Портрет на камне

— Я лучше в сторонке постою, над вами свечку подержу, — скривился Андрей.

— Лишь бы не заупокойную.

— Кульминация драмы, — художник прикурил от «бычка», прокашлялся и неторопливо смолил новую сигарету. — Иду обратно. Вижу впереди такого же пешехода. Опять не напрягаюсь: какое мне дело до чужих прогулок… Шёл человек, шёл. И вдруг пропал. На сердце сразу нехорошо стало, тревожно. Вспомнилось про личинок. Думаю: надо ускориться и посмотреть что к чему. Приближаюсь, слышу из канавы характерную возню гоп-стопа и голос молодой, напуганный. Показалось — детский. Аж зубы от злости свело. Ныряю туда. Мне навстречу два знакомых утырка: воняют и перед лицом «пером» машут.

— Они, уроды конченые, в край оборзели?! — взбесился Дмитрий Анатольевич. — Мне тут только мокрухи с участием несовершеннолетнего не хватало.

— И я о том подумал, — буркнул гравировщик. — Провёл короткую воспитательную беседу и отпустил цирк дальше гастролировать. Попадутся мне ещё раз, огребут добавки.

— Можешь их даже наглухо завалить. Я разрешаю, — строго сказал гость. — Совсем страх потеряли, чуханы.

— Ещё такой момент, — грустно вздохнул Андрей. — Они у Никиты телефон щипнули. Мой косяк. Не разобрался сразу. Мог бы догнать и отжать назад.

— Разберёмся… — угрожающе сдвинул брови Дмитрий Анатольевич. — Не запаривайся.

— Лады. Мне бы отгул взять на сегодня.

— По радио Юрьев день объявили?

— В город метнуться надо за ноутбуком и вопрос с Никитой порешать.

— Какой такой вопрос? К ментам что ли заяву строчить?

Художник протестующе поднял руки:

— Не-не, я баланды на всю жизнь нахавался, больше в мусарню ни ногой.

— Правильно, — кивнул Дмитрий Анатольевич. — Умный хоббит, прошаренный. Будет тебе отгул.

— Подсобишь с машиной?

— Спорткар, лимузин или кадиллак?

— Что угодно, кроме катафалка.

— Езжайте с Петровичем. Этот мухомор адыгейский мне полтора косаря должен. Пусть отрабатывает, — голос бандита смягчился. — Кстати, Скайуокер и Дед Пихто звали тебя ближе к двенадцати на обед. Люку его принцесса Лея три литра борща наварила. Им всем звездолётом столько не сожрать.

— Котлеты будут?

— Сочные, как Светкина жопа.

— Тогда мы вдвоём придём, — обрадовался гравировщик. — Покажу Никите твой пафосный «Кремль».

— Я за любой кипиш, кроме некрофилии, — осклабился Дмитрий Анатольевич. — Не прощаюсь. Ещё увидимся.

— Удачи! Заглядывай почаще, — Андрей проводил гостя до двери, а затем взялся за уборку. — Вот так и живём…

Школьник промолчал.

— Спрашивай, не стесняйся… — художник собрал грязную посуду и вытряхнул пепельницу в мусорный пакет. — За спрос не бьют в нос.

— У тебя проблемы с законом?

— Это у закона со мной проблемы. Был осуждён по сто двенадцатой на два года. Оттрубил полтора, вышел по УДО. Работаю и живу здесь полулегально. В остальном — чист, как белый лист.

— Сто двенадцатая — это что?

— Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью.

— Не понял?

— Следствием установлено, что на почве личных неприязненных отношений между мной и моим знакомым возник словесный конфликт, переросший в драку. Говоря по-русски, я ему нехило циферблат подрихтовал, о чём нисколько не жалею.

— Было за что?

— Знаешь такой анекдот: «Муж возвращается с работы пораньше, а в постели жена с любовником»? Вот я — тот самый муж. Теперь уже бывший.

