За Любовь к Русскому Золоту

— Нас просто обводят вокруг пальца эти русские! — воскликнул однажды Малколм, доведённый до отчаяния тем, что Сухой Лог превратился в сверкающий приз, который всё время оставался вне досягаемости.

И всё же до самого конца я искренне верила, что у нас получится.

В начале мая 2016 года скандал с «Панамскими документами» стал международной сенсацией. Масштабная утечка файлов из базы данных Mossack Fonseca — крупнейшей в мире офшорной юридической фирмы, базировавшейся в Панаме, — раскрыла, каким образом самые влиятельные люди мира могли пользоваться секретными налоговыми убежищами. Среди упомянутых оказался и Малколм Тёрнбулл, в то время премьер-министром Австралии. «Панамские документы» показали, что он был бывшим директором компании, зарегистрированной на Британских Виргинских островах и созданной и администрируемой Mossack Fonseca.

Нил Ченовет, ведущий финансовый журналист самой престижной австралийской газеты Australian Financial Review, освещал эту историю. Он написал, что в октябре 1993 года Малколм вошёл в совет директоров австралийской компании Star Mining NL, котирующейся на бирже и рассчитывавшей разрабатывать сибирское золотое месторождение Сухой Лог стоимостью 21 миллиард долларов США (30 миллиард австралийских долларов). Пять недель спустя они были назначены директорами дочерней компании Star Mining на Британских Виргинских островах — Star Technology Limited. Одним из ключевых лиц, помогавших получить для Star сибирские лицензии на добычу, добавил Ченовет, была русско-австралийка Людмила Мельникова.

Пресс-секретарь премьер-министра сообщил СМИ, что Малколм Тёрнбулл не знал о том, что компания администрировалась Mossack Fonseca в качестве зарегистрированного агента в Роуд-Тауне на Тортоле (крупнейшем острове Британских Виргинских островов). И Ченовет подчеркнул в своей статье, что нет нИсаких предположений о неправомерных действиях премьер-министра.

Однако спустя несколько недель после первой волны публИсаций в австралийских СМИ Ченовет направил подробное письмо Джону Гарноту — одному из советников премьер-министра по СМИ (и бывшему корреспонденту Fairfax Media в Китае), — в котором отметил, что картина стала несколько более сложной. Мне предоставили доступ к этому письму и к подробным вопросам, которые Ченовет задавал относительно делового участия Малколма в Star Mining.

В конце он добавил ещё один вопрос:

Существуют давние утверждения, поступавшие из различных источников, что между г-ном Тёрнбуллом и г-жой Мельниковой существовала романтическая связь в той или иной форме. Я должен подчеркнуть, что не утверждаю наличие сексуальных отношений. Однако для протокола я обязан спросить о характере рабочих отношений между г-ном Тёрнбуллом и г-жой Мельниковой: можно ли их охарактеризовать как тёплую дружбу; и можно ли в какой-либо момент назвать их романтической привязанностью или даже увлечённостью — со стороны одного или обоих участников?

Ответа от премьер-министра не последовало.

Ровно через одиннадцать лет после того, как мы вошли в кабинет Бориса Ельцина, я узнала, почему Иэн Макни так стремился вести бизнес в России. Всё то время, пока мы вместе гонялись за Сухим Логом, я и не подозревала, что происходит нечто ещё — даже в тот день, когда по дороге в аэропорт нашу машину перехватил длинный лимузин с затемнёнными стёклами.

После того как наш водитель съехал на обочину, дверь лимузина открылась, и из него вышла пышная блондинка лет сорока с небольшим. На ней была густо подведённая чёрная подводка, ярко-красная помада и коричневый твидовый костюм с юбкой, дополненный коричневыми кожаными сапогами до колена.

Иэн сказал мне, что её зовут Надя. Она была украинкой, и у него были для неё какие-то документы. Он вышел из машины, и они недолго поговорили, после чего он передал ей большой жёлтый конверт. Надя ни разу не посмотрела в мою сторону, пока я сидела на заднем сиденье, наблюдая за происходящим с недоумением.

Когда Иэн вернулся, я с любопытством спросила:

— Всё в порядке?

