Там, где кончается страх

Еще минуту назад он разговаривал. Теперь вокруг него медленно расползалось темное пятно. Я ничего не почувствовал. Ни удовлетворения. Ни сожаления. Только усталость. Такую же, как после тяжелой тренировки.

Будто организм каждый раз спрашивал одно и то же:

«Неужели без этого снова нельзя было обойтись?»

Глава 4

Арианна

Мне нравилось приходить в университет раньше остальных. Не потому, что я была одной из тех людей, которые искренне наслаждаются ранними подъемами, холодным утренним воздухом и пустыми улицами. Просто эти тридцать-сорок минут до начала занятий принадлежали только мне. Коридоры еще не наполнялись шумными компаниями студентов, никто не спорил у автоматов с кофе, не бегал по лестницам, опаздывая на первую пару, не смеялся так громко, что звук разносился по всему корпусу. Университет будто только просыпался, лениво стряхивая с себя ночную тишину. Именно таким он нравился мне больше всего. Спокойным. Настоящим. Без необходимости постоянно смотреть по сторонам и делать вид, что все в порядке.

Я поднялась на третий этаж, привычно придерживая ремень тяжелой сумки, которая сегодня, казалось, весила вдвое больше обычного. Внутри лежали кисти, карандаши, новый альбом для набросков, пенал с графитом, палитра и несколько тюбиков краски, которые я вчера купила по дороге домой. Возле дверей мастерской я машинально достала ключ, хотя прекрасно знала, что преподаватель давно доверил мне открывать аудиторию по утрам. Металлический замок тихо щелкнул, дверь легко поддалась вперед, и меня сразу окутал знакомый запах масляных красок, древесины старых мольбертов, разбавителя и бумаги. Наверное, любой другой человек назвал бы этот запах слишком резким, но для меня он давно стал чем-то вроде чувства безопасности. Если существует место, где я действительно могла дышать свободно, то это была именно эта мастерская.

Солнечный свет только начинал пробиваться сквозь высокие окна, мягко ложась на деревянный пол широкими золотистыми полосами. Лучи медленно скользили по мольбертам, пустым табуретам, старым гипсовым бюстам и банкам с кистями, оставленными после вчерашнего занятия. В помещении было настолько тихо, что я отчетливо слышала, как где-то в глубине корпуса мерно гудела вентиляция, а за окном ветер едва заметно шевелил ветви деревьев. Я поставила сумку возле своего рабочего места и несколько секунд просто стояла, оглядывая мастерскую. Здесь все всегда выглядело одинаково, и, наверное, именно поэтому мне было спокойно.

Я аккуратно сняла со своего мольберта вчерашний холст, прислонила его к стене и достала новый. Белоснежная поверхность, идеально натянутая на деревянный подрамник, казалась почти пугающей. Некоторые художники говорили, что любят чистый холст за бесконечные возможности. Я никогда их не понимала. Для меня он всегда был чем-то вроде вызова. Пока он пустой — еще ничего нельзя испортить. Но стоит провести первую линию, как назад дороги уже не будет. Осторожно закрепив подрамник, я отошла на несколько шагов назад, оценила высоту, угол наклона, расстояние до табурета для натурщика и только после этого удовлетворенно кивнула. Если холст стоял хотя бы на сантиметр выше или ниже привычного уровня, работать становилось неудобно. А неудобство всегда превращалось в раздражение.

Следующие несколько минут я занималась тем, что уже давно делала автоматически. Сначала на стол легли карандаши — от самых твердых к самым мягким. Затем уголь, ластик, канцелярский нож и точилка. После этого я достала кисти и разложила их по размеру, внимательно проверяя каждую. Ни один ворсок не должен торчать в сторону. Банка с чистой водой заняла привычное место справа, палитра — чуть ближе ко мне, чтобы не приходилось лишний раз тянуться рукой, а краски выстроились ровным рядом по цветам. Белила, желтая охра, сиена, умбра, кадмий красный, ультрамарин, кобальт... Со стороны это выглядело почти смешно, будто кто-то готовился не к обычной университетской паре, а к сложной хирургической операции. Лео постоянно шутил, что способен определить мое рабочее место с закрытыми глазами именно потому, что только я раскладываю материалы так, словно от их положения зависит судьба человечества. Возможно, он был прав. Просто когда в жизни остается слишком мало вещей, которые ты действительно можешь контролировать, начинаешь цепляться даже за такие мелочи.