Никита поднялся на ноги, желая помочь Андрею с наведением порядка:

— А дети у тебя есть?

— К счастью, нет.

— Почему «к счастью»?

— Потому что в той ситуации они пострадали бы больше всех.

— Скажи, в тюрьме очень страшно?

«Кладбищенский» пристально посмотрел на школьника:

— Терпимо, но лучше не попадать. А к чему этот вопрос?

— Я хочу… того… Павлу плешивому… ну, типа… Зубы пересчитать.

— Не надо, — строго сказал Андрей. — Только себе хуже сделаешь.

— А если…

— Если не понимаешь очевидного, то тем более не надо.

Подросток задумчиво покусал нижнюю губу:

— Можно про Дмитрия Анатольевича спросить?

— Да.

— Он вообще кто?

Художник протëр стол, бросил тряпку и развернулся, скрестив руки на груди:

— Он вообще здесь второй человек после Вавилона, местный «смотрящий» Дима Президент.

— Смотритель?

— Нет, смотритель у нас Леонид Сергеевич, а Димон по другой части специализируется, и тебе о ней знать совсем не обязательно.

— Криминал, да?

— У каждого своя работа. Я в чужие дела не лезу. Относись к нему с уважением, но никогда ни о чем не проси.

— Почему?

— Целее будешь…

Никита вздрогнул, услышав, как снова распахнулась дверь. Он с трудом привыкал к тому, что местный люд вламывался в бытовку без стука.

— О, Юрка, привет! — Андрей с улыбкой развернулся к гостю. — Ты чего такой хмурый?

Рыжий парень лет двадцати семи в синей спецовке и стоптанных кедах рухнул на табурет, обречëнно схватившись за голову:

— Димон по мою душу приходил?

— Нет, просто лясы поточить заглянул.

— Ипать-копать… Он меня живьём зароет…

— Крупно накосячил? — дружелюбно спросил художник.

— Да. В разгар сезона глаз капец замыливается. Помнишь заказ на Орлову?

— Естественно. Они мне весь мозг с эскизом проели, шесть раз перерисовывал.

— Я в среду ей «паспорт» (*Паспорт (узк.спец.) — ФИО усопшего и даты, нанесённые на памятник) делал. Набирал — всё проверил. Потом ещё три раза поглядел. И что ты думаешь? В итоге, бабка вместо семидесяти, семьсот лет прожила.

— Исправь, — пожал плечами Андрей. — Ты же неглубоко рубил. Делов-то… Цифры заменить!

— Тут всё путём, подмазал-подкрасил. Короче, я на отказном камне работал, и пока с цифрами возился, напрочь забыл, что надо другую сторону переполировать. Там пустая рамка и эпитафия оставались. Я бы, может, и вспомнил про них, но заказчики раньше приехали, и Семёныч с ними быстренько приëмку подписал.

— Вот ты, блин, дал стране угля! — Андрей сердито сверкнул глазами. — А этот хрюк усатый куда глядел? И где сейчас камень?

— Вчера повезли устанавливать. У заказчиков шок. И нет бы мирно вопрос закрыть. Сфоткали и в интернет залили. Типа полюбуйтесь, как уроды косорукие на нашем горе наживаются, деньги лопатами гребут, а к усопшим ни грамма уважения.

— Тут к Алексею Ивановичу вопрос. Надо было всей бригадой извиниться и камень на склад вернуть.

— Класть им на наши проблемы. Сделали морды кирпичом и в таком виде памятник на могилу вкорячили. Ваще, походу, мозгов нет. Я, когда узнал, Иванычу позвонил, а он меня на хер послал. Говорит: у бригады сроки горят, не до ваших заморочек. Подставил меня по полной и слился с этой темы. Вот чë теперь делать, а?

— Взять генератор и переполировать на месте. Потом извинишься, скажешь заказчикам, что вину признал, косяк загладил, а лучше не мелочись и сразу верни им деньги. Ну, и сделай всё аккуратно, а не через одно место.

