровавый диск, а когда оторвала свой взгляд, то поняла, что стоит на коленях. Светило словно заставило ее поклоняться, прибило гвоздями к земле. Внезапно почва под ногами задрожала, пошла темными волнами. Это была уже не земля, а зеркальная гладь, отражавшая кровавое великолепие луны и несчастную Нину. Только это была не привычная Нина, а старая, изможденная женщина. Юная девушка исчезла, а на ее месте возникла пожилая уродина с абсолютно седыми волосами. Ужас сковал сердце. Слезы потекли из глаз, и в свете луны они казались каплями крови, льющимися на иссохшую грудь.

— Нина, Нина, что с тобой? Тебе плохо?

Кто-то обнял ее за плечи, поставил на ноги. Девушка подняла лицо к спасителю и увидела испуганное, недоуменное лицо Сережи. Он смотрел на нее с отвращением и жалостью. Затем закрыл руками глаза и, оглушенный, растерянный, пробормотал:

— Это.. это ты? Что за наваждение! Уйди прочь, старая ведьма. Это не моя Нина. Я не знаю тебя! Моя Нина была нежным цветком, а ты — старуха, безобразная, кривая карга. Немедленно сними это платье, коварная тварь! Ты его украла у моей девушки, это точно. Где Нина? Где Нина, я тебя спрашиваю?

Совсем рядом раздался глухой голос:

— Не трогай эту несчастную. Непокорные платят сполна. Прежней Нины уже нет, и никогда не будет. Зато есть я. Взгляни же на меня, иди ко мне.

Сергей резко развернулся и увидел перед собой прекрасную юную девушку с медными волосами. Глаза ее сияли зеленым пламенем, щеки горели нежным румянцем. Ей было не больше двадцати четырех лет.

Запах смерти

Запах — это тонкая выжимка мира, его скрытое дыхание. Никто не ощущал запахи настолько ярко, как Ира Воробьева. Она чувствовала все пронзительные нюансы воздуха в деталях и на расстоянии. Каждый раз, когда Ира слышала очередной приятный аромат, то закрывала глаза и просто упивалась блаженством. Когда друзья и приятели смеялись над этой маленькой слабостью, девушка деловито объясняла свою наклонность:

— У меня отличное обоняние. Запахи — вся моя жизнь, отрада и утешение. Ничто не способно пленить меня так сильно, как любимые ароматы. Запах луга в августе, когда утренняя дымка только рассеивается, аромат свежесваренного кофе, пряная остринка корицы, свежее тепло только что скошенной травы, землистая чистота воздуха после грозы, влажная песня дождя, приглушенное благоухание мокрого асфальта — как все это прекрасно, насыщенно, радостно! Сейчас у меня в саду пахнет спелыми яблоками. А до этого сильно веяло медом и древесной сухостью — цвела липа. Весной благоухало ландышами, сиренью, акацией, смешанным ароматом цветущих плодовых деревьев. В беседке обдает виноградом, а на кухне — свежеиспеченным хлебом и молоком. А сколько еще разнообразных, сладостных нот вокруг нас! Запах горького шоколада, сложное искушение роз, шепот ромашек и пчелиное прощание тлеющей свечи, дымное тепло костра, сухое дыхание опавшей листвы, нотка талого снега, кричащая о приближении весны, хвойная мудрость леса — так много всего вокруг способно вскружить нам голову, безмолвно покорить сердце. Я не понимаю людей, для которых запахи — лишь дополнительная грань жизни, побочное явление. Ведь именно они способны, как ничто другое, воздействовать на нашу память, освежать воспоминания, незримо шептать о вечном. Запах осени всегда напоминает мне о каком-то уже потерянном времени, когда холодает, а бабушка и дедушка начинают топить печь, и пахнет свежим хлебом и мятным чаем из кухни, а снаружи седой, плотный туман, у которого тоже есть свой особенный запах. Также необычайно люблю запах духов, которые я носила в какие-то хорошие моменты прошлых лет, несмотря на то, что, возможно, это не самые лучшие духи в мире. Разве это важно, если они способны подарить тепло моему сердцу? Всего один вдох — и я снова в школе, снова бегу на танцы и снова целуюсь под дождем. И сейчас мне приходят в голову еще два родных аромата: ванильный запах рождественского утра и запах дома, когда ломают праздничный пирог на празднике. Ах, да, еще кадило. Никогда в церкви не пахнет ладаном так, как тогда, в далеком детстве. Именно запахи создают ту неповторимую атмосферу уюта, когда приходишь домой и понимаешь: это мой дом, мой единственный дом. Как справедливо писал один поэт: «Когда двери раскроются, и запахом леса повеет, я, может быть, разберусь, что осталось во мне от меня».

