Сказки—малышки

— От кого? От Гоши? Он со вчерашнего дня на диете и боится мышей. Ты бы лучше сходил в деревню, там людям крыша на амбаре нужна, а ты всё с мечом скачешь.

Принц обиделся, но в амбар сходил. Вернулся через три дня, уставший, но довольный. Оказалось, что крыши чинить ему нравится больше, чем махать мечом. Открыл в деревне мастерскую и стал лучшим кровельщиком королевства.

А Маргарита осталась в пещере, и не потому что в плену, а потому что открыла там филиал королевской академии.

Гоша стал завхозом (три головы — идеально для многозадачности), окрестные драконы ходили на курсы хороших манер, а король с королевой приезжали раз в месяц на чай.

Кстати, мыши, которых боялся Гоша, в итоге с ним подружились. Жили у него за ухом и по вечерам рассказывали свежие сплетни.

Вот так и вышло, что страшный дракон стал лучшим завхозом, принц кровельщиком, а принцесса Маргарита ректором. И все были счастливы. А чего ещё надо?

Старый носок

В шкафу на верхней полке лежал носок. Один. Второй потерялся давно, и носок лежал без дела, грустил и пылился.

Звали его Семён.Почему Семён, он и сам не знал, но просто «носок», как-то скучно.

Рядом лежали старая перчатка, шарф с катышками и важная запонка. Запонка всё время фыркала:

— Кому ты нужен. Одинокий. Без пары. Без резинки. Ты не носок, а текстильный отход.

Семён вздыхал. Внизу жили парные носки, они гуляли в ботинках, возвращались уставшие и падали в стирку. Им было весело.

Однажды зимой хозяин полез в шкаф за тёплыми носками. Тёплые были мокрые. Он пошуршал на полке и достал Семёна.

— Пойдёшь сегодня ты. Всё равно под штаниной не видно.

Семёна надели. Сверху ещё один носок, для тепла. Хозяин вышел на улицу, снег хрустел. Семён грел ногу как мог. Оказалось, и без резинки неплохо. И выцветший тоже не страшно. И один носок на что-то годен.

Вечером хозяин вернулся и нашёл в шкафу ещё один одинокий носок. Почти такого же цвета. Положил их вместе.

— Лежите. Может, пригодитесь.

Семён ничего не сказал. Но если бы мог, он бы улыбнулся. Рядом, конечно, не родная пара, но всё-таки не один.

Запонка на полке опять фыркнула. Но Семён её не слушал. Он лежал и думал: «Зря я полгода грустил. Оказывается, и от одного носка бывает тепло».

Правдивый листок

В том самом лесу, где сосны спорили с елями о древности, а муравьи строили свои муравейники, царил особенный информационный хаос.

Новости передавались так, как водится у лесного народа. Кто что услышал краем уха, то, приукрасив втрое, нёс дальше, как горячую шишку.

А самым проворным курьером была, конечно же, Белобокая Сорока.Сорока была птицей яркой, быстрой и очень, очень одинокой.Никто не знал этого, потому что сама она никогда не говорила о себе. Говорила она о других. О том, кто с кем встретился в чаще, кто на кого посмотрел не так, кто где потерял, кто где нашёл. Её новости были как блёстки яркие, но пустые. Лес их ждал, лес их обсуждал, но саму Сороку саму Сороку не ждал никто.Она прилетала и вокруг сразу становилось шумно. Она улетала и её отсутствия никто не замечал.

— Сорока-тараторка, — говорили ей в спину мыши.

— Пустомеля, — вздыхали белки.

— Язык без костей, — хмыкал старый Ворон, поправляя крыло.Сорока делала вид, что не слышит.

Она стрекотала громче, летала быстрее, придумывала новости острее. Но иногда, поздно вечером, когда лес затихал, она сидела на своей ветке и смотрела на звёзды. И думала о том, что если бы она исчезла, никто бы даже не заметил, потому что она не оставляла следа. Только шум.

А лес между тем уставал от её стрекота. Уставал от слухов, которые множились, как грибы после дождя. То Медведь-воевода, по словам Сороки, в берлоге не спит, а тихо плачет от весенней скуки. То семейство Бобров пустило на плотине казино для ондатр. То Ворон-философ свою мудрость не от ума имеет, а оттого, что тайком читает выброшенные людьми глянцевые журналы.Лес вздыхал, нервничал и переругивался. Никто уже не знал, где правда, а где Сорокино враньё.

