Там, где кончается страх

Не меньше удивляло и другое. За все время, что мы находились в одной аудитории, она не улыбнулась ни разу. Не потому, что старалась выглядеть серьезной или хотела произвести впечатление. Нет. Это выглядело так, будто улыбка вообще не входила в число привычных эмоций. Джейсон успел устроить настоящее представление, заставив смеяться половину мастерской. Потом профессор неожиданно начал ему подыгрывать, и даже самые молчаливые студенты не смогли сдержать улыбок. Парень по имени Лео вообще выглядел так, словно вот-вот упадет со стула от смеха. А она... оставалась абсолютно спокойной. Словно весь этот шум проходил где-то далеко за ее спиной и совершенно ее не касался. Ни раздражения. Ни веселья. Ни попытки сделать вид, что ей смешно. Будто она давно привыкла наблюдать за людьми со стороны, не позволяя себе становиться частью происходящего.

Наверное, именно тогда я впервые осознал, что все реже смотрю на мастерскую и все чаще — на нее. Не специально. Просто взгляд сам собой возвращался. Я пытался понять, почему человек, которого вижу всего второй раз в жизни, кажется настолько... непонятным. Почему хочется разгадать ее так же, как сложную комбинацию на льду или соперника, который постоянно меняет тактику. Обычно люди считываются быстро. Достаточно нескольких минут разговора, пары жестов, взгляда. Здесь все было иначе. Чем дольше я наблюдал, тем меньше понимал.

В какой-то момент она наконец подняла голову, и наши взгляды встретились. Вчера в коридоре у меня просто не было возможности рассмотреть ее. Тогда я запомнил лишь темные волосы, резкое движение, с которым она выдернула руку, и выражение лица человека, привыкшего никому не доверять. Сейчас времени было гораздо больше. Ее глаза оказались светлыми, но определить их цвет оказалось неожиданно сложно. Они менялись буквально каждую секунду. В холодном утреннем свете из больших окон казались почти серебристыми, а стоило ей чуть повернуть голову, как в них появлялся спокойный серо-голубой оттенок. Но дело было вовсе не в цвете.

Меня зацепило совсем другое.

Они совершенно не соответствовали ее возрасту.

Так не смотрят двадцатилетние девушки. В этом взгляде не было ни любопытства, ни смущения, ни желания понравиться. Он был слишком спокойным. Слишком внимательным. Слишком настороженным. Так смотрят люди, которые привыкли сначала оценивать опасность и только потом делать шаг вперед. На одно короткое мгновение мне даже показалось, что не я изучаю ее, а она совершенно так же внимательно изучает меня. И почему-то именно эта мысль заставила меня первым отвести взгляд.

Странно.

Я приехал сюда, потому что тренер попросил несколько часов спокойно посидеть перед мольбертом. Обычная университетская обязанность, которую хотелось поскорее закончить и забыть. Но вместо этого я уже несколько минут думал не о тренировке, не о вечерней встрече с отцом и даже не о вчерашней перестрелке. Все мои мысли почему-то снова и снова возвращались к девушке, сидевшей напротив. К ее странному спокойствию. К привычке постоянно прятать запястье под длинным рукавом. И к глазам, от которых почему-то оказалось гораздо сложнее отвести взгляд, чем мне хотелось бы.

В какой-то момент тишина перестала казаться естественной. Не тяжелой, не неловкой — просто слишком заметной. В мастерской продолжали тихо переговариваться студенты, где-то скрипел карандаш, кто-то негромко двигал мольберт, но между нами словно возник отдельный, совершенно изолированный остров тишины. Она уже успела сделать несколько первых линий на холсте, не поднимая головы и полностью сосредоточившись на работе. Казалось, мое присутствие вообще никак не влияло на нее. Будто перед ней сидел не живой человек, а самый обычный натюрморт.

Я несколько секунд наблюдал за тем, как уверенно двигается ее карандаш. Ни одного лишнего движения. Ни одного сомнения. Только потом решил нарушить молчание.

— Мы вчера столкнулись, — спокойно произнес я, слегка меняя положение на табурете. Голос прозвучал ровно, без улыбки и без попытки превратить это в повод для знакомства. Скорее как простое напоминание о событии, которое произошло меньше суток назад.

Она не отреагировала сразу.