Я медленно выдавила на палитру первые краски и взяла мастихин. Густые мазки белил, охры и капля жженой умбры постепенно смешивались в теплый оттенок кожи. Движения были настолько привычными, что я почти не смотрела на руки. За годы учебы пальцы сами знали, сколько нужно добавить красного, сколько разбавителя, сколько белил, чтобы получить нужный тон. Сегодня все равно сначала будет карандашный набросок, но я терпеть не могла делать что-то в спешке. Лучше подготовить все заранее, чем потом бегать по аудитории в поисках нужной кисти.

Вспомнив вчерашние слова профессора Харриса, я невольно закатила глаза. Вместо привычных натурщиков сегодня должны были прийти хоккеисты из университетской команды. Судя по реакции половины группы, можно было подумать, что к нам собираются заглянуть голливудские актеры. Девушки восторженно переглядывались, кто-то уже обсуждал, какие они красивые, а Лео вообще заявил, что судьба ужасно несправедлива, раз именно мне достались спортсмены, а ему — цветы.

Я только мысленно усмехнулась.

Какая вообще разница, кого рисовать?

Хоть хоккеиста.

Хоть преподавателя.

Хоть дворника.

Лишь бы человек мог спокойно сидеть на одном месте хотя бы сорок минут. Желательно молча. Большинство натурщиков почему-то были уверены, что художнику жизненно необходимо знать все подробности их жизни. Они рассказывали о бывших девушках, жаловались на начальников, обсуждали политику, футбол, погоду и бесконечно крутились на стуле. Через полчаса хотелось не писать портрет, а привязать их к табурету скотчем.

Я закончила смешивать краску, отложила мастихин и еще раз внимательно осмотрела рабочее место. Все было готово. До начала занятия оставалось около пятнадцати минут, и мастерская по-прежнему оставалась удивительно тихой. Но это спокойствие длилось ровно до того момента, пока из коридора не донеслись быстрые шаги, а через секунду знакомый голос не нарушил утреннюю тишину.

В одной руке он держал огромный бумажный стакан с кофе, который, судя по запаху, содержал в себе столько сиропа, что настоящего кофе там почти не осталось. Второй рукой он прижимал к груди папку с набросками, уже наполовину съехавшую под мышку. Светлые волосы, как обычно, были слегка растрепаны, будто он специально тратил полчаса перед зеркалом, чтобы добиться эффекта "я вообще не старался". Белая рубашка выглядела безупречно, поверх нее был накинут светло-бежевый кардиган, а на шее небрежно висела тонкая серебряная цепочка. Даже с огромными кругами под глазами после очередной бессонной ночи он каким-то образом умудрялся выглядеть человеком, которого только что сняли для рекламы дорогого парфюма.

— Ари... — трагично протянул он, медленно закрывая за собой дверь ногой. Он посмотрел на меня так, будто собирался сообщить о чьей-то смерти, после чего тяжело вздохнул и поставил кофе на ближайший стол. — Прошу тебя... прежде чем ты ответишь, подумай не только головой, но и сердцем.

Я даже не подняла глаз от палитры.

Продолжила спокойно смешивать краску.

— Уже нет, — ответила я ровным голосом, прекрасно понимая, к чему он ведет.

Лео застыл.

— Но... я же еще ничего не спросил, — произнес он с искренним возмущением, прижав ладонь к груди.

— Именно поэтому нет.

Он театрально запрокинул голову к потолку, будто искал там поддержку высших сил.

— Господи... за что ты послал мне человека без капли сострадания?

Я молча продолжала протирать кисть.

— Ари, — уже жалобнее произнес Лео, подходя ближе и опираясь локтями о соседний стол. Он наклонил голову набок и посмотрел на меня тем самым взглядом, которым обычно выпрашивал у преподавателей дополнительную неделю на сдачу работы. — Если сегодня среди хоккеистов окажется парень моей мечты... обещай, что поменяешься со мной.

Я наконец подняла на него взгляд.