И вот в один прекрасный, солнечный день Ира стояла на остановке автобуса. Ручьи журчали под ногами, а птицы заливались весенними трелями. Все вокруг преобразилось, прорвалось навстречу обновлению и любви. И в этой влажной, текучей прелести запахи раскрывались настолько сильно, что кружили голову. Девушка буквально пьянела под теплыми лучами солнца. Глаза щурились, а ноздри трепетали. Внезапно в этой сияющей, согревающей душу кутерьме возникла игривая нота мужского парфюма. Все в ней было изысканно и прекрасно. Ире был очень по душе этот благостно-ироничный, лучистый прищур. Аромат был деловит, импозантен, в ладах с собой. Он не хватал, не кричал о себе, не выделялся в весеннем дурмане. Никакой тщеты самоутверждения, никакого самолюбования.

Девушка закрыла глаза, и перед ней развернулись красочные картины, порожденные этой случайной нотой. Если раздавить голубые можжевеловые шишечки между пальцев — аромат будет очень похож на соло партию в этом классическом парфюме. Отстраненный какой то, предельно манящий. Будто видение из прошлого, солнечное, живое, настоящее. Как взгляд свысока, брошенный незнакомцем из-за плеча. При этом сам аромат не разваливался на отдельные составляющие, был очень плотно сбит. Ира втянула его и зашла в большую комнату фамильного особняка, открыла огромные двери. Комната в сумраке, окна завешены тяжелыми шторами. Никакой пыли — здесь регулярно убирались. Дорогой пол из ценных пород древесины натерт средствами ухода до матового блеска. Мастика пахнет гвоздикой, какао и еще множеством лесных, неуловимых запахов. Ира шла по паркету и с любопытством рассматривала портреты на стенах. Девушка вглядывалась снизу вверх, вставала на цыпочки, тянулась к полотнам, как к недоступным вершинам. Запах спокойный, тихий, но не скромный, совсем не робкий. Он как шикарная вещь, к которой давно привык, и уже не помнишь, как и от кого она досталась. В нем было нечто от фамильных драгоценностей, добротной мебели, старинных картин, инструментов, посуды, которые не покупают, а получают, пользуются и передают далее своим детям. Ира еще выше поднялась на цыпочках. Может быть, еще немного и достанет?

Но вот аромат затихает, видение рассеивается. Другая комната, другие полотна, другие хозяева. Особняк продан, мебель укрыта белоснежными чехлами. Уже не сверкают люстры, не коптят свечи в дорогих канделябрах. Вроде бы жизнь продолжается, но не покидает ощущение, что в то же время и закончилась. Какая-то странная нота проявилась в пространстве зала. Нота тревожная, мертвая, кричащая о слезах и боли. Что случилось? Почему такой диссонанс?

Ира открыла глаза. Перед ней стоял элегантный мужчина в твидовом пиджаке, бежевом плаще и очках. Именно от него исходил этот сложный, взрослый и слишком серьезный аромат. Очень теплый, приятный, обволакивающий, но в то же время тревожный. Мужчине было не больше сорока лет. Сразу видно, что он обладал богатым опытом, причем не на словах, а на деле. Незнакомец был предельно спокоен, собран. Он был из тех, кто всегда опрятен и без излишеств. Вероятно, мужчина всегда жил по строгим, устоявшимся правилам. Ровно семь часов на сон, пробежка рано утром, тарелка овсянки, аккуратный галстук на белую рубашку, свежая газета. Он точно уважаем среди коллег. От нападок кокетства защищен неприступной броней иронии. Он был настолько хорош собой, что кружилась голова. Притягательная землистая сладость окружала незнакомца дурманящей дымкой. Ира снова принюхалась и придирчиво разобрала аромат на отдельные составляющие. Главные здесь были пачули, оттененные сверху лесными нотами, а снизу — приглушенной сладковатой базой. И вот именно эта коварная сладость вызывала тревогу. Было в ней нечто от последних дней, сумеречной зоны, преисподней. В ней сквозило дыхание самой смерти.