Продолжила проводить по бумаге тонкую линию, затем едва заметно наклонила голову, словно сравнивала рисунок с тем, что видела перед собой. Лишь спустя несколько секунд коротко ответила:

— Помню, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от холста. Голос оказался спокойным и удивительно ровным. Таким, по которому невозможно понять, раздражена она, равнодушна или просто устала.

Я невольно кивнул.

Почему-то именно такого ответа и ожидал.

Несколько секунд снова прошли в тишине. Я уже собирался оставить эту тему, но воспоминание о вчерашнем вечере почему-то не отпускало. Перед глазами снова возникло то резкое движение, с которым она буквально выдернула руку из моей ладони. Не грубо. Не испуганно. Скорее... инстинктивно. Так человек отдергивает руку от раскаленного металла, даже не успев подумать.

— Тогда ты очень быстро ушла, — произнес я уже тише, внимательно наблюдая за ее лицом. Это не было обвинением. Мне действительно было любопытно. — Я даже не успел спросить, все ли в порядке.

Карандаш остановился. Не сразу. Сначала он замедлился. Потом окончательно замер над холстом.

Она молчала еще несколько секунд, после чего медленно подняла голову. Наши взгляды снова встретились. И впервые за все это время я увидел на ее лице хоть какую-то эмоцию. Не раздражение. Не злость. Не смущение. Настороженность.

Настолько привычную, будто она возникала всякий раз, когда кто-то задавал вопрос, выходящий за рамки обычной вежливости.

Она смотрела прямо на меня, словно пыталась понять, зачем я вообще завел этот разговор. Не искала подвох. Не боялась. Скорее оценивала, насколько далеко я собираюсь зайти.

— Все было в порядке, — наконец спокойно ответила она, выдержав мой взгляд. Голос не изменился ни на полтона. — Просто я торопилась.

Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком готово. Будто она произносила его уже не в первый раз. Я не поверил. Не потому, что она плохо врала. Наоборот. Потому что такие ответы обычно появляются только у людей, которым слишком часто приходится что-то объяснять.

— Правда? — спокойно спросил я, не сводя с нее взгляда. Не пытаясь поймать на лжи, а просто проверяя собственное ощущение.

Она выдержала небольшую паузу.

Потом так же спокойно пожала плечами.

— А ты всегда допрашиваешь незнакомых девушек? — спросила она ровным голосом, впервые переводя разговор на меня. Вопрос прозвучал не язвительно и не резко. Скорее как попытка аккуратно поставить между нами границу.

Я неожиданно понял, что улыбаюсь краем губ.

Совсем немного.

— Нет, — честно ответил я. — Только тех, которые шарахаются от меня так, будто я сделал что-то плохое.

Она ничего не сказала. Лишь снова опустила взгляд на холст.

Но прежде чем карандаш коснулся бумаги, я заметил еще одну деталь.

Ее пальцы снова машинально натянули длинный рукав свитера, полностью скрывая запястье. Будто она только сейчас вспомнила, что оно осталось открытым.

Время пролетело почти незаметно. За высокими окнами мастерской солнце поднялось выше, и холодный утренний свет постепенно стал мягче, разливаясь по полу широкими золотистыми полосами. Где-то в соседней аудитории негромко засмеялись студенты, потом снова послышался приглушенный голос преподавателя, за стеной кто-то уронил металлическую банку с кистями, но все эти звуки будто существовали где-то очень далеко. Здесь, между мной и девушкой напротив, снова установилась почти полная тишина. За последние сорок минут она произнесла не больше десятка фраз, и каждая из них касалась исключительно работы. Чуть повернуть голову. Не менять положение плеч. Посмотреть немного левее. Никаких лишних слов, никаких попыток поддержать разговор. Казалось, стоило ей взять в руки карандаш, как весь остальной мир переставал существовать.

Работала она так же, как двигалась с самого утра, — спокойно, уверенно и удивительно точно. Иногда отходила от мольберта на шаг назад, прищурившись оценивала пропорции, затем снова подходила ближе, несколькими уверенными движениями исправляла рисунок, стирала едва заметную линию, добавляла новую и снова машинально натягивала длинный рукав свитера почти до самых пальцев. Это движение повторялось снова и снова. Настолько естественно, будто она делала его всю жизнь. Настолько привычно, что, кажется, сама давно перестала его замечать. Я поймал себя на том, что уже не первый раз слежу именно за этой мелочью. Не за карандашом. Не за рисунком. За ее рукой.