Несколько секунд молча смотрела ему прямо в глаза.

Потом спокойно ответила:

— Нет.

Лео застыл так, словно его только что публично предали.

— Почему? — почти шепотом спросил он, снова прижав ладонь к сердцу. Голос звучал настолько трагично, что ему бы сейчас идеально подошла сцена театра, а не художественная мастерская. — Почему ты такая жестокая? Что плохого я сделал в этой жизни, что судьба снова решила надо мной поиздеваться?

— Родился драматичным.

— Это не недостаток.

— Иногда очень даже.

— Это талант.

— Нет.

— Да.

— Лео.

— Что?

— Замолчи.

Он шумно выдохнул и демонстративно отвернулся к окну.

Молчание продлилось ровно три секунды.

— Ты вообще понимаешь, насколько это несправедливо? — снова заговорил он, уже активнее размахивая руками. — Ты получаешь десять здоровенных, спортивных, красивых хоккеистов, которых можно разглядывать несколько часов подряд, а мне снова достаются цветы. Цветы, Ари! Они даже не разговаривают!

Я невольно усмехнулась.

— Вот именно поэтому они мне нравятся.

Лео резко повернулся.

— Нет, не поэтому. Просто они не могут сказать тебе что-нибудь в ответ.

— И это тоже.

— Видишь? — возмущенно произнес он, ткнув в меня пальцем. — Ты сама признаешься, что предпочитаешь общество растений людям.

— Растения спокойнее.

— Люди интереснее.

— Спорный вопрос.

— Господи... — простонал он, закрывая лицо ладонями. — Иногда мне кажется, что если бы перед тобой поставили Криса Хемсворта и кактус, ты сначала спросила бы, когда поливать кактус.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что Хемсворт сам способен позаботиться о себе.

Лео несколько секунд смотрел на меня абсолютно серьезно.

Потом громко фыркнул и рассмеялся.

— Ты невозможна.

— Мне так говорили.

— Я начинаю понимать почему.

Он сделал большой глоток кофе, после чего вдруг подозрительно прищурился.

— Подожди... — медленно произнес он, внимательно наблюдая за моим лицом. — А если я предложу обмен?

— Неинтересно.

— Ты даже не знаешь условия.

— Знаю.

— Правда?

— Ты попросишь поменяться натурщиками.

Лео тяжело вздохнул.

— Иногда мне кажется, что ты читаешь мои мысли.

— Они слишком громкие.

Он обреченно покачал головой.

— Хорошо. Тогда официальное предложение. Я рисую твои... нет, даже не так. Я готов целый день носить тебе кофе, покупать любимые пирожные и молчать целых... — он выразительно посмотрел на часы, — ...пятнадцать минут подряд.

Я задумчиво наклонила голову.

— Могу поменяться.

Лео застыл.

— Правда? — осторожно переспросил он, не веря собственным ушам. В его глазах мгновенно загорелась надежда.

Я спокойно кивнула.

— Конечно.

Он победно вскинул руки вверх.

— Я всегда знал, что где-то глубоко внутри ты замечательный человек!

— Есть одно условие.

Лео сразу насторожился.

— Какое?

Я положила кисть на стол и совершенно серьезно посмотрела на него.

— Ты нарисуешь все четыре моих портрета. Полностью. С первого наброска до последнего слоя краски. А потом еще напишешь объяснительную записку профессору Харрису, почему стиль наших работ внезапно изменился.

Лео молчал.

Несколько секунд.

Потом медленно опустил плечи, обреченно сделал еще один глоток кофе и тяжело вздохнул.

— Знаешь... — произнес он с самым серьезным выражением лица. — Цветы — прекрасные создания.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Так я и думала.

— Нет, правда. Очень недооцененные модели. Красивые. Молчаливые. Не спорят с художником.

— Прямо как ты мечтал.

— Именно.

Он сделал паузу, после чего обреченно покачал головой.

— Но все равно ужасно несправедливо, что самые красивые мужчины этого университета достались человеку, который смотрит на них исключительно как на удачно выставленный натюрморт.

