За Любовь к Русскому Золоту

Он выглядел огорчённым, но ответил:

— Хорошо. Я приду к тебе в следующую субботу ровно в восемь вечера.

Он обнял меня и страстно поцеловал.

— До тех пор, любовь моя! — крикнул он, сбегая по лестнице и исчезая за дверью.

Я впервые в жизни была влюблена и не могла дождаться ночи с ним. Я проклинала эту несвоевременную поездку.

Мы выехали в полночь, чтобы успеть на самолёт в Ташкент, столицу Узбекистана. Страна была засушливой, бесплодной и очень жаркой, но при этом экзотичной и красивой.

Ташкент был значительно перестроен после сильного землетрясения 1917 года, но, к счастью, большая часть Старого города сохранилась, и мы гуляли по его узким извилистым улочкам мимо глинобитных домов и древних мечетей и мавзолеев. В тот вечер мы ужинали в популярном ресторане «Афсона», известном своим фирменным узбекским блюдом плов — ароматной смеСю риса, баранины, лука, моркови, изюма и специй. На следующий день мы отправились на автобусе в Самарканд — второй по величине город Узбекистана, ровесник Вавилона.

Самарканд оказался величественным мусульманским городом, его линия горизонта была усыпана мечетями и минаретами, покрытыми позолоченной бирюзовой и пурпурной мозаикой, которые сверкали на солнце и сияли в лунном свете.

Мы посетили самаркандские рынки, где местные фермеры продавали фрукты, овощи, выпечку и мясо. Я запаслась помидорами, арбузами, виноградом, абрикосами, гранатами, инжиром, яблоками и экзотическими фруктами, которых раньше никогда не видела. В Москве свежие продукты были редкостью; купить свежие фрукты и овощи можно было только на чёрном рынке по непомерным ценам.

Я направилась обратно к автобусу, а за мной тянулась длинная вереница усердных узбекских мальчиков, несущих мои покупки в руках и на головах. Мои однокурсники, смеясь, кричали:

— Людмила, ты выглядишь как арабская принцесса, за которой следует свита обожающих рабов!

Я смеялась в ответ, наслаждаясь моментом.

Позже мы отправились в аэропорт и вернулись в Москву в субботу днём. Я была вне себя от радости при мысли о том, что вечером увижу своего прекрасного Артура.

Я накрыла стол в своей комнате яркой узбекской скатертью, которую купила, разложила фрукты с самаркандского рынка и зажгла две свечи, завершив романтическую обстановку. Восемь часов пришли и прошли, но Артура всё не было. Прошёл ещё час, потом ещё. К полуночи я была в отчаянии — было очевидно, что он не придёт. Забыл ли он, или с ним что-то случилось? Я была разбита. Наконец я легла в постель, слёзы стекали по щекам и пропитывали подушку.

На следующий день я пошла к нашему обычному месту встречи у лестницы. Его там не было. Я проверила все остальные этажи, комнаты друзей, столовую, бассейн, где он тренировался, но Артура нигде не было. Никто не знал, где он. Я вернулась к лестнице и села на нижнюю ступеньку, чтобы перевести дыхание.

Вдруг появился его друг Юрий. Он шёл, читая газету, полностью игнорируя мои приветствия. Когда он приблизился, он тихо, но совершенно отчётливо прошептал:

— Не ищи его. Он исчез, —

и продолжил идти.

Раненая и сбитая с толку, я побежала за ним, слёзы застилали мне глаза.

— Юрий, почему? — крикнула я, но Юрий не обернулся.

До сих пор я не знаю, были ли причиной нашего разрыва советские правила, запрещавшие русским общаться с иностранцами, хотя это кажется наиболее вероятным объяснением.

Артур был моей первой большой любовью — и моей первой потерянной любовью.

На следующее утро директор подготовительного курса для иностранцев срочно собрал всех иностранных студентов. В костюме и галстуке он выглядел напряжённым. Я стояла и смотрела на него покрасневшими и опухшими от ночных слёз глазами. Он мельком взглянул на меня и затем избегал моего взгляда.