Наверное, слишком долго.

Потому что в какой-то момент она вдруг подняла голову. Ее взгляд спокойно встретился с моим, а между темными бровями появилась едва заметная складка. Не раздражение. Скорее вопрос. Она сразу поняла, что последние несколько секунд я смотрел вовсе не на холст.

— Что? — спокойно спросила она, продолжая держать карандаш над бумагой. Голос прозвучал тихо и ровно, без вызова, но в нем ясно слышалось предупреждение. Ей не нравилось быть объектом чужого внимания.

Я несколько секунд молчал, обдумывая, стоит ли вообще говорить то, что пришло в голову. Любопытство всегда было моей плохой привычкой, но сейчас оно почему-то оказалось сильнее здравого смысла.

— Ты всегда поправляешь рукав, когда нервничаешь? — наконец спросил я спокойным голосом, не сводя с нее взгляда. Вопрос прозвучал скорее как наблюдение, чем как попытка залезть в душу.

Карандаш сразу остановился.

Она очень медленно подняла голову, несколько секунд просто смотрела на меня, словно пыталась понять, серьезно я сейчас или нет. На лице почти ничего не изменилось, но взгляд стал заметно холоднее.

— А ты всегда так внимательно рассматриваешь незнакомых людей? — спросила она тем же ровным голосом. Ни раздражения, ни повышенного тона. Только легкая колючесть, которой оказалось достаточно, чтобы почувствовать: я подошел слишком близко.

Я едва заметно пожал плечами.

— Иногда, — спокойно ответил я, не пытаясь оправдываться.

Она продолжала смотреть мне прямо в глаза.

— И часто задаешь им настолько странные вопросы? — уточнила она все так же невозмутимо, слегка склонив голову набок. Казалось, она уже не столько злилась, сколько пыталась понять, что за человек сидит перед ней.

— Только если замечаю что-то необычное, — честно сказал я.

Несколько секунд она молчала. Потом едва заметно прищурилась.

— Смелое заявление, — произнесла она сухо, снова переводя взгляд на рисунок.

— Это не заявление, — спокойно возразил я, наблюдая, как карандаш вновь касается бумаги. — Просто наблюдение.

Она сделала еще несколько уверенных штрихов, не отвечая сразу. Потом негромко выдохнула и, даже не поднимая головы, произнесла:

— Художник сейчас ты или я? — Голос ее оставался совершенно спокойным, но теперь в нем отчетливо слышалась ирония.

Я невольно опустил взгляд на собственные руки.

— Сегодня — ты.

— Тогда наблюдай молча, — так же ровно ответила она, слегка нахмурившись, словно разговор действительно мешал ей работать.

Я только коротко кивнул.

Несколько минут мы снова провели в тишине. Она рисовала, почти не отвлекаясь, а я смотрел в большое окно за ее спиной, пытаясь убедить себя, что тема закрыта. Но стоило вспомнить вчерашний вечер, как мысли сами возвращались к одному и тому же. Коридор. Столкновение. Ее резкое движение. Запястье, которое она продолжала прятать даже сейчас. Слишком много совпадений, чтобы считать их случайностью.

— Можно еще один вопрос? — спокойно спросил я спустя несколько минут, заранее понимая, что, скорее всего, снова услышу отказ.

Она тяжело выдохнула, медленно закрыла глаза на секунду и только потом покачала головой.

— Ты ведь все равно его задашь, — тихо произнесла она с едва заметкой усталостью в голосе. Казалось, спорить ей было просто лень.

— Наверное, — честно признался я.

Она наконец подняла голову. На этот раз между бровями появилась уже не легкая складка, а вполне заметная хмурость. Не злость. Скорее раздражение человека, которого настойчиво пытаются заставить говорить о том, о чем он говорить совершенно не хочет.

Я выдержал небольшую паузу.

Не потому, что сомневался.

Потому что понимал: следующий вопрос ей не понравится.

— Ты всегда так реагируешь, когда к тебе прикасаются? — спокойно спросил я, стараясь, чтобы голос звучал максимально мягко.

На этот раз карандаш действительно замер.