Постепенно мастерская начала оживать. Один за другим приходили студенты, здоровались, раскладывали материалы, двигали мольберты, кто-то уже успел поставить чайник в маленькой преподавательской комнате, а кто-то с сонным видом пытался вспомнить, где оставил свои кисти после прошлого занятия. Тишина, которая еще полчаса назад казалась почти звенящей, медленно растворялась в привычном университетском шуме. Лео продолжал рассказывать Саре о том, насколько несправедливо устроена жизнь художника, которому вместо красивых спортсменов приходится писать букеты пионов, Сара смеялась, Джеймс спорил с Уилсоном о новых акриловых красках, а я, почти не участвуя в разговорах, как всегда, еще раз проверяла палитру.

К тому моменту, когда часы над дверью показали без пяти десять, в аудитории уже не осталось свободных мест. Последним, как обычно, появился профессор Харрис. Он вошел без спешки, держа под мышкой толстую папку с работами прошлых курсов и неизменную кружку черного кофе, которую, казалось, никогда не выпускал из рук. Высокий, немного сутулый, с густыми седыми волосами и аккуратной бородой, он выглядел человеком, который провел среди красок и холстов большую часть своей жизни. На нем был темно-коричневый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, светлая рубашка и потертые кожаные туфли. Любой другой преподаватель в таком виде показался бы старомодным, но Харрису это удивительным образом шло.

Он поставил кружку на преподавательский стол, медленно снял очки, протер их краем платка и только после этого внимательно оглядел мастерскую. Делал он это всегда одинаково — неторопливо, словно проверял не присутствующих студентов, а настроение каждого из них. В аудитории постепенно становилось тише. Даже Лео, который секунду назад продолжал возмущаться своей тяжелой художественной судьбой, наконец замолчал.

— Доброе утро, господа художники, — спокойно произнес профессор, снова надевая очки. Голос его звучал негромко, но уверенно. Он говорил без малейшей необходимости перекрикивать аудиторию — за годы преподавания все давно привыкли слушать его с первого слова. — Искренне надеюсь, что сегодня хотя бы половина из вас пришла сюда рисовать, а не обсуждать чужую личную жизнь.

По мастерской прокатился негромкий смех.

— Это очень смелое предположение, профессор, — с самым серьезным выражением лица заметил Лео, разводя руками. Он говорил так, будто действительно пытался поддержать научную дискуссию. — Учитывая, что сегодня к нам приходят хоккеисты, шансы на успех, боюсь, минимальны.

Харрис перевел на него спокойный взгляд поверх очков.

— Мистер Росси, — невозмутимо произнес он, сложив руки за спиной. — Я все еще надеюсь дожить до того дня, когда вы научитесь воспринимать моделей как объект искусства, а не объект своих эротических фантазий.

По аудитории снова прокатился смех.

Лео театрально приложил ладонь к груди.

— Профессор... вы только что разбили мне сердце.

— Оно у вас удивительно живучее, — спокойно ответил Харрис, едва заметно улыбнувшись уголком губ. — Каждую неделю кто-то его разбивает, но почему-то к следующему понедельнику оно снова прекрасно работает.

— Искусство исцеляет, — с трагическим вздохом произнес Лео, поднимая палец вверх.

— В вашем случае, боюсь, медицина уже бессильна.

Я даже немного усмехнулась мысленно.

Харрис дождался, пока смех постепенно стихнет, и только после этого стал серьезнее. Он сделал несколько медленных шагов между мольбертами, привычно заложив руки за спину, и остановился почти в центре мастерской. Его взгляд медленно скользил по каждому студенту, словно он заранее пытался представить, какой получится сегодняшняя работа.

— Сегодняшнее занятие будет немного отличаться от тех, к которым вы привыкли, — спокойно начал он. — Да, к нам действительно придут спортсмены. Но если кто-то из вас уже успел решить, что главная задача сегодняшнего урока — нарисовать красивое лицо или широкие плечи, можете сразу забыть об этой мысли.

Несколько человек переглянулись.

Лео тихо обреченно вздохнул.

— Какая потеря... — пробормотал он себе под нос так, чтобы услышали только ближайшие студенты.

Я закатила глаза.

Харрис, кажется, прекрасно расслышал его реплику, но сделал вид, что ничего не произошло.