Он сообщил, что произойдут изменения. Причиной были Олимпийские игры, которые должны были вскоре начаться в Москве. Кампус университета нужно было отремонтировать для размещения олимпийских гостей. В связи с этим всех иностранных студентов переселяли в гостиницу. Экзамены мы должны были сдать раньше намеченного срока — и большинство из нас уезжало домой в апреле 1980 года, за три месяца до начала игр.

Для всех нас это было ошеломляющей новостью. Раньше об олимпийских гостях не говорилось ни слова. На следующее утро я в меланхоличном настроении упаковала вещи. Автобус отвёз нас в наш новый дом на окраине Москвы.

Гостиница представляла собой высокий, уродливый бетонный жилой блок посреди огромного травяного поля. Каждое утро нам приходилось добираться до университета общественным транспортом, и мы ехали, как сельди в бочке, по два часа в одну сторону — сначала в переполненном автобусе, затем в ещё более переполненной электричке. Мы были так далеко от центра города, что выходить вечером было почти невозможно. А затем наступила зима, и трава превратилась в глубокий снег.

Однажды вечером я всё же решила не обращать внимания на погоду и вернуться в университет на пятничные танцы — в своей безнадёжной попытке найти Артура. Его там не было.

Ближе к полуночи я печально направилась обратно в гостиницу. Было минус двадцать градусов. Я прождала автобус час и ещё час простояла в неотапливаемом салоне. К тому времени, как он прибыл на мою остановку напротив гостиницы, мои ноги и руки онемели. Я пошла через поле к отелю и в какой-то момент упала навзничь в мягкий, пушистый белый снег. Мне так хотелось остаться лежать там, закрыть глаза и просто уснуть. Но я знала, что замёрзну насмерть.

Когда я наконец, пошатываясь, вошла в двери гостиницы, нескольким моим однокурснИсам пришлось помочь мне добраться до комнаты, в то время как другие поспешили принести тазы с горячей водой для моих рук и ног. Я кричала от боли, когда моё тело начало оттаивать.

Это был последний раз, когда я пыталась выйти той зимой. Мрачность вокруг соответствовала моему настроению. Я чувствовала только печаль.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Смогу ли я когда-нибудь вернуться?

Наступила весна 1980 года. Москва в солнечном свете была совершенно другим городом, и наконец-то моё настроение стало подниматься.

Однажды в апреле в поезде со мной заговорил симпатичный голубоглазый милиционер (русский полицейский). У него были полные, чувственные губы, которые я люблю, и прекрасная фигура. В аккуратной серой форме гражданской милиции — с тёмно-серым кителем с красной полоской, галстуком и военной фуражкой с широкой красной лентой и золотым советским значком серпа и молота — он выглядел лихо. Его звали Николай. Оказалось, что он заочно учится на факультете психологии Московского университета. Мы начали встречаться.

Разумеется, рано или поздно мне пришлось сказать Николаю, что вскоре я должна уехать из Москвы. Когда я сказала ему об этом, он умолял меня остаться. Он сказал, что влюбился в меня. Естественно, я колебалась, но мне нужны были деньги. Я отправила отцу телеграмму: «Здесь отличные парни, папа. Пожалуйста, пришли ещё денег, чтобы я могла остаться подольше». Папа любезно прислал мне 200 долларов, и я решила остаться нелегально, без визы.

Мои последние дни в Московском университете пролетели быстро. На прощальной вечеринке для иностранных студентов я произнесла серию тостов, обнимала и целовала всех подряд, а затем якобы отправилась в международный аэропорт Шереметьево, чтобы улететь домой. Я знала, что когда директор языкового факультета получит срочный звонок о том, что я не явилась на рейс, я уже буду в безопасности с Николаем. Я смеялась в такси, просто думая об этом.

Николай жил в милицейских казармах в центре Москвы, прямо рядом с Кремлём. Никому и в голову не придёт искать меня там!

Что заставило меня пойти на такой риск? Порывистость молодости, моё влечение к Николаю — и моя русская кровь с её страстной натурой! Быть нелегалом в коммунистической стране было вовсе не шуткой, но я убеждала себя, что если КГБ найдёт меня, меня просто депортируют обратно в Австралию.