— Да, малышка, — ответил он, и лимузин умчался в противоположном направлении.

Он взял меня за руку и держал её до конца поездки.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мои ранние годы

Меня зовут Людмила Мельникова. Я единственный ребёнок Олега и Натальи. Родилась я в 1960 году в Аделаиде — «городе церквей», столице Южной Австралии.

Оба моих родителя были русскими эмигрантами и оказались в Аделаиде в 1950-х годах. Моя мама родилась в 1938 году в Харбине — столице Маньчжурии в Китае. После революции 1917 года этот город стал своеобразным анклавом русской аристократической эмиграции.

Крошечный домик с одной спальней, где мама начинала свою семейную жизнь, разительно отличался от голубого деревянного особняка на десять комнат на окраине Екатеринбурга, в Уральских горах, где когда-то жили её дед и бабушка — Виктор и Соня. Их роскошное имение обслуживала целая армия крепостных.

Мой прадед Виктор был дворянином с необычной историей. Он происходил из рода Сергея Бухвостова — «первого солдата» Петра Великого, майора артиллерии флота и приближённого царского двора в Санкт-Петербурге. Пётр Великий правил Россией с 1682 по 1721 год и основал Санкт-Петербург.

Виктор был высоким, статным мужчиной с густыми чёрными волосами и пышными усами. Соня — белокурая красавица из чрезвычайно состоятельной немецкой семьи — обладала пронзительными изумрудными глазами и точёной фигурой.

Виктор служил хирургом. С Соней он познакомился в роскошно позолоченном бальном зале Большого дворца Санкт-Петербурга. Они полюбили друг друга, поженились, у них родились трое детей — две прекрасные дочери и красивый сын. Некоторое время семья жила счастливой и безмятежной жизнью в своём имении.

Затем грянула революция.

Виктор вступил в роялистскую Белую армию и отправился воевать против большевистской Красной армии в Сибирь. На следующий год его отряд продвигался к Екатеринбургу, но к тому времени большевики уже ушли, расстреляв царя Николая II и его семью. Тел не осталось — лишь окровавленный палец с эмалированным золотым кольцом Фаберже.

Понимая, что гибель царя означает поражение Белого движения, Виктор решил отступать через границу в Китай. Он вернулся в своё имение под Екатеринбургом, но обнаружил, что Соня с детьми, как и тысячи других, бежали в Харбин.

Виктор отправился в опасный путь вслед за ними, преследуемый большевИсами. Им удалось сесть в последний поезд, покидавший Россию. Однако на пограничной станции их уже настигла Красная армия. Измученный голодом, Виктор в последний момент сошёл на перрон — его привлекла пожилая женщина в лохмотьях, продававшая горячие булочки.

Из вагона его люди услышали выстрел. Поезд уже тронулся. Оглянувшись, они увидели тело Виктора, оставшееся на платформе.

Соня была безутешна. Всю жизнь она носила траур, ежедневно одеваясь в чёрное. Моей бабушке Марианне тогда было всего два года. Соня растила детей одна и, когда они повзрослели, стремилась как можно скорее устроить их судьбу.

В семнадцать лет Марианна неохотно приняла предложение руки и сердца от Анатолия — состоятельного горного инженера, выпускнИса горной академии в Германии, руководившего строительством Транссибирской железной дороги через Маньчжурию. Он был ровно вдвое старше моей бабушки. В их браке родился один ребёнок — моя мама Наталья. Позднее Анатолий проявил себя как неисправимый бабник, и супруги расстались.

Сестра Марианны Нина вышла замуж за русского казака по имени Тарас. Как и многие казаки, в начале 1920-х годов он поселился на ферме неподалёку от Дарвина — столицы Северной территории Австралии. Дарвин находится на самом севере континента, где круглый год стоит изнуряющая жара и высокая влажность. Казакам нужны были русские жёны, которых в Австралии не было, и потому многие отправлялись в Харбин.