И вот однажды терпение лопнуло у самого Старого Филина, который жил в сторожевой башне из векового дуба. Филин был стар, мудр и, в отличие от большинства лесных обитателей, умел смотреть не только наружу, но и внутрь.

Вечером, когда Сорока, довольная, раскладывала в гнезде новые «факты» о романе Ящерицы с Солнечным Зайчиком, на краю её жилища возникла массивная тень. Его перья были цвета ночи и пепла, а огромные глаза, похожие на два жёлтых месяца, смотрели прямо в её птичью душу.

Сорока съёжилась. Она ждала окрика, угрозы, может быть, изгнания. Она ко всему была готова, потому что в глубине души, в той самой тихой части, о которой никогда не говорила, она знала: заслужила.Но Филин молчал. Он смотрел на неё долго, очень долго, а потом сказал негромко:

— Ты чего боишься, Сорока?

Она опешила. У неё никто никогда не спрашивал, чего она боится.

— Ничего я не боюсь, — прострекотала она по привычке, но голос дрогнул.

— Боишься, — спокойно сказал Филин. — Все боятся. Я боюсь, что старость отнимет зоркость. Лось боится, что не найдёт сольца. А ты боишься, что если замолчишь, то тебя не станет.

Сорока замерла. Слова попали в цель, и она не знала, как защититься. Её клюв, всегда готовый к стрекоту, вдруг закрылся. И в тишине, которая наступила, она впервые услышала, как громко бьётся её сердце.

— Я — начала она и замолчала.

— Ты талантлива, — сказал Филин. — Быстра. Любопытна. Ты везде суёшь свой блестящий клюв. Но талант без цели — это шум. А шум, даже самый громкий, исчезает бесследно.

— Что же мне делать? — спросила Сорока, и в её голосе впервые не было привычного стрекота. Была тишина, и в этой тишине боль.

— Я назначаю тебя официальным Сборщиком Новостей Прилесья, — сказал Филин. — С завтрашнего утра.

Сорока чуть не взлетела от изумления, но Филин поднял коготь.

— С одним условием. Единственным и нерушимым. Новости будут только правдивыми. Ничего от себя. Никаких «говорят», «кажется», «а может быть». Только проверенные факты. Увидела сама — доложила. Услышала от очевидца значит назови его. Не уверена промолчи.

— А как же тогда интересно? — пискнула Сорока, и в этом писке прозвучала старая привычка.— Бобры построили плотину и что? Это же скучно!

—Правда редко бывает простой, — сказал Филин, и его глаза, казалось, видели ее насквозь.

— Ищи глубину. «Почему бобры построили плотину выше? Из-за паводка или чтобы запустить новую турбину?» Вот это и есть новость.

Он протянул ей коготь. На нём висела маленькая, аккуратная чернильница из желудя и перо, выпавшее из его же крыла.

— Пиши. Каждый вечер жду отчёт. А раз в неделю мы будем выпускать «Правдивый Листок».

Сорока взяла чернильницу и перо. Они были тяжёлыми. Но не весом, ответственностью.

Первые дни были мучительны.

Сорока летала по лесу, и привычка толкала её к самым сочным слухам. Она уже открывала клюв, чтобы выдать очередную сенсацию о Зайце, который якобы но останавливалась. Вспоминала перо Филина. Вспоминала его вопрос: «Чего ты боишься?»И вместо того чтобы стрекотать, она начинала спрашивать.

— Заяц, — говорила она, приземляясь рядом. — Ты куда бежишь?

— Как куда? — удивлялся Заяц. — Домой.

— А почему так быстро?

— Так Лиса за мной гналась! — выпаливал Заяц и, не дожидаясь нового вопроса, уносился прочь.Сорока летела к Лисе.

— Лиса, ты за Зайцем гналась?

— Я? — Лиса была возмущена. — Да он сам выскочил из-под носа, я и испугалась! У меня там нора, понимаешь? Свежевырытая!

— А зачем ты нору вырыла?

Лиса помялась, отвела глаза.

— Спина болит, — сказала она наконец тихо. — На солнышко надо выходить по утрам, прогревать. А пень, где я раньше сидела, сгнил. Вот и рою у восточной опушки.

Сорока записала это в чернильницу. И вдруг поняла, что впервые в жизни видит Лису не как «хитрую», а как больную. Уставшую. Просто Лису, у которой болит спина и которая хочет на солнышко.