Я полностью погрузилась в жизнь как русская. Я ходила с Николаем на вечеринки и познакомилась со всеми его друзьями. Я открыто рассказывала о жизни в Австралии, читала запрещённые стихи на кухнях их маленьких квартир и смеялась над политически рискованными шутками — например: «Капитализм загнивает, но какой чудесный запах!» За такое поведение можно было попасть в тюрьму, но ни один из друзей Николая, казалось, об этом не беспокоился.

Неизбежно коллеги Николая по милиции начали расспрашивать его о его «красивой девушке». Никто из них не знал, что я иностранка, но поскольку нам всем приходилось пользоваться одним туалетом и умывальником — душа не было, — их любопытство росло, и в конце концов стало невозможно продолжать жить с ним в казарме.

Николай нашёл съёмную комнату в соседней квартире. Я жила там временно, хотя в итоге мне пришлось переехать три раза. Квартиры были грязными. В основном мне приходилось делить ванную и кухню с другими жильцами. Три русские семьи, живущие в трёхкомнатной квартире, — это было обычным делом. В Москве ощущалась острая нехватка жилья, и очередь на получение квартиры от Коммунистической партии растягивалась на годы.

Деньги снова стали проблемой. Я не хотела обременять Николая финансово, поэтому начала продавать свою одежду на чёрном рынке через таксистов. Красные сигареты Marlboro и джинсы были самым ходовым товаром, и мне удалось продать пять пар своих старых джинсов за 1000 долларов США.

А потом, совершенно неожиданно, Николай сделал мне предложение. Мы очень сблизились, и я легко могла представить себя его женой. Но я сказала, что должна подумать. Правда заключалась в том, что исчезновение Артура всё ещё преследовало меня. Каждый раз, когда мы занимались любовью, я думала только об Артуре.

Наступило лето. Москва в жару была прекрасна. Сверкающие золотые купола её церквей, серебристо-бело-зелёные берёзовые леса и мерцающие реки, пересекающие и опоясывающие город, придавали ему очарование.

В один душный августовский день, когда вдали гремел гром, Николай и я отправились на пикник в сочный зелёный сосновый лес с несколькими друзьями. По дороге я зашла в маленький продуктовый магазин купить бутылку водки и несколько бутербродов. Вдруг из ниоткуда возник милиционер в знакомой серо-красной форме, как у Николая, и схватил меня за плечо.

— Девушка, ваш паспорт, пожалуйста.

— Вот, — ответила я, протягивая паспорт. Я привыкла к таким проверкам, потому что в Москве я выделялась, как бельмо на глазу. Я выглядела по-русски, но носила «западную» одежду, которая, к сожалению, считалась отличительным признаком русских проституток, получавших такие наряды от иностранных поклонников.

— Пройдёмте со мной. На ваше имя выписан ордер на арест.

Я впала в шок. Через несколько минут милиционер уже запихивал меня на заднее сиденье патрульной машины. Второй сотрудник сидел впереди, готовый тронуться. В следующую секунду Николай бросился к машине. Его друзья схватили его за руки, удерживая, а автомобиль уехал, и я отчаянно смотрела на него через окно.

В отделении милиции я попыталась держаться смело:

— Я хочу позвонить в своё посольство, пожалуйста.

— Нет.

Я возразила:

— Каждый иностранец имеет законное право позвонить в своё посольство в случае ареста. Я видела это в фильмах, — сказала я с полуулыбкой, пытаясь разрядить обстановку.

— Не в России, — прозвучал угрожающий ответ.

Через час к отделению подъехал большой чёрный лимузин «Чайка». Из него вышли трое суровых мужчин и вошли внутрь. Двое из них схватили меня за руки.

— Пойдёмте с нами.

Меня отвезли в Управление виз и регистрации СССР — ведомство, отвечавшее за иностранные визы, — и по длинной узкой лестнице провели в мрачную комнату со столом и двумя стульями, стоящими друг напротив друга. Там меня допрашивали часами. Главным следователем КГБ был майор Поповский. Он выдвинул стул и прИсазал мне сесть. Это был массивный мужчина с широкими плечами и крупной квадратной головой, в старом поношенном сером костюме. Он сел напротив меня, а остальные допрашивающие стояли за его спиной.