— Семёныч меня по-любому крайним выставит. Гнида душная…

— В запарке всякое случиться может. Не кипешуй раньше времени, — скривился художник. — Глядишь, обойдётся малой кровью…

— Мне Василич генератор не даст, я его макитовскую «болгарку» на той неделе запорол!

— Идём, я возьму. Никита, давай с нами.

Втроём они быстро вышли на улицу, где уже поджидал высокий усатый мужчина в добротном, но слегка помятом костюме. Хмуро сдвинув брови, он спросил начальственным тоном:

— Андрей, Юрий, вы куда это с утра пораньше собрались?

Художник напустил на лицо серьёзность и предельно строгим голосом ответил:

— К Ородруину.

— Куда? — опешил мужчина.

— В Мордор, — без тени улыбки продолжил Андрей.

— Какой ещё «Мордор»? Ты что несёшь?!

— Кольцо.

— Кольцо? Какое кольцо? — человек в костюме окончательно растерялся и приоткрыл рот.

— Всевластья, — портретист гордо расправил плечи. — Только никому не говори. И вот что, Семёныч… Постереги наш Хоббитон. Мы ещё сюда вернёмся!

С каменной миной эльфийского лорда художник обратился к спутникам:

— Скорее, друзья! «Позади дом, впереди мир!»

Они бодрым шагом двинулись через кладбище, а спустя десять секунд услышали возмущённые крики Семëныча:

— Андрей! Ты совсем больной?! Вернитесь немедленно!

Проигнорировав его требования, гравировщики обогнули мусорные контейнеры и скрылись за густо разросшимися кустами шиповника.

Едва стихла летящая в спины ругань Семëныча, как мужчины сбавили ход, заулыбались и дружно достали курево.

Рядом с ними Никита чувствовал себя свободным и невероятно счастливым.

Вскоре гравёры принялись обсуждать работу; они сыпали непонятными школьнику терминами, называя марки станков, сравнивали рубку мрамора и гранита, спорили, когда лучше пропускать скарпель через мизинец, и чужой разговор парню быстро наскучил.

Утро было безветренным и ясным. Солнце щедро заливало светом старый погост. В густых кронах деревьев щебетали птицы, на памятниках грелись бабочки.

Никита разглядывал ухоженные и заросшие травой могилы, всматривался в фотографии, читал надписи.

— О-па! — сказал Юрий, заметив метущего тропинку дворника.

— Вот те раз! Это же Харря Потный! — обрадовался Андрей. — Чемпион местной сборной по квиддичу! Мы с ним в одном Азкабане чалились.

Внезапно художник сорвался с места и побежал вперёд, грозно размахивая руками. Дворник попытался улизнуть, но гравировщик догнал его большими скачками:

— Отдай метлу, Харря!

— Пусти, дурак! — старик с раскрасневшимся лицом до последнего держался за черенок, однако силы оказались неравны.

Отобрав метлу, Андрей уселся на неё верхом и резво поскакал вдаль. Дворник, не мешкая, бросился в погоню:

— Хватит! Верни! Верни, тебе говорят!

Никита и Юрий ржали, как молодые кони, наблюдая за дерзкой выходкой приятеля.

Выйдя на финишную прямую, Андрей притормозил возле двух сгорбленных старух, мирно бредущих по тропинке в сторону часовни.

— Привет, девочки! До Лысой горы подбросить? — выкрикнул мужчина и ловко обогнул присевших от страха пенсионерок.

Вслед ему полетела ворчливая скрипучая брань:

— Безобразие! Наркоман! Мы будем жаловаться! Куда только охрана смотрит?!

Промчавшись вокруг ближайшей секции погоста, Андрей подрулил к друзьям и слез с метлы:

— Кто-нибудь еще желает прокатиться?

Получив отрицательный ответ, он двинулся навстречу запыхавшемуся, едва ковылявшему дворнику:

— Держи свою волшебную палочку, Харря! Тебе нужно больше тренироваться!