Ира подошла ближе, и вдруг от этого запаха на нее накатил необъяснимый, почти дикий ужас. Перед глазами снова возникла картина — темная, страшная комната, над девушкой нависает мускулистое тело с голым торсом. На шее насильника висит на цепочке маленький кинжал и раскачивается прямо перед лицом жертвы. Маятник отсчитывает последние секунды жизни. Влево-вправо, влево-вправо. Маленький хранитель преступления дробит мгновения, полные унижения и боли. Халат на теле давно разорван, гадкая улыбка преступника, его отвратительное самодовольство совсем рядом. Ничего уже не изменить, не исправить. Все кончено. Тело застыло в шоке от его слов, от этого грубого, животного зла. Пот стекает по лицу, падает на пол, сливается с кровавыми пятнами. Что мне делать? Почему же такие ощущения? Боже, как противно от своего же тела, от его жестоких ласк, от удушающего, мертвого запаха. Хочу смыть все это, очистить, забыть, как страшный сон. Он хохочет и сдавливает руками шею. Мир вокруг меркнет. Маятник все раскачивается, бьет молотом в висках, глумится над беспомощностью и безысходностью. Он разрезает воздух как нож, тихо отмеряет срок жизни. Раз-два. Раз-два. Последняя нота — это то, что я слышу, ощущаю, чувствую. Последняя нота — запах смерти. Свет погас. Все кончено, живой мне отсюда уже не выбраться…

Ира внезапно очнулась. Она все так же стояла на остановке, а сердце стучало так яростно, что почти вырывалось из груди. По лицу стекал холодный пот. Мужчина случайно взглянул на незнакомку. Затем в его глазах вспыхнула искра интереса. Он приблизился и мягко улыбнулся. Глаза незнакомца сузились, пристально разглядывали собеседницу.

— Знаете, я редко подхожу к людям на улице, но Вы предельно обворожительны. Прямо как весеннее солнце, как непостижимая тайна весны. Эта робкая, ускользающая улыбка, пленительная тайна дикой лани. Вас хочется догнать и приручить, а потом баловать без перерыва. Если бы я был художником, то непременно нарисовал бы Ваш портрет. Но, увы и ах. Таланты мои невелики, но если бы Вы согласились выпить со мной чашечку чая в ближайшем кафе, то чрезвычайно осчастливили бы одинокого романтика.

Ира слушала его медовые речи, но даже приторную патоку слов заглушала могильная сладость аромата. Пачули глушили голову старой древесиной, тягучей смолой, осенними листьями и горьким шоколадом, а главное, сырой почвой после дождя. От незнакомца разило могилой. Той самой могилой, в которой лежало ее юное, прекрасное тело после истязания. Девушка вдруг замахала руками, словно очнувшись от дурного сна. Она попятилась назад, а глаза загорелись неприкрытой ненавистью и ужасом.

— Никуда я с Вами не пойду! Вы мне противны, отвратительны. Убийца, подлый, коварный убийца! Ступайте туда, откуда пришли. Если позволите себе приблизиться ко мне, я незамедлительно вызову полицию. Убирайтесь прочь!

Мужчина опешил, стал воровато озираться вокруг. Затем он резко сорвался с места и кинулся в сторону ближайшего двора. Люди вокруг заинтересовались происходящим, окружили хрупкую девушку, гордо стоявшую в центре остановки. Она тряслась и горячо шептала неизвестные прежде стихи:

— Как ни душись парфюмом дорогим,

Преступный умысел имеет смерти запах.

Он выдает того, кто был чужим,

Оставив след на хищных, тихих лапах.

Старинные часы

— Димон, ты ли это? Сколько лет, сколько зим!

Поникший мужчина, хромавший на одну ногу, вздрогнул и резко оглянулся. Глаза тревожно и недоуменно уставились на Антона Павловича. Наверное, прошла целая минута, прежде чем Дмитрий Сергеевич очнулся, пришел в себя. В темных, испуганных глазах вспыхнули искры узнавания. Он вынул руку из серой, затертой перчатки, и протянул ее приятелю.

— Антоха! Харитонов! Приветствую. Ну, хорош! Заматерел, оперился! Зинка, видно, все так же вкусно кормит. Не изменила себе.

— Ха-ха-ха. Не просто кормит, а откармливает, как на убой. Недаром профессиональная повариха. От нее не вырвешься, пока пузо себе не отрастишь. А ты вот сдал как-то, усох. Все коптишь на своем севере? Холост? Женат?

— Давно уже окольцевали. И детей вагон.

— Ну, молодец. Рад за тебя! Что там на севере? Как Хабаровск? Стоит? Или ты уже переехал?