В тот вечер она сидела над своим отчётом и писала долго, и не потому, что не знала, как, а потому, что впервые задумывалась над каждым словом. Ей казалось, что от этих слов теперь зависит что-то важное. Что если она ошибётся, то Лису снова назовут хитрой и будут бояться. А если напишет правду, может быть, кто-то поможет.

Она написала: «Лиса вырыла нору у восточной опушки не для охоты, а чтобы лечить больную спину на утреннем солнце. Нуждается в помощи Барсука-костоправа».Первый выпуск «Правдивого Листка» Филин зачитывал вслух при общем сборе. Лес замер.Рубрика «Происшествия»: «Вчера, в 14:00, на тропе у старого вяза произошло падение сколопендры. Причина — спешка. Пострадавшая отделалась испугом, помощь не требовалась. Очевидец — Улитка Антонина».

Лес задумался. Оказывается, сколопендры тоже падают. Их стало чуточку жаль.

Рубрика «Экономика»: «Семейство Белок заготовило на 15% меньше орехов из-за неурожая в восточной дубраве. Предлагают обменять излишки грибов на орехи у Мышиного клана. Переговоры ведутся».

И тут же Мышиная делегация отправилась к дуплу Белок. Началась честная торговля.

Рубрика «Культура»: «Ворон-философ не собирает блестяшки из жадности. Он изучает отражение мира в разных поверхностях. Приглашает всех на лекцию "Искривление реальности в выпуклых поверхностях" в полнолуние».

Лес устыдился. И на лекцию пришло рекордное количество зверей и птиц.

Но больше всего задела история про Лису. Барсук-костоправ, прочитав заметку, пришёл к ней сам, без приглашения. Осмотрел, наложил согревающие глины, велел приходить каждое утро.

— Чего ж ты раньше не сказала? — ворчал он. — Сколько лет тебя за хитрую считали, а ты просто спиной маялась.

Лиса молчала, а потом заплакала. Впервые за много лет её никто не боялся. Её пожалели. И это было так неожиданно и так больно-сладко, что она не могла вымолвить ни слова.

Сорока, которая сидела неподалёку, видела это. И в её груди что-то перевернулось. Она вдруг поняла, что её слова не просто «стрекот», что они могут лечить, могут соединять. Могут делать лес настоящим.

С тех пор Сорока изменилась. Не сразу, не в один день. Привычка к громким новостям ещё долго шептала ей на ухо сладкие, сочные слухи. Но каждый раз, когда она открывала клюв, чтобы выдать очередную сенсацию, она вспоминала Лису. Её слёзы. Барсука, который пришёл, потому что узнал правду.И она закрывала клюв и летела проверять.

Лес изменился вместе с ней. Он не стал тихим и скучным. Он стал осознанным. Теперь здесь знали не «что говорят», а что происходит. И это знание помогало жить, договариваться и даже любить этот лес чуточку больше.

А Сорока, теперь её почтительно звали Вестуньей, обнаружила удивительную вещь правда оказалась куда интереснее выдумки. Она была сложной, многогранной и глубокой. И чем больше Сорока погружалась в неё, тем меньше ей хотелось возвращаться к старому.

Однажды вечером она сидела на своей ветке и перечитывала старые выпуски «Правдивого Листка». Рядом бесшумно опустился Филин.

— Ты хорошо работаешь, Вестунья, — сказал он.

Сорока помолчала, а потом спросила то, что давно хотела спросить:

— Ты ведь знал. Знал, что я что я просто боялась исчезнуть. Почему ты не прогнал меня? Почему дал шанс?

Филин посмотрел на неё своими жёлтыми глазами. И ответил:

— Потому что страх не лечится изгнанием. Он лечится делом. Ты хотела, чтобы тебя замечали. Теперь тебя замечают, потому что ты сделала себя заметной. Не шумом, а пользой.

Он помолчал.

— И ещё. Ты не просто собираешь новости. Ты учишь лес видеть друг друга. А это, пожалуй, самое трудное и самое важное дело.

Сорока смотрела на звёзды. Впервые в жизни она не чувствовала себя одинокой. Внизу, в лесу, кто-то спал, кто-то работал, кто-то готовился к завтрашнему дню.И все они, она знала это, теперь чуть лучше понимали друг друга. Потому что она, Сорока-тараторка, когда-то очень одинокая птица, научилась не стрекотать, а спрашивать. И не пересказывать, а понимать.

