Истоки и тени

— Не прибедняйся, Димка. Все познается в сравнении. Мы вот с женой давно подумывали к вам рвануть. Перебиваемся от получки до получки. А цены растут каждый день — уже не вытягиваем.

— Даже не думайте. Вычеркните эту бесперспективную идею из списка ваших будущих начинаний. На севере что молодым, что зрелым делать абсолютно нечего. Видишь, во что я превратился? Делай выводы! Иссушила меня эта мертвая земля, все соки выпила. Конечно, сейчас там понастроили развлекательных центров, в целом есть, чем заняться, но климат этот не для живого человека. Постоянно холодно, мало солнца, вечно низкое небо, темно, весной грязи по колено. Весны и лета как таковых нет. Да и в целом, все там как-то очень далеко от цивилизации. Если бы можно было открутить жизнь назад, то мне хоть миллионы бы предложили — в жизни бы не поехал. Нет идиотов в родном отечестве! Только ни одна собака эти самые миллионы платить не собирается. Плюс там проклятая Богом работа — физически невыносимо тяжелая. Что вы сможете реально делать? Какие вакансии смотрите? Я ехал вначале с бригадой монтажников. Это и сварка на высоте, и, при необходимости, в ледяной резине целый день, так как на болотистой местности работа, и по пояс в грязи, и умение работать с инструментами, ремонтировать их своими руками, и грузить, и тяжести таскать, и спать в одной комнате с несколькими храпящими, выпившими мужиками. А жена твоя? Просто не представляю себе женщину, работающую в таком месте. Тяжелая работа в невыносимых условиях — одни втягиваются, другие на следующий сезон ни за какие коврижки не едут. Это точно не для женщин город. Помню за все время лишь пару поварих по сменам и одну сухую старушонку, смотрящую за общагой. Поварихи — из ближайшего поселка из местных приезжали, да и еще несколько дам присутствовали, не обремененные высокой моралью. Ну, ты понимаешь, о чем я. Если все же решишься — сразу обговаривай фронт работ, условия проживания. А вообще, мужики рассказывали, что бывает — едешь на одни условия, а приезжаешь на другие. Врут безбожно, кишки мотают на кулак. Обещанное жилье оказывается продуваемым бараком, еда дорогущая и мерзкого качества, заказчик гнет так, что спину срываешь в первый же месяц. И не уедешь — транспорта нет, связи никакой. Поэтому обязательно на берегу обговаривай, договор подписывай, а на сказки не ведись, имей подстраховку «на большой земле».

— Что еще за подстраховка?

— Человек, который в случае твоего невыхода на связь может возбудить дело, прижать негодяев. Христом-Богом молю, никуда не суйтесь, сидите ровно, пока не прижало окончательно. Мне уже поздно рыпаться — песенка моя спета. Как та мышь: проклинаю, но жру кактус.

— Ага, как же! Можно подумать, что в Астрахани манна небесная с небес осыпается и в трусах по улицам рассекаем. Везде свои сложности. Там хорошо, где нас нет. А ты попробуй на зарплату учителя малых поднять — другую песню запоешь.

Дмитрий Сергеевич сжал густые брови и глухо пробормотал:

— Ты прав, у каждого свой путь. Человек неизменно стремится к лучшему, ему вечно чего-то не хватает. Но понимаешь, есть в этих суровых землях нечто такое, что бесконечно пугает меня, давит, постоянно гнетет. Какая-то беспричинная тоска лежит на сердце, словно незримая печать смерти. Гиблые края! В Хабаровске много исторических мест с невероятной и пугающей энергетикой, где по сей день происходят странные вещи. В домах, построенных на месте, где сотню лет назад происходили массовые убийства, дети разговаривают с пустотой, а из нежилых помещений, где некогда располагались бордели, доносится зловещий хохот и стук каблуков. На полу свидетели замечают некие блуждающие огни, зеленые лучи света. Но самое жуткое здесь — это большие старинные часы с давно сломанным механизмом. Сами по себе они работать не могут — неисправны, сломаны, но по ночам они вдруг начинают ходить, отбивать дьявольский ритм. Сам лично слышал эхо идущих стрелок — это не фантазия, не бред больного воображения, а пугающая реальность. Люди говорят, что в эти моменты, когда старые часы оживают, меняется сам ход времени. Беспричинный страх преследует тебя, гложет душу немым отвращением. Говорят, по ночам там можно увидеть озлобленных призраков погибших, которые даже способны столкнуть с лестницы прямо на торчащую из стен арматуру. Серые тени, злобные лица привидений и мертвый, бесконечный холод.