На лицо Дмитрия Сергеевича опустилась тень. Этот тощий, словно сдавленный со всех сторон мужчина был похож на обломок старого дерева. В нем не осталось ничего живого, радостного. Вся молодецкая прыть юности померкла, уступив место глухому разочарованию. Этот был уже не тот восторженный, пышущий здоровьем мальчик, который жадно стремился на север, бредил бескрайними снегами и покорением недоступных земель. Он выгорел дотла, съежился и словно погас. Тощая, нескладная фигурка качалась на холодном ветру, а в глаза поселилась такая тоска, что почему-то хотелось плакать. Дмитрий Сергеевич напоминал коричневый, засохший огурец на ветке, который так и не сумел развиться, напитаться соками лета и солнца. Он взглянул на розовощекого одноклассника и грустно сказал:

— Не спрашивай даже, Антон. Вот где у меня сидит этот север. — Дмитрий Сергеевич провел сухой ладонью по тощей шее. — Каждый день проклинаю этот чертов Хабаровск, в который рванул по недоразвитым летам. Сосунок, глупец! Жизнь себе изломал, жену с детьми обрел на вечную каторгу! И откуда приехал? Из благословенной Астрахани! Не жизнь в этом адовом логове, а вечное мучение. Пять месяцев в году кошмарный мороз с ветром и высокой, пробирающей до костей влажностью, от которого не спасает никакая одежда. Верхняя одежда высокого качества мне до сих пор не по карману. Последнее отдаю торгашам, лишь бы не сдохнуть, лишь бы продержаться до весны. Типа, куда денетесь, все равно купите. Но даже в этом баснословно дорогом шмотье через пару минут начинаешь трястись от холода. Организм настолько вымотан холодом, что постоянно сдают нервы. Зимой езжу на такси и проклинаю все на свете — нехилая такая статья затрат получается, учитывая, что зимой ценник задирают даже из-за полмиллиметра выпавшего снега. И все равно болею, вечно хватаю простуды и пневмонии. Раньше был здоровый мужик, а теперь совсем развалился. То понос, то золотуха. Сопли в три ручья, голова постоянно раскалывается. Но это только кошмарный, невыносимый климат. Все остальное — еще хуже. Например, цены на продукты. Зайдя в обычный занюханный магазин, ты там встретишь цены бутика на Елисейских полях. Не поверишь — в городе до сих пор нет ни одной федеральной сети продуктов питания! Местные барыги крутят ценники до небес, да еще ухмыляются, потирают мохнатые лапы. Живодеры! Типа, логистика дорогая, не хочешь — не бери, твои проблемы. Ага, они что, через Марс все везут? Это похоже на какой-то картельный сговор торговцев. Кстати, отдельно стоит сказать о качестве продуктов. Молочка местная — вся из сухого молока; ни творога нормального нет, ни сметаны — ничего. Мясо — паршивое, китайское, выращено в скотских условиях, напичкано, неизвестно чем. И конечно, это не привычная охлажденная продукция, а перемороженный кусок сомнительного вида. Овощи-фрукты безвкусные и залитые химикатами до умопомрачения, тоже китайские, несъедобные, но безумно, катастрофически дорогие. Рыба хорошая, но постоянно рыбу есть не будешь — жабрами заиграешь. В общем, жизнь в Хабаровске — это жизнь на каторге. Никому не советую там оказаться!

Антон Павлович похлопал приятеля по плечу.

— Ну, будет, Димка, будет, не все так плохо. Ты драматизируешь. Просто устал, тебе надо в отпуск. Отдохнешь, погреешься на солнце, и снова глаза загорятся.

— Да, я об этом уже думал. К черту отпускные, рванем на источники. Сил нет терпеть эту гнусную, беспросветную зиму. Уже пять лет никуда не ездил, все вламываю, как сутулый тяжеловоз. У меня такое ощущение, что здесь крепостное право. Очень все дорого, приходится пахать, чтобы на базовые потребности заработать, некогда даже об отдыхе размышлять. Нет ни сил, ни времени на это. И у близких здоровье так этим климатом подорвано, что даже не знаешь, перенесут ли акклиматизацию. Да и постоянные перелеты, смена часовых поясов очень тяжело даются. А возвращаться в этот ад каково? У меня после за неделю крыша едет. Как представлю, что купаться и загорать можно максимум один месяц в году, и то если лето жаркое — волком выть тянет.