Однажды Тарас въехал в город верхом и увидел Нину на улице. Для него это была любовь с первого взгляда: он подхватил её, усадил на коня и ускакал. Но Нина тоже влюбилась в него, и вскоре они обвенчались в русском храме Харбина, а затем отправились на корабле в Австралию. Поскольку Тарас умел только вести хозяйство, они вернулись на его уединённую ферму под Дарвином. Нина родила четверых детей, но не смогла вынести ни невыносимой жары, ни побоев мужа и в 1955 году бежала в Аделаиду к русской общине из Харбина.

Тем временем Харбин превратился в процветающий космополитичный центр с русскими магазинами, школами, ресторанами, церквями, соборами, музеями и зданиями в пышном имперском стиле Санкт-Петербурга — с позолотой и пастельными фасадами. Его называли «Парижем Востока». Русские и китайцы жили там в мире и согласии. Мама полюбила китайский народ и выучила мандаринский язык, чтобы глубже понять их культуру и историю.

Однако в 1949 году в Китае произошла коммунистическая революция, и председатель Мао Цзэдун прИсазал всем «белым лицам» покинуть страну. Моя семья вновь осталась без дома. Перед ними стоял выбор: возвращение в Советский Союз или эмиграция в Канаду, Бразилию либо Австралию.

Мой прадед решительно возражал против возвращения в СССР. У него была информация о том, что русские инженеры, работавшие на КВ железной дороге — в том числе Анатолий, отец моей мамы, — которые вернулись в Советский Союз в 1935 году после передачи дороги Китаю, были репрессированы Сталиным: одни расстреляны, другие отправлены в сибирские лагеря как «предатели» и «шпионы». Сталин стремился заставить их замолчать, чтобы они не рассказывали о своей обеспеченной жизни за границей.

В 1953 году, после смерти Сталина, половина русской эмиграции вернулась в Советский Союз «на родину», хотя многие из них никогда не жили в России и родились в Китае. Другая половина, включая мою семью, отправилась в Австралию — страну, которую рекламировали как «золотую землю возможностей».

Маме было семнадцать, когда они покинули Харбин и отправились в Аделаиду. Путешествие по морю оказалось тяжёлым: на корабле вспыхнула эпидемия тифа. Сначала умер единственный сын Сони, затем вскоре скончалась и сама Соня. Их тела были преданы морю.

Когда корабль прибыл в Аделаиду, на берег сошли только мама и бабушка. У них не было ни денег, ни знания английского языка. К счастью, их встретила Нина, и вскоре они стали частью сплочённой русской общины.

Вскоре после прибытия мама — страстная волейболистка — познакомилась с моим отцом Олегом во время смешанного матча. Олег и его семья эмигрировали в Аделаиду из Германии в 1954 году.

Отец родился в 1937 году в Крыму. Его отец, также происходивший из аристократической семьи, в 1942 году перевёз семью в Германию; он был убеждённым антикоммунистом и воевал на стороне Германии против собственной страны. Мама, горячо любившая Россию своих предков, считала его убийцей русского народа и поклялась никогда не переступать порог его дома.

Маме был двадцать один год. Она была красивой, стройной девушкой с тёмно-карими глазами и длинными тёмными волосами, уложенными в высокий пучок. Олег — загорелый блондин двадцати двух лет с мечтательными голубыми глазами — выглядел настоящим красавцем. В день свадьбы они составляли эффектную пару.

Они поселились в небольшом доме с одной спальней и маленьким садом вместе с моей бабушкой. По русской традиции молодожёны жили со старшим поколением, которое пользовалось большим уважением. Бабушка вела хозяйство и спала на раскладной кровати на кухне. Когда родилась я, именно она стала моей главной няней.

Однако брак родителей оказался недолгим. Мама считала жизнь с Олегом — и вообще жизнь в Аделаиде — удушающей. Она была интеллектуалкой, тогда как отец был неграмотным. Союз оказался несоразмерным.

Когда мне исполнилось два года, мама и бабушка собрали вещи и увезли меня в Сидней — оживлённый город на восточном побережье Австралии. Мы поселились в таунхаусе на улице Элизабет в районе Паддингтон.

Позднее мама встретила своего старого знакомого по Харбину — Алекса Мельникова. Он был загорелым, крепким фермером, любившим мотоциклы и рыбалку. Он согласился переехать в Сидней, и в 1964 году они поженились. Мне было пять лет. Вскоре родились мои сёстры — Марина и ВеронИса.