— Нет, ты точно устал, Дима. Шарики за ролики у тебя едут. А знаешь, что? Отправляйся-ка со всей семьей на термальные источники. Мы с Зинкой недавно отдыхали по профсоюзной программе. Это вещь! Мы были в этом году в Мрие, в Крыму. Вот где тепло, солнечно, а море — просто супер. Ездили на медицинские программы: жена суставы лечила, я худел, а дети против простуд лечились. Очень классные процедуры, и отдых удался на славу! А отношение какое! Да, остались еще люди. А в санаториях за рубежом сто лет никому тайны нашего организма не интересны. Там работают врачи через переводчика и стараются побольше процедур впарить в плечи, чтоб стрясти бабла животворящего. Морят бесконечными анализами, пьют нашу кровь, а время драгоценно, тугрики за каждый день пребывания немалые капают. А вот Крым — дело отменное, без подвоха! Рви, Димон, точно рви. Как подкоптишь бока и окорока — весь сплин испарится! Даю гарантию.

Дмитрий Сергеевич равнодушно согласился, сухо попрощался, а после побрел в сторону заправки. Фигура его быстро растаяла в утреннем тумане, а Антон Павлович после рассказывал жене:

— Совсем Димка сдал. Исчах весь, иссох. Вот что бывает, когда много на себя берешь. Сдался тот, кто рвал и кусался.

— Да, я видела его из машины. Такой бледный, худенький — без слез не взглянешь.

Зинаида Васильевна качала головой, от души жалела незнакомца. Она молча размышляла: «Видно, жена у этого горемыки — непутевая бабенка. Мне бы его на пару недель. Я бы его откормила, разгладила. Навернул бы моих котлет из свинины с лучком — стал бы круглым и сдобным, как тугой калач».

Время шло. С момента встречи прошло уже целых пять лет. Антон Павлович еще больше округлился, обрюзг. Походка его стала неуверенной, появилась одышка. Однажды мужчина сидел в кафе на берегу реки и наслаждался бокалом пива. Зной летнего полудня мягко купался в мутной воде. Пахло тиной и прибрежными травами. Мягко накатывала послеобеденная дрема, глаза слипались. Вдруг сонный взгляд Антона Павловича заметно оживился. Он заметил на набережной того самого приятеля, которого видел много лет назад.

— Димон, Димон! Кого я вижу? Ну-ка, стервец, иди сюда, поднимайся! Какими судьбами в нашем пропащем краю лотосов и арбузов?

Дмитрий Сергеевич, полный, самодовольный, бодро засеменил в кафе. Глаза его сияли хитрым лукавством, щеки лоснились. Это был уже не тот хмурый, потерянный страдалец, а отъявленный баловень судьбы.

— Право, не узнаю тебя! Всего пять лет — и такое преображение. Бабу что ли сменил? Ааа, уши-то загорелись огнем! Колись, мерзавец! Без женщины тут точно не обошлось. Я, друг мой, такие пикантные вещи за версту чую. Нюх, природное наитие! А в Крым-то сгонял? Или на источники какие?

Приятель внезапно опешил.

— Какой еще «Крым»? При чем тут Крым? Что ты? Нужен он мне сто лет! Терпеть не могу жару. Я уже лет десять никуда не выезжал. Здесь по нужде — мать слегка прихворала, надо было навестить. А так бы — ни ногой в это пекло. Знаешь, платят мне на севере достойно и исправно, работу безмерно люблю. Да и климат вполне устраивает. Все эти снежные заносы, безлюдные земли прекрасны — отрада для моей поэтической, нелюдимой души. Стою, бывает, в поле и чувствую себя властелином всего севера. Ни одна сволочь не нарушает внутренний покой. Тишь да благодать! Мое место, всем сердцем мое!

— Как же так? Я ничего не понимаю… Ты же пять лет назад, когда мы здесь виделись, пел совсем другую песню. Мол, север заел, глаза бы твои его не видели. Тоска на сердце, холод бесконечный, и прочее, и прочее.

Дмитрий Сергеевич округлил темные, как вишни, глаза и расхохотался.