Она очень медленно положила его на край палитры, выпрямилась и посмотрела на меня так внимательно, что на мгновение показалось — теперь уже изучают меня.

— А ты, — ровно произнесла она, слегка нахмурившись и не отводя взгляда, — всегда позволяешь себе лезть в чужую жизнь после одной случайной встречи?

Я промолчал.

Не потому, что не нашел ответа.

Потому что любой ответ сейчас прозвучал бы одинаково глупо.

Она выдержала еще несколько секунд тишины, после чего чуть склонила голову и уже с откровенной язвительностью добавила:

— Или это обязательный предмет на вашем факультете? — тихо спросила она, и уголок ее губ едва заметно дернулся не в улыбке, а скорее в насмешке. — «Основы бестактности для капитанов хоккейной команды».

Странно.

В ее словах было достаточно колкости, чтобы поставить на место почти любого. Но я почему-то услышал совсем другое. Не раздражение. Не злость. Защиту. Очень крепкую. Такую, которую человек строит не за один день.

И именно в этот момент я окончательно понял, что вчерашнее столкновение в коридоре вовсе не было случайной реакцией испуганной девушки.

Она действительно боялась прикосновений.

Глава 5

Арианна

— На сегодня достаточно, — спокойно произнес профессор Харрис, отходя на несколько шагов от моего мольберта. Он внимательно посмотрел сначала на рисунок, потом на Маттео и удовлетворенно кивнул. — Очень неплохое начало. Сделаем небольшой перерыв минут на пятнадцать. За это время ассистент поменяет освещение, а вы, Арианна, успеете подготовить новый холст. Не забывайте, это только первый этап. Пока меня интересует не сходство, а ощущение человека.

Я коротко кивнула.

— Хорошо, профессор, — спокойно ответила я, откладывая карандаш на край стола.

Харрис еще раз окинул взглядом мастерскую, где остальные студенты уже заканчивали свои быстрые наброски, после чего несколько раз негромко хлопнул в ладони, привлекая внимание аудитории.

— Господа, на сегодня первая часть закончена, — произнес он все тем же ровным голосом, привычно сцепив руки за спиной. — Сделайте небольшой перерыв. Разомнитесь, выпейте воды, но далеко не уходите. Через пятнадцать минут продолжим. Тем, кто закончил быстрее остальных, советую еще раз внимательно посмотреть на свои работы. Иногда самые заметные ошибки становятся видны именно после короткого отдыха.

По мастерской почти сразу прокатился облегченный гул. Кто-то с удовольствием потянулся, разминая затекшую спину, несколько студентов отправились за кофе, кто-то сразу начал показывать соседям свои наброски, обсуждая удачные и не очень моменты. В помещении снова стало шумно, но этот шум уже был совсем другим — спокойным, рабочим, наполненным разговорами о композиции, свете и пропорциях.

Лео, как и следовало ожидать, оказался самым громким.

Он буквально подлетел к Джейсону, который только успел подняться с табурета, и без всякого стеснения принялся рассматривать его портрет.

— Нет, — трагично произнес Лео, качая головой так, словно только что пережил личную драму. Он держал рисунок двумя пальцами и смотрел на него с искренним разочарованием. — Это совершенно не передает вашу внутреннюю красоту.

Джейсон рассмеялся.

— Слушай, — весело ответил он, забирая лист обратно. Он говорил с широкой улыбкой, явно получая удовольствие от происходящего. — Если продолжишь делать мне такие комплименты, я начну переживать.

— Поздно, — серьезно возразил Лео, театрально прижав ладонь к груди. — Я уже переживаю. Меня заставили рисовать тебя всего сорок минут. За это время невозможно раскрыть масштаб личности такого выдающегося человека.

— Наконец-то хоть кто-то это понял.

— Не перебивай. Я еще не закончил.

Джейсон поднял руки в примирительном жесте.

— Прошу прощения.

— Так вот, — продолжил Лео с видом человека, читающего научный доклад. — Я убежден, что университет обязан организовать дополнительный курс исключительно ради тебя. Минимум десять занятий.

— Очень поддерживаю эту инициативу, — с самым серьезным выражением лица согласился Джейсон.