Прошёл год. «Правдивый Листок» стал главной новостью леса, но не той, что будоражит и пугает, а той, что собирает и успокаивает. Сорока больше не боялась, что её не заметят. Её замечали каждый день, когда она пролетала над опушкой, и звери кричали ей:

— Вестунья! А у нас новость! Хорошая! Записывай!И она записывала, потому что хорошие новости тоже важны. Может быть, даже важнее, чем громкие.

А старый Филин сидел в своём дубе и читал свежие выпуски. Его жёлтые глаза светились тихим, довольным светом.

— Молодец, Сорока, — шептал он иногда. — Научилась слушать. А это труднее, чем говорить.

Вот и сказке конец. А кто понял тот знает, что иногда тот, кто громче всех кричит, просто боится, что его не услышат. И вместо того чтобы прогнать его, можно дать ему дело. Настоящее. Такое, где его голос принесёт пользу.И тогда крик станет речью, шум, смыслом, а одинокая птица, найдёт своё место в лесу.

А ещё, правда редко бывает простой. Но если потратить время и силы, чтобы докопаться до неё, она может изменить всё. Не только лес. Но и того, кто её ищет.«Слышал» — не аргумент. «Видел» — начало диалога. А «понял» — это уже дружба.

Неправильная принцесса

В одном королевстве, где речка делала петлю, а ивы купали ветки прямо в воде, жила принцесса. Звали её Ася. А все потому, что король с королевой любили короткие имена. И короткие разговоры. И короткие церемонии.

Ася была принцессой неправильной. На балах скучала, короны носила набекрень, а однажды явилась на королевский завтрак в резиновых сапогах. Королева ахнула, король подавился булочкой.

— Ну что вы, — сказала Ася. — Я на пруд ходила, лягушек слушать.

— Лягушек? — переспросила королева. — Принцессы не слушают лягушек. Принцессы слушают арфу.

— Арфа хорошая, — согласилась Ася. — Но как по мне, лягушки лучше.

Король с королевой переглянулись и решили дочь не торопить. Молодая ещё, образумится.

Время шло. Соседние принцы стали присылать портреты, букеты и целые подносы с пирожными. Ася пирожные ела, портреты в курятнике развешивали, уж больно курам они нравились, а принцам отвечала коротко: «Спасибо, я подумаю».

Один принц, самый настойчивый, приехал сам. Высокий, в ботфортах, при шпаге. Вышел из кареты и сразу заявил:

— Я проскакал три дня, чтобы просить вашей руки.

— Вы устали, наверное, — сказала Ася. — Хотите чаю?

Принц растерялся. Он ожидал трепета, а тут чай.

— Я вообще-то подвиг совершил, — напомнил он.

— Молодец, — сказала Ася. — Вам с мятой или с чабрецом?

Принц обиделся и уехал. Королева всплеснула руками, король вздохнул и пошёл рубить дрова, он всегда рубил дрова, когда нервничал. Ася же налила чаю себе, села на крыльцо и стала смотреть, как ветер гоняет облака.

И тут случилось странное. К воротам подошёл человек. Без кареты, без герба, без шпаги. В руках держал скрипку. Одет просто, но чисто. Поклонился и говорит:

— Я не принц. Я музыкант. Хожу по дорогам, играю. Увидел ваш сад и подумал, что такому саду нужна музыка.

— И сыграйте, — сказала Ася.

Музыкант поднял скрипку и заиграл. Да так, что ивы притихли, речка замедлилась, а лягушки замолчали. Ася слушала и впервые не знала, что сказать.

— Как вас зовут? — спросила она, когда музыка стихла.

— Глеб.

— Короткое имя, — заметила Ася. — Это хорошо. Я Ася. Будете у нас на ужин?

Король с королевой, конечно, удивились. Но король сказал: «Скрипка — это вам не шпага». А королева добавила: «И не ботфорты». И все сели ужинать.

Через год в королевстве играли свадьбу. На воротах висела табличка: «Принцев просьба не беспокоить. У нас своя музыка». Короны на Асе не было, она забыла её надеть. Зато на плече сидела лягушка. Лягушку звали Фаина. Она тоже была счастлива.

А Глеб и Ася жили долго. Им хватало. Чая на двоих. Музыки на вечер. И коротких разговоров на всю жизнь.