— Антонио, друг мой, прекращай бухать пиво в такую жару, да и на солнце меньше штаны просиживай. У тебя уже белая горячка — не иначе. Допился до зеленых чертей, несешь полную чушь. Я не приезжал сюда уже длительное время. Можешь спросить у моей законной супруги, легко подтвердит. Да и зачем мне сюда возвращаться? Духота, праздность мещанская, пыльная апатия. Нет, нет, меня сюда уже не затащить. То ли дело — дикий, неприрученный север. Моя отрада, моя душа. Колотый хрусталь снега, бешеный напор ветра, звезды, рьяно танцующие в сугробах, сияние бескрайнего неба. Что может быть лучше? А?

Зависла звенящая тишина, воздух незримо сгустился. Антон Павлович с открытым ртом уставился на своего приятеля и не находил слов. В этот короткий миг он словно услышал пульс своей собственной души. Кого же он видел тогда, возле заправочной станции? Кто жаловался на север, на безысходность, на глухую, извечную тоску? Чья неприкаянная душа стучала во все двери, искала спасительную поддержку? Цепь времен разорвалась, круг замкнулся, а таинственного странника уже давно не было. Или совсем недавно. Старинные часы по-прежнему отбивали свой ритм в пустом зале.

Теория квантового бессмертия

Сквозь кроны деревьев пробивался золотой свет. Аллея в парке дышала свежестью и покоем. Природа словно хорошо выспалась, затем умылась росой и с хрустом потягивалась после глубокого сна. Пели птички, шелестели едва пробивающиеся листья, и на душе было так спокойно, что хотелось отрыться первому встречному, довериться и начать все сначала. Лида Новикова, такая же юная и прекрасная, как ранняя весна, сидела на скамейке под раскидистым кленом и беседовала со своим другом Степой. Солнце заливало дорожки и светлые волосы девушки. Серые глаза молодой особы мечтательно вглядывались в золотые искры между ветками деревьев. Степан внимательно слушал свою подругу. Между ними ровным счетом ничего не было, кроме чистой, ничем не оскверненной дружбы. Молодые люди быстро сошлись и часто ходили обедать в столовую, находящуюся неподалеку от университета. Затем они возвращались на пары и расходились в разные стороны до следующего учебного дня. Однако сегодня стояла настолько прекрасная погода, что Степа предложил прогуляться в парке. Лида сразу согласилась и вот сейчас сидела перед своим другом и, глубоко задумавшись, напрягала свои светлые брови, перебирала тонкие пальцы. Ее словно угнетало нечто, совсем не относящееся к этому восхитительному дню. Парень попытался подбодрить девушку.

— Что с тобой сегодня? Рыбу в столовке пережарили? Ну, так это далеко не откровение. Обеды настолько скудные и уровня ниже среднего, что у этого злачного заведения неспроста появилось неофициальное название «изжога». Не хмурься, Лида. Будь как все — стань терпилоидом.

Лида криво улыбнулась, а затем снова напряглась. Ей явно хотелось рассказать что-то за пределами этого теплого дня, но она не смела, никак не решалась. Но прошло несколько мгновений, и девушка, наконец, сдалась, закрыла глаза, а потом хлынул поток страшного признания:

— Знаешь, Степка, я не могу это больше держать в себе. Мне обязательно надо с кем-то поделиться. Сколько лет прошло, а я все так же вздрагиваю по ночам, все так же думаю, сколько всего я пережила в то черное время. Я уверена, что ты — единственный человек, который способен меня выслушать и понять. Пусть это звучит пафосно и накладывает на тебя определенную долю ответственности, но больше мне довериться некому. Если ты не хочешь слушать этот ужас, то скажи мне прямо, останови меня без промедления. Я не обижусь, я пойму. Мне даже от воспоминаний становится плохо, начинает мутить.

Степан мягко улыбнулся и взял Лиду за руку. Его темные глаза нежно вглядывались в раскрасневшееся от волнения лицо девушки.

— Что ты, конечно говори. Ты же знаешь, я всегда рядом. Что бы ни случилось в прошлом — это уже давно прошло, растворилось, исчезло. А сейчас есть только мы, весна и этот солнечный, радостный день. Доверься мне, освободи свое сердце.