— А я нет, — невозмутимо вмешался Николас, проходя мимо с бутылкой воды в руке. Он говорил привычно спокойно, даже не сбавляя шага. — Мы тогда вообще до конца семестра не дождемся его обратно на тренировках.

Несколько игроков тихо рассмеялись.

Даже Лео рассмеялся.

Я почти не слушала их разговор.

Медленно сняла лист с мольберта, положила его на стол и достала новый холст. Привычными движениями закрепила его на подрамнике, снова расставила кисти, проверила палитру, машинально долила чистой воды в стеклянную банку и вытерла руки о старое хлопковое полотенце.

Работа всегда помогала привести мысли в порядок.

Но сегодня почему-то не получалось.

Я поймала себя на том, что уже второй раз невольно ищу взглядом одного человека. Странно. Обычно после окончания сеанса модели сразу уходили разговаривать друг с другом. Кто-то доставал телефон, кто-то шутил, кто-то начинал рассматривать рисунки студентов, будто пытался найти себя среди десятков набросков.

Маттео не сделал ничего из этого. Он стоял у большого окна в дальнем конце мастерской, слегка облокотившись плечом о подоконник, и спокойно пил воду из пластиковой бутылки. Не вмешивался в разговор Джейсона с Лео, не смеялся вместе с остальными, не пытался привлечь к себе внимание. Его взгляд был направлен куда-то во двор университета, где по дорожкам торопливо проходили студенты.

Казалось, шум вокруг его совершенно не беспокоил. Я несколько секунд молча наблюдала за ним. Потом почти сразу отвернулась.

Нормальный человек после моих ответов давно бы перестал разговаривать со мной. После того, как я довольно ясно дала понять, что не собираюсь обсуждать свою жизнь, большинство людей делали именно это.

Обиделись бы. Решили бы, что я грубиянка. Или, что еще хуже, начали бы доказывать, что "просто хотят помочь".

Он не сделал ничего. Не обиделся. Не начал спорить. Не стал изображать психолога. Просто... остался. И почему-то именно это начинало раздражать меня сильнее всего.

Я уже собиралась вернуться к работе, когда краем глаза заметила движение.

Маттео отошел от окна, закрутил крышку бутылки с водой и неторопливо направился в мою сторону. Без спешки. Без той самоуверенной походки, с которой обычно подходят парни, заранее уверенные, что сейчас сумеют произвести впечатление. Он остановился примерно в полутора метрах от моего стола, не пытаясь сократить расстояние еще сильнее.

Большинство людей почти всегда подходят ближе, чем нужно.

Особенно если хотят заговорить. Он — нет. Будто заранее чувствовал, что лишний шаг заставит меня отступить. Я невольно отметила это. И почему-то именно эта мелочь показалась важнее всего остального.

Несколько секунд он просто стоял молча, словно давая мне возможность самой решить, хочу ли я продолжать разговор. Не смотрел слишком пристально, не пытался поймать мой взгляд, не изображал неловкость. Просто спокойно ждал. Это тоже было непривычно.

Я закрыла коробку с карандашами и наконец посмотрела на него.

— Что-то случилось? — спокойно спросила я, чуть склонив голову набок. Голос прозвучал ровно, без раздражения, но достаточно холодно, чтобы дать понять: долгие разговоры в мои планы не входят.

Маттео едва заметно покачал головой.

— Нет, — так же спокойно ответил он, выдержав короткую паузу. Голос его звучал тихо и уверенно, без привычной для многих неловкости. — Можно задать вопрос?

Я мысленно усмехнулась.

Конечно.

Еще один вопрос.

Кажется, сегодняшний день решил окончательно проверить мое терпение.

Я несколько секунд молча смотрела на него, будто всерьез размышляла, стоит ли вообще отвечать. Потом медленно скрестила руки на груди.

— Ты ведь все равно его задашь, — снова произнесла я, не сводя с него взгляда. Это был не вопрос. Скорее констатация.

На его лице почти ничего не изменилось. Он по-прежнему стоял спокойно, не сокращая расстояния между нами и не пытаясь нарушить ту невидимую границу, которую я успела выстроить буквально вокруг себя. Только в уголках его губ появилась почти незаметная улыбка — не насмешливая, не самоуверенная, а удивительно спокойная. Она была настолько легкой, что исчезла бы, стоило мне моргнуть. Но сильнее всего меня почему-то зацепили глаза. В них мелькнули теплые смешинки, словно мой ответ его не раздражал, а, наоборот, подтверждал какую-то собственную догадку.