Они потребовали, чтобы я написала имена всех людей, с которыми контактировала в Москве. Я отказалась. Ещё чего — предавать Николая и его друзей! Воздух стал густым от дыма отвратительных «Беломор» — дешёвых советских сигарет без фильтра, которые они курили. Мне отчаянно хотелось свежего воздуха.

Майор Поповский спросил, где я жила последние пять месяцев.

— Я жила там, где находилась комната для съёма, — ответила я. — Точные адреса я не помню. Я часто переезжала и помню только названия улиц.

— Где вся ваша одежда, товарищ Мельникова?

— Я продала почти всё, чтобы купить еду. Однажды я купила дюжину ящиков советского шампанского в обмен на одну пару джинсов, — похвасталась я.

— Это запрещено законом в Советском Союзе! — закричал майор Поповский, туша сигарету. Он потребовал объяснить, почему я осталась в Москве без визы. Возможно, прорычал он, я шпионка.

— Кто посоветовал вам остаться? Пишите их имена!

— Я осталась, потому что влюбилась в Москву и хотела узнать город и познакомиться с русскими, что мне было запрещено в университете, — ответила я, чувствуя раздражение.

— Ах, вы хотели открыть для себя Москву! А как насчёт остальной России?

— Я бы хотела посетить Екатеринбург на Урале.

Я рассказала ему о семейной истории в России и о поместье под Екатеринбургом, где когда-то жили мои прадеды, и о том, что по линии прадеда я состою в родстве с Петром Великим.

Майор Поповский не был впечатлён.

— Продолжайте допрашивать эту чёртову маленькую принцессу Петра Великого! — рявкнул он своим людям и вылетел из комнаты.

Через несколько часов мне отчаянно понадобилось в туалет, и я попросила разрешения воспользоваться уборной. Двое мужчин вывели меня в коридор, но вместо туалета провели на улицу и усадили на заднее сиденье того самого чёрного лимузина.

Потрясённая, я спросила, куда мы едем, но ответа не получила.

В конце концов мы прибыли в пригород на окраине Москвы под названием Северный, где машина остановилась у грязного серого здания рядом со свалкой на Дмитровском шоссе. Высокие железные ворота здания распахнулись. В ужасе я прочитала надпись на стене: «Центр социальной реабилитации № 2».

Это была тюрьма.

Меня бесцеремонно втолкнули внутрь, а затем запихнули в кромешно тёмную камеру ожидания размером с телефонную будку. В течение нескольких секунд я впала в истерику и начала кричать во весь голос, колотя в дверь, осознавая серьёзность происходящего.

В конце концов мои конвоиры вернулись, и меня заставили идти по различным тёмным коридорам, пока мы не остановились у маленькой сырой камеры с бетонным полом и стенами из шлакоблоков. Дверь была сплошь металлической, с прямоугольной щелью внизу и маленьким открытым глазком для охраны. Они втолкнули меня внутрь — и дверь камеры с грохотом захлопнулась.

Я осталась одна в крошечной камере — узница Советского Союза, коммунистической страны. Неглубокий цементный жёлоб в углу служил туалетом. От него разило мочой и фекалиями. Посреди потолка висела голая лампочка, которая горела и днём и ночью. Резкий свет бил в глаза. За решётчатым окном выли дикие собаки. Было леденяще холодно. Я почти не спала. Три раза в день еду подавали через маленькую щель в двери. Все приёмы пищи были одинаковыми: чёрный хлеб, молоко, вода и уха — обычно это вкусный русский рыбный суп, но здесь это была всего лишь рыбья голова, плавающая в кипятке. Через несколько дней одежда стала болтаться на мне.

Единственный раз, когда мне позволяли выйти из камеры, был днём, когда я могла пять минут походить по крыше тюрьмы. Это была вся моя физическая нагрузка.

Душ я приняла только один раз — на следующий день после прибытия. На мне всё ещё были те же джинсы и ярко-розовый свитер; ко всему прочему у меня начались месячные. Мне пришлось попросить одного из охранников разрешить мне увидеть медсестру. Через несколько часов появилась женщина-охранник и сообщила, что медсестёр нет. Она спросила, в чём проблема. Я объяснила, и она ушла — вернувшись с рулоном ваты.