Мы жили на Бронте — в пяти минутах ходьбы от океана. Золотой песок, прозрачные волны, скальный бассейн, парк с беседками — это место я любила всем сердцем. В 1989 году я купила квартиру почти напротив родительского дома за 285 000 австралийских долларов, а через несколько лет продала её за 460 000.

С ранних лет для меня было важно финансово полагаться только на себя. Возможно, это шло от бабушки, которая строго повторяла: если я не получу образование и не сделаю карьеру, то окажусь на улицах Кингс-Кросса — сиднейского квартала с дурной славой.

Бабушка воспитывала меня строго. Мне разрешалось общаться только с русскими детьми — она считала австралийцев распущенными. По субботам я посещала русскую школу, где изучала язык, историю, литературу и культуру России. Моя социальная жизнь вращалась вокруг концертов, танцев и вечеров в русском клубе.

В обычной школе я чувствовала себя чужой. Меня дразнили. Я не носила косметику — бабушка считала, что это делают только легкомысленные девушки.

— Ты должна сохранить девственность до брака, — повторяла она. — Иначе ни один мужчина не захочет на тебе жениться.

Я очень любила бабушку. Когда она умерла от рака вскоре после моего шестнадцатилетия, я переживала это как потерю матери. Боль утраты не отпускала меня долгое время.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Два университета

В семнадцать лет я поступила в Университет Нового Южного Уэльса в Сиднее (UNSW), выбрав специальность по биохимии и биотехнологии. В учебном плане обязательно должен был быть один гуманитарный предмет, и я взяла русский язык. К тому времени моя мама уже преподавала на русской кафедре UNSW.

После закрытого, почти монастырского воспитания университетская жизнь показалась мне бесконечным праздником. Очень скоро я познакомилась с девушкой по имени Фрэн — она стала моей лучшей подругой. Мы веселились так, будто завтрашнего дня не существовало.

На середине второго курса мама однажды вечером ворвалась ко мне в комнату в состоянии крайнего возбуждения. Мне предложили годовую стипендию для изучения русского языка и литературы в Московском университете. Стипендия была учреждена Обществом российско-австралийской дружбы совместно с русской кафедрой UNSW. Я не сомневалась, что мама приложила руку к моему отбору.

Я мечтала увидеть Россию столько, сколько себя помнила. Я старалась не думать о ней как о коммунистической стране. В моём воображении жила дореволюционная Россия из бабушкиных рассказов: тройки, мчащиеся сквозь метель; ослепительные балы высшего света; летние пикники в тенистых садах; приёмы в позолоченных дворцах; шумные казачьи пляски.

Я совершенно не представляла, что меня ждёт. Никогда прежде я не уезжала из дома и испытывала тревогу, бронируя билеты. Денег было немного, поэтому я выбрала самый дешёвый вариант: перелёт до Белграда авиакомпанией JAT и затем поезд до Москвы. Вылет был назначен на 6 сентября 1979 года.

В аэропорту я обняла родных и друзей — даже отца, который пришёл проводить меня, — и прошла через зону вылета, рыдая и крепко прижимая к себе огромного плюшевого коалу, подаренного друзьями. Я с детства обожала медведей и играла с ними вместо кукол. Этот коала был моим талисманом, моей защитой.

В Белграде я потеряла коалу. И, возможно, чуть не потеряла жизнь.

В сербской столице я должна была провести всего один день. Но когда тем же вечером я покидала город, мне было уже всё равно — я хотела лишь одного: поскорее уехать.

Наивная девятнадцатилетняя австралийка в ярко-розовом спортивном костюме, с медведем под мышкой, вышла из аэропорта Белграда и села в такси с беспечной улыбкой человека, впервые оказавшегося за границей. Мне казалось, что вокруг — одни друзья.

Таксист представился Гораном. Ему было около двадцати — чуть старше меня. У него была завораживающая улыбка. Он предложил сесть рядом, на переднее сиденье. Мы понимали друг друга без труда: многие сербские слова похожи на русские. Я объяснила, что вечером уезжаю поездом с центрального вокзала Белграда, мне нужно оставить багаж в камере хранения, а потом — немного осмотреть город.