— Наверное, — спокойно ответил Маттео, едва заметно кивнув. Голос его прозвучал тихо и мягко, без капли упрямства или желания настоять на своем. Казалось, он вообще не умел говорить с нажимом. Просто честно соглашался с тем, что мы оба уже понимали.

Я коротко выдохнула и опустила взгляд на лежащий передо мной холст. Было бессмысленно делать вид, что разговор закончится сам собой. Он действительно все равно задаст свой вопрос. И, что раздражало сильнее всего, почему-то совсем не хотелось оборвать его привычным холодным замечанием.

— Тогда спрашивай, — спокойно повторила я вновь, снова поднимая на него взгляд. Голос прозвучал ровно, почти без эмоций, хотя внутри уже появилось знакомое чувство настороженности. Обычно после этой фразы следовали совершенно предсказуемые вопросы, на которые у меня давно были готовы такие же предсказуемые ответы.

Маттео, вопреки ожиданиям, не заговорил сразу. Он несколько секунд молчал, будто действительно обдумывал, стоит ли вообще задавать то, что пришло ему в голову. Его взгляд не бегал по сторонам, не цеплялся за мои руки или рисунок. Он просто спокойно смотрел на меня, а потом едва заметно улыбнулся снова — так, словно заранее понимал, что мой ответ может ему не понравиться.

— Почему ты рисуешь? — наконец негромко спросил Маттео. Вопрос прозвучал удивительно просто. Без пафоса. Без желания произвести впечатление. Будто ему действительно было интересно услышать именно мой ответ, а не поддержать разговор ради вежливости.

Я застыла.

Наверное, впервые за весь сегодняшний день.

На несколько секунд мастерская словно исчезла. Голоса студентов смешались в один далекий гул, смех Лео, доносившийся из другого конца аудитории, перестал иметь какое-либо значение, а солнечный свет, падавший через высокие окна, будто замер вместе со временем. Я смотрела на человека напротив и неожиданно понимала, что совершенно не готова ответить на этот, казалось бы, самый простой вопрос.

Я ждала чего угодно. Почему именно портреты. Почему факультет искусств. Как давно я рисую. Кто мой любимый художник. Даже очередного вопроса о вчерашнем столкновении в коридоре. Но не этого.

Не вопроса, который почему-то оказался намного сложнее всех остальных.

Я вдруг поймала себя на странной мысли: я действительно не знаю ответа. Не потому, что его не существовало. Наоборот. Он был. Где-то очень глубоко. Просто никто никогда не спрашивал меня именно так. Людей всегда интересовала техника, любимые материалы, стиль, вдохновение, выставки, композиция, свет, перспектива. Они спрашивали, почему я выбрала портреты вместо пейзажей, почему работаю карандашом, а не маслом, почему предпочитаю холодные оттенки теплым. Но никому и в голову не приходило спросить самое простое.

Почему ты вообще рисуешь?

Я продолжала молчать.

Наверное, слишком долго.

Любой другой человек уже начал бы неловко смеяться, извиняться за странный вопрос или поспешил бы перевести разговор на что-нибудь более безопасное. Маттео не сделал ничего из этого. Он спокойно стоял напротив, все так же соблюдая расстояние, не торопил меня, не повторял вопрос и даже не пытался заполнить повисшую между нами тишину. Он просто ждал. Терпеливо. Спокойно. С той самой легкой улыбкой в уголках губ и едва заметными смешинками в глазах, которые почему-то совсем не раздражали.

И именно это оказалось самым сложным. Потому что впервые за долгое время рядом оказался человек, который не требовал ответа. Он был готов его дождаться.

Я наконец отвела взгляд в сторону и медленно выдохнула. Тишина затянулась настолько, что продолжать молчать стало почти глупо. Нужно было сказать хоть что-нибудь. Любой ответ. Самый простой. Самый безопасный. Такой, после которого он поймет, что разговор окончен.

— Потому что умею, — спокойно произнесла я, пожав плечами так, словно ответ был совершенно очевиден. Голос прозвучал ровно, почти безразлично. Именно так я обычно отвечала людям, когда не хотела впускать их дальше поверхностного разговора.