— Хороший портрет никогда не начинается с внешности, — продолжил он тем же спокойным голосом, медленно прохаживаясь вдоль первого ряда мольбертов. — Любой человек способен нарисовать глаза, нос и губы. Этому можно научиться. Можно годами изучать анатомию, свет, перспективу, строение мышц лица и добиться почти фотографического сходства. Но фотография — еще не портрет. Портрет начинается в тот момент, когда зритель перестает видеть краску и начинает видеть человека.

В аудитории стало совсем тихо.

Даже Лео перестал шутить.

— Поэтому сегодня, — продолжил профессор, остановившись возле окна, — меня совершенно не интересует, насколько идеально вы передадите форму подбородка или линию скул. Если работа получится технически безупречной, но при этом останется пустой, я поставлю ей посредственную оценку. И наоборот. Если вы сумеете поймать взгляд человека, его привычку думать, его характер, его внутреннее напряжение... я готов простить вам десяток ошибок.

Он сделал небольшую паузу.

Потом медленно повернулся.

И посмотрел прямо на меня.

Я сразу поняла, что следующие слова адресованы не всей группе.

Только мне.

— Некоторые художники, — спокойно произнес Харрис, не сводя с меня внимательного взгляда, — обладают очень редким даром. Они умеют видеть людей глубже, чем остальные. Но иногда этот дар становится проблемой. Потому что художник начинает писать не человека перед собой... а собственное отношение к нему.

Он говорил ровно.

Без осуждения.

Но я слишком хорошо его знала.

Это был не совет.

Это был намек.

— Арианна, — наконец произнес профессор уже мягче, обращаясь непосредственно ко мне. Он слегка наклонил голову, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Сегодня я хочу, чтобы вы хотя бы на несколько часов забыли о том, что уже умеете чувствовать людей. Не пытайтесь заранее решить, кто перед вами. Не додумывайте за модель ее историю. Просто... посмотрите.

Я выдержала его взгляд.

Несколько секунд молчала, чувствуя, как половина аудитории уже переводит глаза с профессора на меня и обратно. Все прекрасно знали: если Харрис начинал говорить со мной подобным тоном, значит, сейчас последует очередная попытка заставить меня признаться в чем-то, о чем я сама предпочитала молчать.

— Постараюсь, — спокойно ответила я, пожав плечами. Голос прозвучал ровно, без раздражения, хотя внутри уже начинало появляться знакомое чувство усталости.

Профессор едва заметно улыбнулся.

Не насмешливо.

Скорее понимающе.

— Нет, — тихо возразил он, медленно покачав головой. Он говорил так спокойно, что спорить становилось почти невозможно. — Не постарайтесь.

Он сделал небольшую паузу, словно подбирал правильные слова.

— Просто впервые позвольте человеку самому рассказать о себе. Без вашей помощи.

Я опустила взгляд на чистый холст.

Несколько секунд рассматривала натянутую ткань, после чего снова посмотрела на Харриса.

— А если мне нечего будет услышать? — спокойно спросила я, скрестив руки на груди. Вопрос прозвучал искренне. — Не каждый человек интересен настолько, чтобы искать в нем что-то глубже.

По аудитории прокатился едва слышный шепот.

Кто-то удивленно поднял брови.

Лео тихо прикрыл глаза ладонью, будто заранее предчувствовал, что разговор опять уйдет куда-то слишком далеко.

Харрис не ответил сразу.

Он сделал несколько медленных шагов между мольбертами, остановился возле моего рабочего места и внимательно посмотрел на холст, словно изучал не его, а меня.

— В таком случае, — наконец произнес профессор спокойным, почти мягким голосом, — проблема будет не в модели.

Я едва заметно прищурилась.

— Хотите сказать, что я плохо смотрю?

— Нет, — сразу ответил Харрис, слегка покачав головой. — Я хочу сказать, что иногда вы смотрите слишком внимательно.

Я невольно усмехнулась.

— Разве это плохо для художника?

— Иногда, — спокойно согласился профессор. Он сцепил руки за спиной и перевел взгляд на остальных студентов, будто обращался уже ко всей аудитории. — Когда человек заранее уверен, что знает ответ, он перестает задавать вопросы. Это касается не только живописи.

Я понимала, к чему он ведет.