Лида с благодарностью схватила руку друга, а затем, откинув ее, принялась горячо шептать, запинаясь, глотая слова:

— Очень трудно об этом говорить, но я постараюсь, возьму себя в руки. Да… Как же начать? А впрочем, не важно, начну прямо с главного. Ты знаешь, я ненавидела моего отчима всем сердцем. Когда он появился (мне было всего девять лет), я думала, что он мне заменит отца. Я ведь всегда мечтала, чтобы у меня был самый настоящий папа, молилась об этом небу перед сном. Мать мне сразу объяснила, что Николай Семенович — очень хороший человек. Она говорила, что он любит животных, детей и совсем не пьет. А это была такая редкость в нашем захолустном городке! Настоящее сокровище! Мать так отчаялась в своих безуспешных попытках наладить личную жизнь, что хваталась за любую соломинку, лишь бы эта соломинка могла хорошо кушать, шлепать по мягкому месту и иногда забивать гвоздь в стене. Я помню, что они почти не разговаривали. Совсем не было общих тем для бесед, взаимных интересов. Их свела пошлая, тусклая безысходность судьбы. Они тянулись к человеческому присутствию рядом из-за врожденных инстинктов, потребности в безопасности, тепле и глубокой эмоциональной привязанности. Словно были не людьми разумными, а стайными животными, а сон вместе обеспечивал им защиту, уют и возможность расслабиться после тяжелого рабочего дня. Знаешь, такая скотская, животная связь.

В общем, все было хорошо ровно до того момента, как мы съехались. Оказалось, что у Николая Семеновича три раза был привод в психушку на фоне употребления веществ, буквально сносило крышу. Прошло совсем немного времени, прежде чем мой отчим проявил свой настоящий характер. Я просто не помыла посуду за ним, и он начал меня бить ремнем с металлической пряжкой, а мама просто стояла и смотрела на это. Мне тогда стало очень больно, не столько от ударов, сколько от этого тупого, бессмысленного унижения. После у меня были огромные, темные синяки по всему телу. Я с того момента начала желать ему смерти, ненавидела его всем сердцем. Это было лживое, лицемерное существо с вечно бегающими глазами. Николай Семенович постоянно что-то искал в нашей кладовой. Он перебирал бутылки трясущимися руками, хватал их, разбивал. Вихрь врывался в нашу маленькую квартиру и приносил с собой черный хаос. Каждый его визит оставлял на полу жидкие, липкие пятна, битое стекло. Он разбивал не только тару, но и мою бедную, страдающую детскую душу. Мама равнодушно молчала, принимала все, как есть с покорным смирением.

Николай Семенович, как позже выяснилось, совсем не любил животных. Он выпускал нашу несчастную таксу Сосиску прямо на мороз и совсем забывал об этом. Потом собака приходила вся в крови и язвах, я лечила ее. А отчим желал смерти собаке, постоянно пинал ногами. Когда он не мог мне что-то сделать, то начинал яростно лупить безответное животное. Я слышала душераздирающие визги таксы, закрывала ладошками уши и представляла, что я стала огромной, как скала, и бью этого гада булавой прямо по голове, лысой, скользкой, противной. Даже его внешность казалась мне омерзительной. Эта круглая голова без волос напоминала мне бездумную кеглю, твердую, узколобую. Выпирающий живот, узкие плечи и выпуклые, безумные глаза с вечным вызовом. О, как же я его презирала! Даже сейчас трясусь от отвращения. Собака его очень боялась, всегда пряталась под стул и скулила, чтобы он не бил ее. Это жестокое избиение Сосиски вошло у него в привычку. Так он нагуливал аппетит, развлекался. А после сидел за столом, жевал колбасу и протягивал собаке шкурку. Она ползла на брюхе с виноватыми глазами, а отчим хватал в этот момент таксу за шкирку и басил ей прямо в ухо:

— Ууу, тварь барсучья, дармоед ползучий! Порешу прихлебалу рыжую!

Самой последней каплей стало то, что отчим наговорил про моего настоящего отца много плохого. Он с упоением рассуждал, что детей бить полезно, что он бил своего ребенка, когда тому было два года. Я просто сидела и выслушивала этот поток убожества, и меня всю трясло, сжимало от отвращения. Я хотела взять нож и сделать дырку в этом наглом, самоуверенном лице с блуждающими глазами. Но я просто била ножницами о пол, а отчим крыл меня матом, бесконечно унижал. Я не могла ему что-то сделать, так как он был несравнимо сильнее меня. Беззащитная слабость сковывала все тело, а я не почти могла дышать.