Мне следовало насторожиться, когда он положил руку мне на колено. Я замерла. Он убрал руку. Я промолчала.

Вскоре мы обедали в уличном кафе на оживлённой улице напротив вокзала. Мой коала сидел на столе — единственная связь с домом. И вдруг к нашему столику подбежал незнакомец, схватил игрушку и бросился бежать. Я была потрясена.

Горан помчался за ним, но вернулся ни с чем. Он сказал, что знает этого парня. У него есть друзья, которые помогут вернуть медведя. Кафе — их место встречи. В семь тридцать вечера коала обязательно будет возвращён.

Я была подавлена. Когда Горан предложил пойти на вечеринку к его друзьям — «чтобы отвлечься» — я без особого интереса согласилась. Мне казалось, что так быстрее пройдёт время.

Тревога начала нарастать, когда мы долго ехали на окраину города, а затем оказались у неприветливого пятиэтажного здания с грязными окнами и мигающей неоновой вывеской HOTEL.

Вопреки инстинкту, я пошла за ним внутрь. Он сказал, что вечеринка в баре, и попросил мой паспорт — якобы для регистрации иностранцев. Паспорт он передал полной женщине средних лет за стойкой.

НИсакой вечеринки не было.

Вместо этого я оказалась в комнате с двумя двухъярусными кроватями и больше ничем. Горан втолкнул меня внутрь и запер дверь.

Я кричала и стучала в неё кулаками. Никто не пришёл на помощь. Когда он прИсазал мне раздеться, я закричала ещё громче. Он ударил меня по лицу. Изо рта потекла кровь.

Я не знала, на что он способен. Паспорт был у него. Мне хотелось лишь одного — остаться в живых и добраться до вокзала. У меня не было выбора.

После того как он меня изнасиловал, Горан оделся, опустился передо мной на колени и заявил, что теперь я принадлежу ему. Он сказал, что любит меня. И что теперь ни один мужчина меня не захочет. Мы поженимся, объявил он, и начал загибать пальцы, считая будущих детей.

Мне хотелось рассмеяться от абсурдности происходящего, но я заставила себя говорить спокойно. Я сказала, что обязана уехать в Москву — меня ждёт университет. Через год я вернусь.

— Ты выйдешь за меня? — потребовал он.

— Конечно, — ответила я.

Мы забрали паспорт и вернулись к кафе. Никого с коалой там не было. Но вокзал находился напротив. Я осторожно сказала, что поезд отправляется в 20:30 и нам нужно забрать мой чемодан.

Он не возражал.

На платформе, когда я прощалась, Горан вдруг заплакал. Раздался свисток. Я вскочила в вагон прежде, чем он успел меня поцеловать. Когда поезд тронулся, я увидела, как он рыдает на перроне.

В купе я осталась одна. Мне нужна была тишина. Я старалась не думать о случившемся. Поезд мчался по Югославии сквозь осенний пейзаж с алыми и золотыми листьями. Я начала вести дневник — тот самый, который спустя годы станет основой этой книги.

На советской границе поезд остановился. Солдаты прИсазали всем выйти. Нас провели в зал, выстроили в очередь. За стеклянным окном сидела крупная женщина, проверяла паспорта и с силой ставила штамп на каждом.

Вернувшись в купе, я обнаружила свой зелёный чемодан раскрытым — вещи были разбросаны, но ничего не пропало.

Когда поезд пересёк границу, меня пронзила мысль:

Я в Советском Союзе!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Наконец-то Москва

На следующее утро поезд прибыл на центральный вокзал Москвы. Моё первое впечатление о российской столице было не из лучших. Город выглядел серым, унылым, загрязнённым и неприветливым. Падающий снег мгновенно превращался в слякоть, а люди, пробирающиеся через неё, казались враждебными. Даже бабушки — пожилые женщины в платках — хмурились.