И именно поэтому мне совершенно не хотелось продолжать этот разговор.

— Значит, сегодня мне нужно стать менее наблюдательной? — спросила я уже с легкой иронией, чуть склонив голову набок.

Харрис тихо усмехнулся.

— Нет, Арианна, — ответил он спокойно, встретившись со мной взглядом. — Сегодня вам нужно стать менее уверенной в собственной наблюдательности.

Я несколько секунд молчала.

— Это разные вещи?

— Очень, — без колебаний ответил профессор. В его голосе появилась та самая спокойная уверенность человека, который прожил достаточно долго, чтобы не сомневаться в собственных словах. — Вы прекрасно умеете замечать чужую боль. Но почти всегда забываете, что человек состоит не только из нее.

В аудитории стало удивительно тихо.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сильнее сжали край палитры.

Он снова говорил обо мне.

И снова так, будто видел больше, чем должен.

— Профессор... — неожиданно вмешался Лео, поднимая руку с самым серьезным выражением лица. Он старательно изображал прилежного студента, хотя в глазах уже плясали смешинки. — Простите, что прерываю столь глубокий философский диалог, но у меня есть вопрос государственной важности.

Харрис медленно повернулся к нему.

— Даже боюсь представить какой.

— Если мы сегодня должны увидеть внутренний мир хоккеистов... — Лео выдержал театральную паузу и сложил руки в замок. — Можно ли считать кубики пресса частью внутреннего мира?

По аудитории мгновенно прокатился смех.

Даже я не смогла сдержать улыбку.

Харрис устало потер переносицу.

— Мистер Росси...

— Да, профессор? — невинно отозвался Лео, широко улыбаясь.

— Иногда мне кажется, что вы появились в этой группе исключительно для того, чтобы проверять пределы моего терпения.

— И как успехи? — с искренним интересом спросил Лео.

Профессор тяжело вздохнул.

— Пока, к сожалению, вы побеждаете.

Смех в аудитории стал еще громче.

И именно в этот момент из коридора донеслись тяжелые мужские голоса, чей-то громкий смех и звук открывающейся двери.

Харрис бросил короткий взгляд в сторону входа.

— Похоже, — спокойно произнес он, слегка поправляя очки, — ваши модели прибыли

Из коридора сначала донеслись приглушенные мужские голоса. Потом чей-то громкий смех. Затем звук тяжелых шагов, который становился все ближе, словно к аудитории приближалась не университетская команда, а небольшая армия. Кто-то явно пытался что-то доказать друзьям, кто-то перебивал его, сразу несколько человек говорили одновременно, и среди всего этого хаоса периодически раздавался знакомый бас тренера, безуспешно призывавшего своих игроков хотя бы несколько минут вести себя прилично.

Вся аудитория невольно повернулась к двери.

Даже те, кто до этого старательно делал вид, что сосредоточен исключительно на холсте.

Лео рядом медленно поставил стаканчик с кофе на стол и совершенно серьезно сложил ладони перед собой.

— Господи... — почти благоговейно прошептал он, не сводя взгляда с двери. Голос его прозвучал так, словно сейчас должно было произойти второе пришествие. — Они существуют...

Я только тяжело вздохнула.

— Соберись, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от своего мольберта. Голос прозвучал спокойно, почти безразлично. — Это обычные люди.

— Нет, Ари, — трагично возразил Лео, медленно покачав головой. Он даже не посмотрел в мою сторону. Все его внимание было приковано к двери. — Обычные люди не выглядят так, как выглядят университетские хоккеисты.

— Ты их еще даже не видел.

— Зато я верю.

Я тихо усмехнулась.

В следующую секунду дверь действительно открылась.

В аудиторию один за другим начали заходить игроки.

Их было человек десять.

Высокие.

Почти все выше ста восьмидесяти пяти сантиметров.

Кто-то уже успел переодеться после тренировки и теперь был в темных спортивных брюках и университетских худи, кто-то остался в форме, накинув сверху только легкую куртку. Почти у каждого на плече висела тяжелая спортивная сумка, а влажные после душа волосы говорили о том, что лед они покинули совсем недавно.

Вместе с ними в мастерскую словно ворвался совершенно другой мир.