— Это самый настоящий ад. Почему ты не поговорила с мамой? Не объяснила ей весь ужас твоего положения, не открыла глаза?

— Я пыталась, но все мои попытки разбивались на тысячи осколков. Мама гладила меня по голове и тихо говорила, что надо потерпеть — все наладится. Она боялась разводиться, так как опасалась никого себе не найти в будущем, а мое моральное состояние было очень плохое. От одной рожи этого человека становилось тошно и хотелось ударить его, размазать о стену. Я искренне желала, чтобы мой отчим умер. У меня внутри кипела очень сильная ненависть и непрерывная жажда мести. Он настолько погряз в своих долгах, что украл у нашей семьи золотые украшения из серванта. Засудить этого подонка было невозможно — доказательств никаких не было. Просто в один день пропали все украшения в доме, а никто кроме него этого сделать не мог. Мать по-прежнему молчала и тихо вытирала слезы.

Часто бывали случаи, что в состоянии прихода Николай Семенович крушил нашу квартиру. Один раз он чуть не спалил ее, потому что уснул и не выключил плиту. Еще он стал постоянно оскорблять мою мать. То толкал ее, то придирался, то критиковал за внешность.. Меня постоянно трясло от глухой, мутной ненависти. Я не знала, что делать с этой черной дырой внутри себя. Она разрослась до таких необозримых пределов, что закрыла собой весь видимый мир. Я была злой до такой степени, что у меня просто не было моментов, когда я не выходила из себя. Я забыла, что такое солнечные дни, детские невинные игры, радость и доверие. Я лишь представляла себе, что он умрет без моего вмешательства, сгниет в канаве и о нем все забудут.

Бойтесь своих желаний — теперь я это точно знаю. Он действительно исчез с лица земли, только это случилось не сразу. Постепенно действие наркотиков усугубилось. Домашний тиран пошел еще дальше в своем безумии. У него стали случаться приступы необоснованной паники. В эти моменты отчим слышал голоса в своей голове, которые приказывали ему уйти в иной мир, а заодно забрать с собой всех людей, находящихся рядом. Этот поистине страшный, больной человек убегал из дома в одном нижнем белье, рубил топором двери, крушил ломом домашнюю мебель, отчаянно звал на помощь. Он так извел соседей, что нас уже начинали бояться и тихо ненавидеть. Меня избегали сверстники, называли «дьявольским семенем». Во время обострения отчим грозился расстрелять определенные группы населения, не здоровался ни с кем, носился по всему дому с безумным видом. Мог замереть на месте с шальными глазами, никого не замечал, всем угрожал, вечно лез в драку. Нет, даже не так, скорее — подбегал, бил сзади по голове и с хохотом убегал. Кругом ему виделись враги, мечтавшие его отравить. В моем случае, вероятно, он был совсем недалек от истины.

Длился этот кромешный ад бесконечно долго. Не буду вдаваться в подробности, но как-то, уже в подростковом возрасте, я оказалась в одной действительно страшной ситуации. В запертой квартире, на седьмом этаже, без возможности выйти через входную дверь, с закрытыми окнами, вырванной каким-то образом из газовой плиты трубой, откуда с шипением шел газ. Этот выродок дошел до предела в своем помешательстве. Он твердо решил покончить с жизнью, взорвав себя вместе со мной.

— О, какой ужас!

— Да, да, ты абсолютно прав. Даже сейчас я не верю, что это случилось со мной. Это словно была не я, а моя тень, мое отражение в зеркале. Только представь: кухня, окна закрыты, повсюду газ, нечем дышать, стоит ухмыляющийся убийца и вытаскивает из кармана зажигалку, чтобы все к черту спалить. Меня сковал в тот момент такой отчаянный страх, что все мое тело словно парализовало. Я не могла глубоко вздохнуть, пошевелиться. Этот миг был похож на ночной кошмар, на замедленную съемку в кино. Зрение мое помутилось, глаза закрылись пеленой слез. Я только помню, что я смотрела на отчима и уверенно произнесла про себя: «Это конец». Но что-то во мне вдруг резко воспротивилось этому безумству, этому роковому тупику моей жизни. Какая-то искра протеста яростно вспыхнула внутри, озарила сумрак комнаты. Я подняла руки, защищаясь от сумасшедшего тирана, и громко взмолилась:

— Господи, помоги! Я не хочу умирать! За что мне все это? За что? Спаси меня и помилуй!