— Дурацкие… у тебя… шутки… — хрипя, ответил старик.

— И анекдоты несмешные! — примирительно поднял руки Андрей. — Зато я жизнь люблю!

— Иди… куда шёл… чёрт полоумный!

Далее Никита стал свидетелем долгих препирательств с пузатым Василичем, который ни в какую не хотел расставаться с генератором.

Мужчины до хрипоты орали друг на друга, изощряясь в оскорблениях и выясняя, кто больше виноват в инциденте с отказным камнем.

Превзойдя оппонента по величине словарного запаса, Андрей добился-таки желаемого и покинул поле брани с чувством выполненного долга.

Юрий остался у третьих ворот ждать машину и оберегать отвоёванное добро от любых вражеских посягательств.

Помня про успешно выклянченный у Димона отгул, художник не спешил возвращаться на работу. Он заглянул в мастерскую, где изготавливали ритуальные оградки и кованые железные кресты, поболтал с тамошними мастерами, а затем повёл Никиту на Новое кладбище.

— Прогуляемся, — предложил Андрей. — Нам нужно «убить» ещё двадцать пять минут.

— Зачем?

— Ровно в одиннадцать пятнадцать Семëныч свалит из конторы.

— Прикольно ты его одурачил!

Портретист криво усмехнулся:

— Отыграется, когда Вавилон приедет. За Юркин косяк всем прилетит конкретный пистон.

— И тебе?

— И мне.

Никита тяжело вздохнул:

— Тут могила отца неподалеку…

— Давай навестим.

Они свернули с центральной аллеи на север.

— Мы с мамой были здесь весной… — парень старался говорить бодро, но ему никак не удавалось скрыть тревогу и грусть. — Она конкретно расстроилась из-за того, что у памятника осыпается пьедестал…

— Сильно покрошился?

— Только по углам. Ещё земля просела и он чуть накренился.

— Плохо. Где заказывали? У центральных ворот?

— Да.

— Ясно. Они льют из бетона с каменной крошкой. Часто экономят: делают не монолит, а пустотелые. Дёшево, но никаких гарантий. Может десять лет простоять, а может и один сезон. Сейчас у них вообще лютый бардак творится, смесь от балды мешают да лепят, как придётся.

— Мама хотела со временем поднакопить денег и поставить нормальный гранит. Посоветуешь, какой лучше? Ну, и по ценам ты, наверное, всё знаешь…

— Знаю, — буркнул Андрей. — В августе хороший камень приедет. Качественный итальянский мрамор и габбро от новых поставщиков. Семёныч клялся, что не подделка, но пока в своих руках не подержу, ничего говорить не стану. Твой отец был врачом?

— Хирургом в областной больнице.

— От чего он умер?

— Машина сбила, — Никита опустил голову. — За рулём какой-то «крутой» оказался. Пьяным ехал, но его быстро отмазали, а нам — ни извинений, ни компенсаций.

— Сочувствую.

— Вот… — подросток указал на серый монумент с небольшой фотографией и скромной табличкой.

Андрей достал из кармана сигареты:

— Ты здорово похож на отца. Ладно, не буду мешать…

Он отошёл в сторону, перелез через ограду заброшенной могилы и присел на лавочку у разлапистой ели.

Никита краем глаза следил за гравировщиком.

Андрей курил, глядя куда-то под ноги и в пустоту. Он сгорбился и теперь казался значительно старше своих лет — серьёзным, многое повидавшим в жизни человеком.

Школьник опустил ладонь на памятник, мысленно обратившись к покойному. Никиту разрывали противоречивые чувства. Одна его часть хотела вернуться в прошлое, где маленький мальчик беззаботно резвился под присмотром любящих родителей. Другая мечтала поскорее вырасти в умного и сильного мужчину, способного за себя постоять.

«Как Андрей…» — мелькнула и обожгла горькая мысль.