Словарь

В старой библиотеке на дальней полке стоял словарь. Большой, потрёпанный, в коричневом переплёте. Страницы пожелтели, корешок потрескался. Рядом теснились атлас автодорог и учебник по сопромату.

Словарь помнил времена, когда его брали каждый день. Девочка в очках искала слово «искусство». Мальчик с конопушками проверял ударение в слове «щавель». Студент в шарфе выписывал значения и шевелил губами. Теперь тишина. На столе лежит телефон, а словарь пылится.

Однажды пришёл мальчик, лет семи. Сел за стол, раскрыл тетрадку. Пыхтел, грыз карандаш. Потом подошёл к полке и посмотрел на словарь. У словаря внутри ёкнуло, и буквы зашептались наперебой: «Неужто достанет Неужто меня». Достал. Открыл на букве «Д», долго водил пальцем.

«Друг — это когда вы с кем-то нужны друг другу. Когда он тебе верит, а ты веришь ему».

Мальчик переписал в тетрадку и ушёл.

Словарь так и остался раскрытым. Ему было хорошо, даже не потому что его достали, а потому что помог.

Через день мальчик пришёл снова. Искал слово «верность». Потом «честность». Потом «забота». Словарь открывал страницы навстречу, ему казалось, он дышит.

— Ты чего сияешь? — спросил атлас.

— Я нужен, — ответил словарь. — Мальчик ищет важные слова.

— Меня в прошлом году доставали, — сказал атлас. — Дорогу в Крым искали, а потом навигатор купили.

— А меня вообще никогда не брали, — вздохнул учебник по сопромату.

Мальчик ходил всё лето. Выводил в тетрадке слова, то и дело лез в словарь и беззвучно шевелил губами. Иногда засыпал за столом, уткнувшись в страницу. Словарю казалось, он баюкает его словами.

В конце августа мальчик пришёл попрощаться.

— Я уезжаю Но я дописал. Хочешь послушать?

Он открыл тетрадку и начал читать рассказ про мальчика и пса. Как дружили, терялись и снова находились. Там были слова «верность», «забота» и «радость». Все, что нашлись в словаре.

Мальчик закрыл тетрадку, вернул словарь на полку и ушёл.

Словарь больше не грустил. Он понял, что быть нужным — это не когда тебя каждый день берут в руки, а когда твои слова становятся чьей-то историей. Пусть одной. Пусть на одно лето. Но без тебя история была бы другой.

Правильная лень

Жила-была Лень. Не страшная, не злая, а такая мягкая. Пушистая, как старый плед. Тёплая, как прогретая солнцем подушка. И очень, очень убедительная.

Приходила она к людям тихо, без стука. Садилась рядышком и начинала нашёптывать:

— Ну куда ты собрался? На улице ветер, а тут так уютно. Полежи ещё чуть-чуть. Успеешь. Завтра. Или послезавтра.

И люди верили, откладывая свои дела. Оставались под одеялом, а Лень сидела рядом и мурлыкала, как сытая кошка.

Но однажды пришла Лень к одному старику. Он жил один в маленьком доме на краю деревни. Лень устроилась у него на плече и завела свою обычную песню:

— Не ходи сегодня за дровами, холодно. Не чини забор, всё равно ветер сломает. Посиди, отдохни

Старик послушал-послушал, а потом говорит:

— Хорошо. Я посижу. Только сначала три дела сделаю. А ты пока чай попей.

Лень удивилась, но согласилась. Старик вышел, принёс дров, починил забор, сходил к соседке, помог ей воды натаскать. Вернулся через час, весёлый, румяный.

— Ну вот, — говорит. — Теперь можно и посидеть.

Сели они пить чай. Лень молчит, дуется, потому что чай старик пил не просто так, а с чувством. Смотрел в окно, улыбался, гладил кота. И Лень вдруг почувствовала себя лишней.

На следующий день всё повторилось. Старик сначала делал дела, а потом садился отдыхать с чистым сердцем. И Лень заметила странную вещь, что после работы отдых был совсем другим. Глубоким, вкусным, честным. А она сама при таком отдыхе становилась не нужна.

— Так нечестно, — обиделась Лень. — Ты меня обманываешь.

— Ничуть, — ответил старик. — Ты хорошая. Только приходить должна после дела, а не вместо него. Тогда ты — награда. А иначе ловушка.

Лень задумалась. Она никогда не думала о себе как о награде. Ей это понравилось.