Через мгновение я оказалась сидящей на лестничной площадке, с зажигалкой в руке. И не могла вспомнить, как я там оказалась, как отобрала зажигалку и как выбралась. Полное обнуление сознания. Спокойно вернулась домой, прошла мимо лежащего на диване отчима, выключила газ, открыла окна и ушла на балкон. До сих пор не могу понять, что тогда произошло. По моим подсчетам прошла всего доля секунды. Он уже зажег зажигалку, и по всем законам физики, логики, жизни я должна была умереть, взорваться в квартире, переполненной газом. И что самое удивительное — с того времени все пошло по-другому. Мать быстро добилась развода, а жизнь моя стала спокойной и тихой. Что это было? Как объяснить подобную трансформацию? Я бьюсь уже несколько лет, но не нахожу четкого ответа. Я словно оказалась в иной вселенной, где жизнь переключилась на другие обстоятельства и события. Я стала видеть солнце, весну, полевые цветы, а до этого словно бродила в сумеречной зоне немого отчаяния и невозможности что-либо изменить. Странно все это, очень странно…

Степа долго молчал и с жалостью смотрел на подругу. Затем они осторожно заговорил:

— Я тебе очень сочувствую, Лидочка. Если бы я только мог помочь и разделить хоть немного твою боль, твое бесконечное отчаяние! Поверь мне, мое сердце обливалось кровавыми слезами, когда я слушал то, что ты пережила. Ни один человек на земле не достоин таких страданий.

— Не волнуйся, не расстраивайся так сильно. Все ушло, все уже бесконечно далеко от меня. Я думаю вовсе не о тех страшных событиях, а о том, что произошло позже. Что вынесло меня в другое измерение? Что это было, скажи?

Степан задумался, а после спросил:

— Тебе известна теория квантового бессмертия?

— Да, я что-то читала, но уже, если честно, помню очень смутно.

— Вероятно, ты в критический момент своей жизни пережила именно это явление. Я рискну предположить, что, скорее всего, в той жуткой реальности ты погибла, а затем переместились в новую, где уже не помнила, как спаслась. Квантовое бессмертие предполагает, что сознание перескакивает только в те ветви, где человек остается жив. Поэтому теоретически человек может никогда не пережить свою смерть, а его существование продлевается бесконечно. Не происходило ли еще что-то странное с тобой потом? Может, близкие как-то изменились и рассказывали истории про тебя, которые ты тоже не помнила? Не появилось ощущение, что что-то стало не так?

Лида глубоко вздохнула. Ее глаза потемнели.

— Да, это так. Я часто не понимала, почему мама вдруг стала такой решительной, смелой. А отчим, наоборот, растерял свой пыл и угас, поддался влиянию этой слабой, бессловесной женщины. Я улавливала детали, которых раньше совсем не замечала. То же солнце стало светить гораздо ярче, а тени стали более четкие. Раньше все было как в тумане, в призрачном сне.

— Да, думаю, именно это с тобой и произошло. Выживание во всех ветвях может требовать огромных затрат энергии или нарушать фундаментальные законы термодинамики. Я в это искренне верю. Именно перемещение сознания создает необозримый простор для творчества. Ведь, по сути, любые озарения, мгновения дежавю могут быть результатом связи с другими вселенными, в которых время движется совсем по-другому. Человек в такие моменты испытывает чистую радость, смешанную с беспричинной тоской. Именно эта тоска доказывает нам то, что мы помним, что утратили нечто за пределом зримой реальности, но что именно — вспомнить не в состоянии. И мы ищем, силимся понять, но ловим лишь призрак истины, ее ускользающий след.

Всегда считал, что наше сознание дрейфует между параллельными вселенными. То есть твои мысли и действия формируют твое настроение и состояние сознания, и в зависимости от состояния сознания оно мигрирует между квантовыми вселенными, где меняются условия для нашего бытия. В одной вселенной что-то для нас невозможно, но, совершая поступки или меняя свое отношение к ним, мы попадаем туда, где это уже легче, а потом и вовсе туда, где все легко реализуемо, достойно первичного желания и начальных действий, а поначалу это казалось чем-то за гранью.