Никита быстро прогнал её. Парню было совестно, что он так навязчиво ворвался в жизнь постороннего человека, нагрузил его своими проблемами, не имея возможности обсудить их с кем-то ещё.

Потоптавшись у могилы, школьник подошёл к мужчине и окликнул его по имени. Андрей отозвался не сразу:

— Извини, задумался…

— О чём? — ляпнул Никита и прикусил язык.

Гравировщик ответил почти шёпотом:

— Когда я умру, никто вот так не придёт ко мне. Не будет ни памятника, ни фотографии… Зароют и забудут.

Неожиданно он запел красивым, с лёгкой хрипотцой, голосом:

— Ничего не останется… после меня!

Повисло тягостное молчание.

Андрей бросил на тропинку окурок и встал со скамейки:

— Шабаш! Пора обедать!

— Мы пойдём к Дмитрию Анатольевичу?

— Ага, — широко улыбнулся художник. — В его краснокирпичный «Кремль». Только сначала переоденусь. Надо соответствовать высокому статусу мероприятия.

Глава третья

Железная дверь, ведущая в одноэтажное кирпичное здание у главных ворот кладбища, была распахнута настежь и подпëрта булыжником.

Золотые буквы на чёрной табличке предупреждали, что за порядок на территории отвечает ЧОП «Витязь».

Дмитрий Анатольевич стоял возле крыльца, яростно матерясь в поднесëнный к уху мобильный телефон.

Послав невидимого собеседника по известному адресу, «смотрящий» обвёл суровым взором свои владения и кивнул появившемуся из-за поворота Андрею, который сменил рабочую спецовку на тонкую футболку и светлые брюки.

Никита шёл рядом с художником, опасливо косясь на свору собак, бегавших вдоль автомобильной дороги. В будний день здесь проезжало мало машин и псы прилежно облаивали каждую.

— Наше вам с кисточкой! — шутливо сказал гравировщик, пожимая протянутую бандитом руку. — В Багдаде всё спокойно?

— Если бы… — буркнул Димон. — Какой-то урод носился по пятому сектору с метлой между булок и обматерил двух маразматичек. Они здесь такой хай подняли! Дед их еле выпроводил!

— «А кто, кто это сделал?» — хитро щурясь, Андрей передразнил питерского консьержа Людвига Аристарховича, персонажа популярного скетч-шоу.

Президент подозрительно глянул на собеседника:

— Ты что ли отличился?!

— «Это вы ещё в ракете там не смотрели!» — не выходя из образа, продолжил Андрей.

— Ну ты и клоун новогодний! Предупреждать надо! Я из-за тебя третий пост раком нагнул, они вместе с обходчиками уже час как все сектора прочëсывают.

— Набери им ещё раз. Скажи, пусть усилят бдительность. Из Хоббитона сбежал особо опасный маньяк… Похитил метлу Харри Потного и бензогенератор Василича.

— Слушай, Маляр, лучше уйди в сумрак пока я тебя не искалечил! — беззлобно гаркнул бандит. — У меня тут внезапно дело нарисовалось, так что экскурсия по «Кремлю» отменяется. Позвони вечером, обсудим пару вопросов.

— Без проблем! — лёгкой походкой Андрей взбежал по ступеням и юркнул в душное, сильно прокуренное помещение.

Никита последовал за художником, с непривычки морщась и сдерживая подступившую к горлу тошноту.

Ему казалось, что находиться в подобном месте долго совершенно невозможно.

Днём грязную, вонючую комнату освещало солнце, проникавшее через закрытое решёткой и засиженное мухами окно.

Под потолком висела лампочка с пол литровой банкой вместо плафона. На стене красовался пыльный портрет Ельцина в краповом берете, под ним — старые плакаты с голыми, пышногрудыми моделями.

Рядом с заваленным толстыми журналами и календарями столом приткнулось доверху забитое окурками ведро.

В крутящемся кресле восседал одетый по форме охранник — голубоглазый парень, отдалённо похожий на молодого Марка Хэмилла. Он заполнял какие-то бланки, прихлëбывая чай из высокой кружки.