Как заядлой курильщице, мне отчаянно хотелось сигарету. Но хуже всего было то, что мне совершенно нечем было заняться. Скука сводила меня с ума. Самым страшным было то, что я не имела ни малейшего представления, когда — и вообще выпустят ли меня — поскольку охрана отказывалась сообщать какую-либо информацию. Многие люди в российских тюрьмах просто исчезали бесследно. Я всё время думала о том, что моя семья никогда не сможет найти меня здесь. И австралийское посольство тоже. Я полностью находилась во власти своих тюремщиков. А что если они действительно верят, что я шпионка? А что если они захотят, чтобы я стала шпионкой — и я откажусь?

Однажды один из охранников принёс мне пачку сигарет Marlboro и коробок спичек. Я даже не могу вспомнить, как он выглядел.

— Спасибо, — сказала я с благодарностью. — Вы не знаете, когда меня отсюда выпустят?

— Нет, — ответил он. — Но я постараюсь узнать.

Он начал целовать меня. Мне было всё равно: мне отчаянно нужна была хоть какая-то нежность. Он стал целовать меня настойчивее — затем просунул руку под мою кофту и стал мять мою грудь. Я ответила на его поцелуй. Через несколько секунд мы услышали шаги.

Охранник мгновенно вскочил и убежал, захлопнув за собой дверь камеры. В моём состоянии мне казалось, что я влюбляюсь в него. Только он мог спасти меня. Я потянулась к сигаретам и обнаружила, что фильтры были оторваны. Я всё равно закурила.

Каждый день я с тревогой ждала, когда «мой» охранник снова придёт ко мне. Он появился через несколько дней и сказал, что кто-то из посольства должен вскоре приехать. Он также сообщил, что оторвал фильтры, потому что иначе я могла бы обжечь окурок и превратить его в острый как бритва предмет.

Если бы могла, я бы так и сделала. Я сделала бы всё, чтобы выбраться оттуда — даже перерезала бы себе вены.

Я спросила, может ли он принести мне бумагу и карандаш, чтобы я могла делать записи для своего дневнИса. Он ушёл и вскоре вернулся с тем и другим. В знак благодарности я снова позволила ему ласкать мою грудь. Позже я спрятала написанное в карман джинсов.

На одиннадцатый день женщина-охранник, сложенная как танк, распахнула дверь камеры.

— К вам посетитель из посольства. Следуйте за мной.

Она вывела меня из камеры в душевые. Я приняла долгий, великолепный горячий душ, но, к сожалению, мне пришлось снова надеть свою грязную одежду. Затем меня отвели в небольшую комнату для переговоров с белыми стенами, окном и большим коричневым столом с тремя деревянными офисными стульями. Там ждал растрёпанный, нервного вида мужчина. Он представился Ричардом, австралийским консулом при посольстве, и сказал, что знает мою мать. Она была его преподавателем русского языка в Университете Нового Южного Уэльса.

— Нам искренне жаль, Людмила, — добавил он. — Этого никогда не должно было случиться. Мы не знали, что вы здесь. Нам потребовалось всё это время, чтобы выяснить это.

— Одиннадцать дней! — воскликнула я.

— Они должны были позволить вам позвонить в посольство, — продолжил он. — Отказав вам в этом одном звонке, они нарушили все международные протоколы. Это отражено в моём отчёте.

— А что ещё в вашем отчёте? — потребовала я, растрогавшись. — Как они заперли меня, как дикое животное, в крошечной, грязной, ледяной камере и получали удовольствие, наблюдая, как я хожу в туалет?

Я боялась, что меня снова отведут в камеру. Но он сообщил, что меня отправят рейсом «Аэрофлота» той же ночью, если будет свободное место.

— Вы лучше убедитесь, что я на этом самолёте, потому что обратно в тот ад я не вернусь. Я покончу с собой! — закричала я в истерике.

— Успокойтесь. Позвольте мне сделать один звонок.

Через тридцать минут Ричард подтвердил, что посольству удалось забронировать мне место.