На платформе меня ждали двое мужчин в костюмах с табличкой «Московский университет». Они помахали мне и усадили в фургон, и как только мы тронулись, начали произносить патриотические речи о Советском Союзе. Мы проезжали мимо обветшалых бетонных жилых домов, магазинов с грязными окнами и длинных очередей россиян, ожидающих покупки продуктов. Ближе к центру города я заметила несколько гостиниц и зданий царской эпохи, которые когда-то, очевидно, были очень красивыми, но теперь выглядели грязными и заброшенными. Большая часть города состояла из советских архитектурных чудовищ, создающих огромную мрачную панораму из серого бетона.

И всё же я испытывала только волнение, когда мы направлялись к Ленинским горам, и была в восторге, заметив знаменитый величественный серебристый шпиль Московского университета, мерцающий в дымке. Мы подъехали к главному корпусу университета — впечатляющему высокому зданию, окружённому четырьмя массивными крыльями общежитий.

Я не могла поверить, что нахожусь здесь и собираюсь стать студенткой Московского университета.

Однако мой восторг поубавился, когда я узнала, что специальное общежитие для иностранных студентов находилось далеко от корпусов, где жили русские студенты, и что иностранцам запрещалось покидать своё общежитие без специального разрешения. Все входы в Западное крыло, как назывался наш корпус, охранялись.

По крайней мере, у меня была отдельная комната — настоящая роскошь. Она была маленькой, со светло-зелёными стенами и старым деревянным полом; в ней стояли односпальная кровать, шкаф, письменный стол и раковина в углу с зеркалом над ней.

Я была решительно настроена познакомиться с русскими студентами, поэтому на следующий день в сумерках собрала волосы в высокий хвост, накрасила ресницы чёрной тушью и губы ярко-красной помадой и прошла через контрольный пункт на главный кампус, притворившись советской студенткой из Эстонии, где по-русски говорили с акцентом, похожим на мой австралийский. Поскольку я выглядела как русская и говорила по-русски, охранники не задавали вопросов.

На стене в коридоре висела афиша, рекламирующая танцевальную вечеринку в главном зале тем вечером. Я направилась туда. Зал был огромным — с бело-коричневыми мраморными полами, белыми мраморными стенами, чёрными гранитными колоннами и высоким, богато украшенным потолком. Я только что пришла и наблюдала, как все толпятся в облаках белого дыма перед сценой, где играла группа, когда из толпы вышел юноша с тёмными кудрявыми волосами, тёмными глазами, веснушками и роскошными губами. На нём были узкие джинсы и белая рубашка с бледно-голубыми полосками. У меня подкосились колени.

— Не хотите потанцевать? — спросил он.

— Хочу! — ответила я с улыбкой.

Он прижал меня к себе, и мы покачивались под ритмы диско. Я держалась за него, желая, чтобы этот момент никогда не заканчивался. В конце концов музыка стихла, и яркий свет озарил зал, означая окончание вечера. Мой новый кавалер предложил проводить меня до общежития. По дороге я узнала, что этого обаятельного молодого человека зовут Артур и он студент-медик. Мы поцеловались на прощание — короткий поцелуй, но достаточный, чтобы разжечь аппетит.

Я увидела его снова на следующей неделе на пятничных танцах, и ещё через неделю — после чего мы стали встречаться и в будние дни. Мы встречались на лестнице у моей комнаты, разговаривали, целовались и обнимались.

Я по-настоящему наслаждалась университетской жизнью, и поскольку большую часть предметов я уже изучала в русской школе дома, я отлично училась. Единственным предметом, с которым у меня были трудности, была фонетИса, потому что, как бы я ни старалась, мне не удавалось освоить московскую растяжную манеру произношения.

Недели пролетали. Однажды Артур схватил мою руку и прижал её к своей пылающей щеке.

— Людмила, я должен быть с тобой. Ты сводишь меня с ума. Я люблю тебя, моя дорогая Людмила, как не любил никого!

Наконец готовая отдаться ему, я воскликнула:

— Я тоже тебя люблю! Мой ответ — да.

— О, это чудесно. Тогда до завтра.

— Мой дорогой, к сожалению, завтра я уезжаю в Узбекистан на полевую поездку на неделю со всеми иностранными студентами, так что давай встретимся в следующую субботу вечером у меня в комнате.