Между рукомойником и полками с посудой был воткнут широкий обеденный стол, на котором стояли пищевые пластиковые контейнеры, советские суповые тарелки, хлебница, какие-то небольшие ёмкости, пакеты с соком и бутылки минералки.

В углу сидел пожилой чоповец, сосредоточенно разгадывавший сканворд.

На большом, продавленном диване — немом свидетеле многих сексуальных побед — вальяжно развалилась толстая длинноволосая особа в нелепой блузке и короткой юбке.

Девица галдела и хрипло гоготала, перемежая речь двумя матерными словами: первое, как решил Никита, ёмко характеризовало её саму, а второе — то место, куда барышня сильнее всего стремилась попасть.

Когда Андрей переступил порог, она неуклюже поднялась навстречу художнику и бесстыдно повисла у него на шее.

— Андрюшка, я так ждала тебя, ëпта! Где ты, бляха, пропадаешь, красавчик?! Дай чмо-о-окну!

От этой страстной романтической тирады у Никиты глаза полезли из орбит.

Если гравировщики бранились виртуозно, вкладывая душу в каждое слово, и тем вызвали у него восхищение, то страшная, размалëванная дешёвой косметикой бабища показалась школьнику лишь отвратительной пародией на женщину.

Её длинные, покрытые красным лаком ногти впивались в лопатки Андрея, а рот не затыкался ни на минуту.

Из потоков однообразной матерщины Никита узнал, что толстухе скучно, ей не с кем поговорить о наболевшем, но жутко хочется внимания и ласки.

Терпеливо выслушав девицу, портретист сказал сухим, усталым голосом:

— Ладно, Светка, отвали! Я жрать хочу и замотался, как собака!

Он сжал руку молодого охранника, затем также поздоровался с пожилым.

— Я, ëпта, не поняла, а это, что за крендель?! — Светка воинственно уставилась на школьника. — Откуда, бляха, взялся?

— Никита, — кивнул в сторону подростка Андрей.

— Надо бы представиться! — требовательно заявил местный Скайуокер, сверля гостя недобрым взглядом.

Растерявшись, парень промямлил:

— Никита Макаров.

— Да ты, пацан, совсем не в теме?! — с угрозой рявкнул молодой чоповец.

Художник ободряюще улыбнулся школьнику:

— Он с тебя водку требует. Скажи: «А ты меня нанял, чтобы я тебя угощал?!»

— Андрюха, не порти шутку! — беспечно заулыбался Скайуокер.

— Я его привёл, мне и проставляться, — подмигнул Андрей.

— Ну, и где моя чекушка?!

— Хрен тебе! Я же не пьющий, — гравировщик показал собеседнику ладони. — Меня руки кормят, а тебя — задница. Так что сиди на ней да помалкивай! Никита, не тушуйся, иди борщ хлебать!

Пока художник возился с микроволновкой, Светка предприняла вторую попытку завладеть его вниманием.

Андрей улыбался краешками губ, кивал в ответ на её реплики и даже успевал вставлять короткие фразы.

— Света, имей совесть, дай поесть человеку! — не вытерпел пожилой охранник. — Ты весь день в ларьке сидишь, языком молотишь, а он камни по восемьдесят килограммов ворочает!

Седой чоповец пододвинулся к столу и продолжил:

— Как спина-то, Андрей?

— Ничего, Дед, терпимо, — гравировщик положил котлету на кусок хлеба. — Спал сегодня на лавке, вот и результат. Поболит да отпустит.

Толстуха не к месту разразилась гоготом, в привычной хабалистой манере предложив художнику терапевтический массаж с эротическим продолжением.

— У меня сезонный аврал, не до лечебных процедур, — холодно сказал Андрей. — Семёныч нас с Юркой так загрузил, дышать не успеваем.

— Зря ты столько на своём горбу тащишь… — осуждающе покачал головой старик. — Не двужильный ведь, надорвëшься… И никто спасибо не скажет. Молодежь ваша дурака валяет, а на тебя шишки летят.