Облегчение, которое я испытала, было огромным — пока в комнату не вошли майор Поповский и его люди из КГБ. Но на этот раз они пришли, чтобы сопроводить меня в аэропорт Шереметьево, и их отношение было совершенно иным. В машине майор достал бутылку охлаждённой водки, налил в два стакана и протянул один мне. Я была весьма удивлена, но с благодарностью приняла его и залпом выпила успокаивающую жидкость.

— Людмила, вы очень русская, — заметил майор, глядя на меня.

— Да, я знаю. Меня воспитывали по-русски. Почему вы держали меня запертой так долго? Как вы могли так поступить с одной из своих?

— Дорогая моя, нам понадобилось столько времени, чтобы разыскать вашу одежду. Она была разбросана по всему городу, — ответил он, ухмыляясь.

Затем он сделал поразительное предложение.

— Послушайте меня, Людмила, вы могли бы остаться здесь, с нами. Я могу это устроить. Для вас уже подготовлена очень интересная работа. Конечно, вам придётся отказаться от австралийского паспорта, но вы сможете навещать свою семью когда захотите.

Я была заинтригована и даже немного польщена.

— Заманчиво, но нет, спасибо. Я хочу домой, — сказала я прямо.

Майор КГБ пожал плечами, выглядя разочарованным. Машина выехала прямо на лётное поле и остановилась рядом с самолётом, и майор сопровождал меня по трапу, всё время держа меня под руку.

— Я должен передать ваш паспорт и авиабилет пилоту — на случай, если вы решите выпрыгнуть из самолёта, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Прощайте, Людмила, и удачи.

— Смогу ли я когда-нибудь вернуться? — спросила я из любопытства.

— Через семь лет, дорогая. КГБ хранит досье только семь лет, но даже тогда — при условии, что вы привезёте мне блок Marlboro Reds. Я буду на связи. Пока!

— Договорились, — сказала я и помахала на прощание.

Было ли в моём вопросе какое-то предчувствие? В тот момент я хотела только одного — вернуться домой, в Сидней.

И когда я снова оказалась в безопасности с семьёй в нашем доме на пляже Бронте, мне казалось, что я больше никогда не переступлю границы Австралии.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Возвращение в Россию

В марте 1985 года, чуть более чем через два года после окончания Университета Нового Южного Уэльса со степенью по естественным наукам, я основала Labstaff — первое в мире агентство по подбору научного персонала.

Мне нравилось владеть собственным бизнесом. Я очень недолго проработала в ведущей биотехнологической исследовательской компании, но чувствовала себя несчастной и скучающей. Просиживать весь день в белом лабораторном халате в душной лаборатории за жалкие 16 000 австралийских долларов в год было не тем, что я представляла себе как карьеру.

Идея Labstaff пришла ко мне, когда я наблюдала, как мой начальник, блестящий учёный, тратит время, просматривая сотни резюме в поисках талантливых сотрудников. Мой друг Томас Кио, богатый ирландский предприниматель, счёл идею Labstaff превосходной. Он поддержал меня финансово, а я вложила в новую компанию все свои сбережения. Томас не был привлекательным, но в обществе с ним было весело, и мы стали хорошими друзьями и деловыми партнёрами.

В начале 1986 года Томас продал свою половину Labstaff моей лучшей подруге Фрэн, которая до этого путешествовала по Европе с рюкзаком. При поддержке своей матери она стала моей партнёршей. Мы вдвоём превратили компанию в ошеломительный успех, открыв офисы по всей Австралии. В конечном итоге, в 1999 году, мы продали Labstaff за 1 миллион австралийских долларов.

Мы с Фрэн базировались в Сиднее и арендовали современное помещение в Бондай-Джанкшен, состоявшее из двух офисов — одного для меня, другого для неё — и приёмной, где сидела наша секретарь Джуди. Вид на город, простиравшийся до моста Харбор-Бридж и Оперного театра, был великолепен.

Однажды в нашу дверь постучал красивый продавец пенсионных страховых программ по имени Грег и попытался продать нам пенсионную схему. Для меня — импульсивной, как всегда — это была любовь с первого взгляда. Грег был загорелым, светловолосым, сексуальным и одетым в дизайнерский костюм. Он ездил на совершенно новом Land Cruiser и утверждал, что владеет компанией, в которой работает.