С тех пор Лень приходит к людям по-другому. Сначала шепчет: «Сделай дело, а я подожду. И когда закончишь, я тебя обниму так, что все косточки обрадуются».

И люди стали её слушаться. Делали дела, а потом с чистой совестью ленились. И это была самая правильная лень на свете.

Дядя Свет

В одном городе, на оживлённом перекрёстке, стоял светофор. Звали его дядя Свет. Работал он честно. Красный — стой, зелёный — иди. Никакой самодеятельности.

Но с недавних пор он загрустил. Машины проскакивали на жёлтый, гудели на красный, пешеходы шли, уткнувшись в телефоны. Никто на него не смотрел, все спешили.

Дядя Свет обиделся.

— Раз я не нужен никому, тогда погасну, — решил он.

И погас.

Сначала водители растерялись. Кто-то гудел, кто-то кричал. Две машины стукнулись бамперами. Троллейбус застыл посреди дороги. Маленькая собачка выскочила на проезжую часть, за ней хозяйка, за хозяйкой велосипедист. Велосипедист упал в лужу. Собачка съела чьи-то пирожки. Хозяйка заплакала. Перекрёсток замер.

Дядя Свет смотрел на это сверху и вздыхал. Жалко ему было всех, и собачку, и хозяйку, и велосипедиста. Но особенно жалко перекрёсток, он-то ни в чём не виноват.

Тут к столбу подошёл мальчик лет шести, в кепке набок. Посмотрел вверх.

— Дядя Свет, ты чего погас? Заболел?

Светофор молчал.

— Ты не болей. Без тебя плохо. Мама говорит, только на зелёный переходить, а зелёного нет. Я стою и боюсь.

Дядя Свет послушал, подумал и зажёгся. Сначала красным. Потом жёлтым. Потом зелёным. Мальчик заулыбался, махнул рукой и перебежал дорогу. За ним старушка с сумкой. За ней мужчина с портфелем. За мужчиной все остальные.

Машины притормозили. Водители переглянулись. И всё понемногу наладилось.

Дядя Свет до сих пор стоит на том перекрёстке. Иногда мигает жёлтым чуть дольше. Так он проверяет, помнят ли люди, как дорогу переходить. Почти все помнят. А кто забыл, тому напоминает мальчик в кепке. Он теперь всегда ждёт зелёного. Потому что порядок сам по себе не держится. Его держат те, кому не всё равно.

Фарфоровая кукла

В одном доме, на высокой полке, жила фарфоровая кукла. У неё были золотые локоны, платье в горошек и глаза, которые никогда не закрывались. Каждое утро на неё падал солнечный луч, и кукла в нём блестела, как маленькая драгоценность.

С полки её не снимали, берегли. Девочка Маша иногда подходила, вставала на цыпочки и говорила:

— Какая ты красивая. Жалко, что с тобой нельзя играть.

И кукла стояла. День. Месяц. Год. Она была слишком хрупкой для объятий, слишком нарядной для чаепитий с плюшевым медведем. Её жизнь была долгой, спокойной и пустой.

Однажды ночью, когда все спали, кукла впервые задумалась, что лучше - вечно блестеть на полке или однажды быть снятой за руку, но рискнуть треснуть?

Она посмотрела вниз. Там, на ковре, сидел старый плюшевый заяц с оторванным ухом. Маша таскала его везде и в сад, и в лужу, и спать клала под подушку. Он был мятый, заштопанный, пах земляникой и дождём.

Кукла тихо позвала его:

— Заяц, а это не страшно? Быть любимым?

— Очень страшно, — прошептал заяц, дёрнув оторванным ухом. — Но больше счастливо.

Утром кукла сама качнулась на полке впервые в жизни и упала прямо в руки подбежавшей Маши. От удара на фарфоровой щеке пошла тонкая, как волосок, трещинка.

Маша ахнула, но куклу не поставила обратно. Прижала к себе и понесла пить чай с медведем и зайцем.

Трещинка на щеке осталась, но теперь, когда луч падал на куклу, она не просто блестела. Она светилась, потому что у неё началась жизнь. Своя жизнь.

И пахла она теперь земляникой. Чуть-чуть.

Ржавый гвоздь

В стене старого сарая жил Гвоздь. Ржавый, кривой, всеми забытый. Когда-то на нём висела уздечка, потом просто верёвка, а потом и верёвка сгнила. Гвоздь остался один. Торчал из доски и поскрипывал на ветру.