— И за мной косяки водятся.

— Брось! А то я не знаю, сколько ты пашешь. Дал тебе Семёныч помощника? Полгода как обещаниями кормит.

— Некого. У нас с весны полная неразбериха. Люди приходят и уходят. Одним зарплата маленькая, других нервяк напрягает.

— Правильно. Они о себе думают, а ты о ком? Бомжей кормишь, собак всяких. Мужикам кучу денег раздал…

— Не начинай, Дед. Знаю, что не так живу, неправильно, но по-другому не умею. Руки у меня прямые, а судьба кривая. Рожа грязная, зато совесть чистая.

— Дом тебе нужен, семья. Не мальчик уже по бытовкам ютиться…

— Кому я такой корявый сдался? — задорно улыбнулся Андрей. — Разве что Светке! Пойдёшь, милка, за меня замуж?

Пригорюнившийся Никита в ужасе уставился на художника, не понимая, всерьёз тот говорит или задумал очередную шутку.

— Я, бляха, с тобой куда хошь пойду! — нежно, как ревущий бульдозер, проворковала девица. — Бери, не пожалеешь!

— Видишь, Дед, ещё не всё в моей жизни потеряно! — осклабился гравировщик.

— Главное у мужика, чтобы хер, бляха, вот таким колом стоял! — философски заметила продавщица, тряся согнутой в локте рукой.

— А секса у нас с тобой, Светка, не будет до самой свадьбы, — уверенно сказал Андрей. — Извини, но в этом вопросе я жутко принципиальный.

— Не поняла?! — девица вылупила пустые коровьи глаза.

— Организм у меня такой, несговорчивый, — грустно произнёс художник. — По-всякому пробовал, без штампа в паспорте не встаёт. Есть штамп — пожалуйста, мигом твердеет, как гранит, а налево захочется — ни-ни, словно бабка отшептала.

Скайуокер положил руки на стол, упёрся в них лбом и беззвучно смеялся. Дед прикрыл нижнюю половину лица сканвордом, делая вид, что внимательно его изучает.

Заподозрившая подвох Светка переводила взгляд с одного охранника на другого, пока не заметила улыбающегося Никиту. Это подействовало на девицу, как красная тряпка на быка.

Догадавшись, что её бессовестным образом высмеивают, толстуха рассерженной фурией подлетела к художнику и заорала благим матом, не скупясь на оскорбления.

Высказавшись, она гордо направилась к двери.

— Как стремительно отгорела наша любовь! — громко, с надрывом произнёс Андрей и зачерпнул ложкой наваристый борщ.

— Да пошёл ты, козёл дефективный! — донеслось с улицы. — Голову лечи, урод!

— Наконец-то свалила. Уже не знал, как от неё отделаться! — облегченно выдохнул гравировщик. — Хоть пять минут посидеть по-человечески…

— Радио включить? — спросил молодой чоповец. — По «Культуре» Чайковского транслировали. Второй и Третий фортепианные концерты.

— Андрей, ты попа нашего поблизости не видел? — напрягся старик. — А то прилетит сюда, как в прошлый раз, настроит своё радио «Радонеж», и будем три часа протоиереев ихних слушать.

— Не видел, — честно признался художник.

— Ну, и слава Богу!

— Воистину! — хмыкнул Скайуокер. — Держись, Андрюха! У Светки не язык, а помело, кругом разнесёт, что ты — дурак и импотент.

Гравировщик задумчиво посмотрел на две пустые бутылки из-под элитного алкоголя, украшавшие книжную полку с детективной и приключенческой литературой:

— Знаешь, Степан, есть женщины, для которых всё отдашь, а есть бабы, на которых жалко кондом потратить. У тебя, кстати, лишний не завалялся?

— Выходишь на новый уровень? — заулыбался Скайуокер. — Будешь стрелять не только сигареты, но и резину?